Спорынья Пекарня голодных Это случится с вами после прочтения. Вы будете вздрагивать от каждого шороха на кухне. Вы начнете бояться запаха свежего хлеба. Эта история произошла на самом деле — в Екатеринбурге, на бывшем хлебозаводе имени Крупской, в августе 2024 года. То, что вы только что прочитали, заставит вас оглядываться в темноте и проверять замки. Но дальше вас ждут ещё более страшные события: другие заброшенные здания, другая еда, другие люди, которые уже никогда не смогут смотреть на ужин без содрогания. Вы будете читать и понимать — это не вымысел. Это предупреждение.
Вступление
Мука пахла смертью, но они приняли этот запах за сладость запустения. Пять друзей, пять билетов в один конец. Хлебозавод имени Крупской закрылся десять лет назад, но его подвалы хранили не только гнилые мешки с зерном. Они хранили спящую столетиями спорынью — грибок, который ждал тепла крови. Первый укус собственной руки всегда кажется случайностью. Второй — уже голодом.
Часть первая. Пыль и басы
Глава 1. Последняя пятница лета
Август подыхал медленно, как загнанный зверь. Над Екатеринбургом висело липкое, болотного цвета небо, и даже в девять вечера воздух оставался тяжелым — ни движения, ни ветра, ни надежды на грозу.
Артем Соболев стоял у разбитого окна заброшенного цеха и смотрел на западную окраину. Город там кончался резко, словно ножом отрезанный: сначала ржавые гаражи, потом пустырь с высохшим бурьяном, а дальше — черные лоскутья леса. Хлебозавод имени Крупской возвышался посреди этого ничто, как остов гигантского корабля, севшего на мель.
— Ну что, красавчик, завис? — Лена хлопнула его по спине ладонью, пахнущей дешевым табаком и яблочным гелем для душа. — Или отключаемся?
Артем мотнул головой, отгоняя странное оцепенение. Ему показалось, что стены цеха дышат — медленно, с хрипом, как больные легкие. Показалось, конечно. Здание стояло глухо, заколоченное с девяностых, и единственными живыми здесь были крысы да подростки с баллончиками краски.
— Отключаем, — сказал он. — Диман, саунд готов?
Диман — сутулый парень в бескозырке с логотипом «Ленинград» — сидел на корточках у самодельной колонки, собранной из автомобильного динамика и китайского усилителя. Генератор он притащил на тележке от супермаркета, проехав три остановки. Генератор тарахтел, как старый трактор, но свет давал.
— Чик-чирик, я в домике, — буркнул Диман, втыкая флешку. — Треклист убойный. Жесткое техно до пяти утра.
Лена щелкнула зажигалкой, подожгла фитиль коптилки — нормальных ламп у них не было, только свечи, фонарики и автомобильная оптика от разбитой «Нивы». Пламя выхватило из темноты лица остальных.
Илья, бывший однокурсник Артема по университету, стоял в проеме двери, вцепившись в лямку рюкзака. Он всегда выглядел как мальчик из хорошей семьи, случайно попавший на свалку: белая футболка, аккуратные джинсы, часы с хронографом. Сейчас его бледное лицо светилось в темноте, как навигационный знак.
— Слушайте, а безопасно здесь? — спросил Илья. — Мне мама говорила, что там, в подвалах, до сих пор мышеяд лежит.
— Какой мышеяд? — Лена засмеялась, выдохнула дым в потолок. — Илюша, какой в двадцать третьем веке мышеяд? Тут консервы советские лежат, хлебопечки да химия. Максимум — крысиный помет.
— И асбест, — добавил Диман. — Но я маску взял. Одну на всех.
— Щедро, — хмыкнул Артем.
Второй рукой Лена обнимала Алину — свою младшую сестру, которой едва стукнуло двадцать. Алина работала в кофейне на Вайнера, писала стихи в телеграм-канал и считала себя «девочкой-бунтаркой без тормозов». На ней была надета короткая кожаная куртка, хотя на улице пекло, а на губах — черная помада, въевшаяся в трещины.
— Я нашла подвал, — сказала Алина без предисловий. — Там лестница за старыми стеллажами. Пол кирпичный, сухой. И пахнет… интересно.
— Чем интересно? — спросил Илья напряженно.
— Теплым хлебом, — Алина зажмурилась, словно припоминая. — Слышите? Сладковатый такой дух. Как в детстве у бабушки.
Артем прислушался. Сначала он ничего не уловил, кроме сырости, ржавчины и химикатов, которыми когда-то травили тараканов. Но потом — да, едва уловимо, из-под земли — потянуло дрожжами, сахарной глазурью, теплой корочкой. Так пахло в его памяти утро, когда мать доставала из печи каравай.
— Галлюцинации, — сказал Диман. — Или соседний дом печет. Завод-то закрыт.
— Завод закрыт, — эхом повторила Алина. — Но печи не остыли.
Она сказала это таким тихим, спокойным голосом, что у Артема затылок сжало холодной ладонью. Он посмотрел на Илью — тот заметно побледнел еще сильнее.
— Кончай с мистикой, — твердо сказал Артем. — Лена, включай свет. Диман, давай уже басы. Мы собрались не философствовать, а танцевать.
Генератор чихнул, всхлипнул и выдал полную мощность. Ритм — тяжелый, низкочастотный, как сердцебиение гигантского зверя — ударил в стены, поднял с цементного пола вековую пыль. Лена выключила фонарик. В темноте загорелись только свечи и автомобильная фара, направленная в потолок, отбрасывающая на своды цеха гигантские тени.
Илья достал из рюкзака трехлитровую банку с компотом собственного приготовления и пакет с бутербродами.
— Я подумал, раз уж рейв, то с закуской, — виновато сказал он.
— Молодец, Илюха, — Лена чмокнула его в щеку. — Мамин сынок, а соображаешь.
— Подождите, — Алина дернула сестру за рукав. — Пойдем сперва посмотрим подвал. Пока никого нет. Ну, пожалуйста! Там такой вайб… Вы не представляете.
Диман выругался матом, но выключил музыку. В наступившей тишине — неестественной, вакуумной — Артем услышал, как за стенами воют бродячие собаки. Обычный звук для окраины. Но сегодня в этом вое слышалось что-то предупреждающее — как сирена перед бомбежкой.
«Пойдем, пойдем, — подумал он, ведя друзей по проходу между бетонными блоками. — Всего лишь посмотрим».
Он не знал тогда, что слово «посмотрим» станет их эпиграфом к аду.
Глава 2. Хлеб из мертвых зерен
Лестница в подвал оказалась узкой — плечи цеплялись за стены, выложенные красным кирпичом девятнадцатого века. Илья поскользнулся на второй ступени и чуть не улетел вниз, но Артем успел схватить его за капюшон.
— Трусишка, — шепнула Алина, проходя мимо.
— Не трусишка, а предусмотрительный, — огрызнулся Илья, но голос его дрожал.
Ступени кончились. Они оказались в большом подземелье с низкими сводами — старый склад, где когда-то хранили мешки с ржаной и пшеничной мукой. Вдоль стен стояли деревянные стеллажи, прогнившие почти до трухи. На них — кучи тряпья, пустые ящики, заплесневелые корочки, бумажные кульки с надписью «ГОСТ 26791-85».
— Вот это да, — Лена присвистнула. — Нетронутый скелет империи.
Диман навел на стеллажи фонарик. Луч высветил штабели мешков — серых, в белесых разводах, перевязанных бечевкой. Мешки стояли на деревянных паллетах, и на некоторых еще сохранились чернильные штампы: «Сорт: высший. Вес нетто: 50 кг. Дата изготовления: 05.1991».
— Май девяносто первого, — прочитал вслух Артем. — За три месяца до путча. Они уже знали, что все рухнет, и забили склады по самый потолок.
— И простояли тридцать два года, — добавил Илья. — Мука столько не живет. Там должны быть жуки, клещи, плесень…
— И спорынья? — спросила Алина со странной улыбкой. — Знаешь, в средние века от спорыньи люди сходили с ума. Кричали, корчились, думали, что их тела горят изнутри. А еще — грызли свои пальцы. Потому что грибок в зерне ржи выделяет эрготизин. Тот же ЛСД, только в десять раз мощнее и с гарантированным летальным исходом.
Илья попятился к лестнице.
— Ты откуда знаешь?
— Я интересуюсь, — пожала плечами Алина. — В кофейне скучно. Читаю в интернете про яды и токсины для самообразования.
— Она блефует, — Лена толкнула сестру в плечо. — Алина у нас любит устрашать. Ну что, мужики, показывайте, что у вас в рюкзаках. Илья, давай свои бутерброды, а мы тут что-нибудь на скорую руку соорудим.
— Из чего? — спросил Диман.
— Мука есть, — Лена указала на мешки. — Вода из-под крана на первом этаже работает — я проверяла, когда ходила искать туалет. Соль в пакетиках из «Кухни на районе». Масла нет, но и так прожарим на сухой сковородке. Она у меня в бауле.
— Ты с собой сковородку притащила? — Артем рассмеялся, хотя смех вышел нервным.
— Я женщина практичная. В отличие от некоторых.
Лена ловко вскрыла мешок, разрезав бечевку ключами. Из разреза хлынула мука — белая, мелкая, абсолютно свежая на вид. Она пахла не кислым и не затхлым, а именно той самой сладостью, которую уловила Алина. Теплой, живой.
— Смотрите, — Илья поднес фонарик ближе к мешку. — Там вкрапления.
Артем наклонился. На фоне белой муки выделялись мелкие фиолетово-черные точки, словно кто-то раскрошил в муку цветные карандаши. Точки были твердыми, похожими на крошечные рожки.
— Склероции, — выдохнула Алина. — Это же спорынья. Claviceps purpurea. Мать честная, они настоящие.
— Точно, — подтвердил Диман, который учился на биофаке, пока не бросил на втором курсе. — Это же рожки спорыньи. Они в зерне образуются, когда грибок заражает колос. В девяностом году на уральских полях была эпидемия. Все забыли, потому что потом навалилось… развал, голод, дефолт.
— И муку не выбросили, — закончил Артем. — Затарили в мешки и заперли на тридцать лет.
— А споры живы, — Алина взяла одну черную крупинку пальцами, растерла в пыль. — Грибки — они терпеливые. Могут спать столетиями. Просыпаются от тепла, влаги… и от человеческого тела.
Тишина повисла такая плотная, что слышно было, как генератор гудит наверху сквозь перекрытия.
— Так, — Лена решительно отобрала у сестры крупинки. — А ну хватит запугивать народ. Мы будем печь лепешки. Если не хотите — ваше дело. Но я хочу жрать как волк, потому что с утра ничего не ела.
— Я тоже, — неожиданно сказал Диман.
— И я, — добавила Алина.
Артем посмотрел на Илью. Тот колебался — лицо его было болезненно-белым, губы сжаты в нитку. Он смотрел на мешки так, будто видел под мешковиной живые, дышащие легкие.
— Илья, — мягко сказал Артем. — Не хочешь — не ешь. У тебя же компот есть и бутерброды с сыром.
— Сыр плавленый, — поправил Илья. — Он в такую жару уже, наверное, испортился.
— Ну вот видишь. А лепешки из старой муки — это историческая реконструкция. Как на фестивале «Времена и эпохи».
Илья через силу улыбнулся.
— Ладно. Уговорил. Один кусочек. Для опыта.
Лена смешала муку с водой из найденной где-то в цеху алюминиевой фляги. Тесто получилось тугое, но податливое, с характерным запахом сдобы. Она раскатала его на разделочной доске — Илья притащил и доску, и скалку, и даже силиконовую лопатку — и нарезала на неровные квадраты.
— Сковородка на газовой горелке? — спросил Диман.
— У нас нет газа, — отозвался Артем. — Только генератор для колонок. Но можно на костре из деревяшек.
— Какие деревяшки? Вокруг бетон.
— Стеллажи. Дерево старое, сухое. Сгорит отлично.
Они разломали прогнившие паллеты, сложили из них подобие очага прямо в подвале, прямо у кирпичной стены с выщербленной кладкой. Лена поставила сковородку на кирпичи, и Артем поджег щепки зажигалкой. Древесина занялась быстро, с веселым треском, выхватывая из темноты их лица — грязноватые, взволнованные, почти красивые в этом дикарском свете.
Тесто шипело, пузырилось, покрывалось румяной корочкой. Запах поплыл по подвалу — густой, маслянистый, дурманящий. Артем почувствовал, как у него выделяется слюна и начинает кружиться голова.
— Готово, — Лена подцепила лепешку лопаткой, положила на картонку от пачки сигарет. — Первая твоя, капитан.
Артем взял лепешку. Она была горячей, почти обжигающей пальцы. Он отломил краешек — в разрезе тесто оказалось пористым, с мелкими фиолетовыми точками, которые расплавились и размазались внутри, как фиолетовый джем.
— За хлеб наш насущный, — сказал он и отправил кусок в рот.
Горячо. Солоновато. Сладко, с горчинкой. И сразу — странное ощущение в горле, будто по пищеводу пробежала искра, сухая и холодная.
— Ну? — спросила Лена нетерпеливо.
— Вкусно, — ответил Артем. — Странно вкусно. Как будто… я это уже ел. Не помню где. Во сне.
Они ели молча — жадно, торопливо, отламывая горячие куски прямо пальцами, макая в соль, принесенную в бумажных пакетиках из кофейни Алины. Даже Илья сломал свою лепешку пополам и съел сначала одну половину, потом другую.
Алина откусила последний кусок и вдруг замерла с открытым ртом.
— Слышите? — шепнула она.
— Что? — спросил Диман с полным ртом.
— Тишина. Генератор заглох.
Артем поднял голову. Действительно. Гулкий, спасительный тарахт генератора прекратился, сменившись абсолютной, жирной тишиной. В ней слышно было, как потрескивают угли в очаге, как где-то наверху гуляет сквозняк по пустым цехам — и как что-то скребется в стенах.
— Топливо кончилось, — сказал Илья. — Я же говорил, хватит на три часа, не больше.
— Иди запусти снова, — Лена толкнула Димана. — Там канистра запасная у входа.
Диман встал, кивнул, пошел к лестнице. Шаг, второй, третий. На четвертом он остановился.
— Эй, — его голос сел. — А где лестница?
Они обернулись. Узкий проход между стеллажами, который вел к подъему, теперь был завален. Кирпич. Целая стена из старого, битого красного кирпича громоздилась до самого свода, и никакого просвета за ней не угадывалось.
— Кто это сделал? — спросил Илья тонким голосом.
— Никто, — ответил Артем, вставая. — Эта стена была здесь всегда. Мы просто не заметили.
Но он врал. Потому что он помнил — еще полчаса назад на этом месте был пустой проход.
И еще он помнил — и сейчас память эта была острее, ярче, больнее любого воспоминания — что та лепешка была вкуснее всего, что он пробовал в жизни. И ему хотелось еще.
Часть вторая. Пиршество плоти
Глава 3. Фиолетовый рассвет
Они проспали несколько часов — или не проспали, а провалились в странное, липкое забытье, похожее на сон под наркозом. Артем очнулся на холодном кирпичном полу с одной мыслью: у него болят пальцы правой руки. Боль была острой, пульсирующей, как при глубоком порезе.
Он поднес руку к свету — догорающие угли еще давали тусклое багровое свечение. Пальцы были на месте. Но ногти… ногти на указательном и среднем почернели, словно обуглились, и под ними проступала фиолетовая сетка сосудов, которая пульсировала в такт сердцу.
— Артем, — Лена сидела к нему спиной, обхватив колени. — Ты проснулся. Посмотри на Алину.
Алина лежала в углу, свернувшись калачиком, и что-то шептала. Ее лицо — Артем подполз ближе — было спокойным, даже умиротворенным, но на лбу вздулась синяя вена, пульсировавшая в странном ритме: три удара, пауза, три удара. Глаза были открыты, но зрачки — расширены до предела, и радужка вместо карей стала бледно-фиолетовой.
— Диман и Илья? — спросил Артем.
— Илья у лестницы. Сидит, смотрит на кирпичи и плачет. Не прекращая. Уже два часа.
— Два часа?
— Да. Мы провалялись примерно три. Я проснулась первой. Хотела вызвать помощь… телефоны не работают.
— Не работают?
— Смотри, — Лена протянула свой айфон. Экран горел, но вместо полосок сети — «Нет службы». Не просто ноль, а прочерк, будто сотовые вышки исчезли с лица земли.
Артем достал свой — та же картина. Он попробовал набрать 112 — тишина.
— Генератор? — спросил он.
— Я попыталась запустить. Солярка есть. Но генератор не заводится. Не щелкает даже. Как будто…
— Что?
— Как будто внутри что-то сгнило за ночь.
Он поднялся на ноги — голова закружилась, в глазах поплыли фиолетовые круги. Стены подвала словно бы дышали, кирпичи расширялись и сжимались, как ребра исполинского зверя.
Илья сидел у завала, прижавшись лбом к самому крупному кирпичу, и мелко трясся. Он не плакал — слезы текли сами по себе, бесшумно, непрерывно, и на футболке уже расплылось мокрое пятно.
— Илья, — Артем опустился рядом. — Илья, слышишь меня?
Илья поднял лицо. Его глаза были красными, но взгляд — остекленевший, пустой. Рот приоткрыт, и из него свисала тонкая нитка слюны.
— Она говорит, — прошептал Илья, не двигая губами.
— Кто говорит?
— Мука. Она говорит со мной. Из кирпичей. Она говорит, что мы не должны были… не должны были приходить. Теперь мы часть. Часть хлеба.
Артем потер лицо ладонями. Пальцы пахли ржаным тестом и еще чем-то — металлическим, сладковатым. Запах крови.
— Диман! — крикнул он в темноту. — Диман, ты где?
Сначала тишина. Потом из-за дальнего стеллажа — шорох. И шаги. Тяжелые, неловкие, словно Диман забыл, как ходить.
Он появился из темноты не сразу. Сначала Артем увидел его силуэт — высокий, сутулый, но будто бы раздувшийся в плечах. Потом шагнул ближе, и Артем отшатнулся.
Диман улыбался. Широко, до ушей, обнажая десны. Но улыбка была неестественной — словно кто-то невидимый растягивал уголки его рта к затылку. И зубы… на месте резцов чернели обломки. Диман грыз кирпичи. Диман грыз стены.
— Братан, — сказал Диман голосом, в котором скрежетали песок и битое стекло. — Я нашел выход. Там, за стеллажами. Проход. Он ведет… в печь.
— В какую печь? — спросил Артем, пятясь.
— В главную печь. Где хлеб пекли. Она теплая еще. Она ждет. Мы должны… мы должны испечь что-то новое. Из себя.
Диман шагнул вперед, и Артем увидел его руки. Пальцы на левой руке были сломаны — все, фаланги торчали под странными углами, но Диман сжимал ими какой-то предмет. Кусок арматуры. Зазубренный, в ржавчине и — Артем пригляделся — в чем-то темном, налипшем на металл.
— Диман, положи арматуру, — медленно сказал Артем. — Мы все просто объелись. У нас галлюцинации. Грибок поразил нервную систему. Мы выберемся и вызовем врачей.
— Нет врачей, — Диман покачал головой, и это движение было слишком плавным, почти текучим. — Нет ничего. Есть только хлеб. И печь. И голод.
Лена встала за спиной Артема. Он услышал ее частое дыхание и понял — она тоже видит глазами Димана то, что видит он. Не друга. Не бывшего студента-биолога. А что-то, что росло внутри него, прорастало сквозь поры, раздвигало суставы.
— Диман, — голос Лены дрогнул, — посмотри на меня. Я Лена. Мы пили пиво у тебя на хате. Ты показывал мне свою коллекцию насекомых. Помнишь?
Диман замер. На секунду лицо его исказилось — словно под кожей прошла судорога, попытка вернуть контроль. Арматура дрогнула в его руке.
— Лена, — прошептал он. — Беги.
Но было поздно. Потому что в тот же миг Алина открыла глаза и закричала — высоким, нечеловеческим воплем, в котором не было боли. Был только голод.
Глава 4. Спорынья в крови
Они бежали вверх по лестнице, которой не существовало минуту назад — или существовала всегда, просто кирпичная стена расступилась, как туман. Артем тащил за собой Илью, который двигался как зомби — на негнущихся ногах, с открытым ртом, из которого вырывались не слова, а сиплые, прерывистые звуки. Лена бежала первой, одной рукой прижимая к груди сковородку — не оружие, нет, она вцепилась в нее как в талисман.
Алина и Диман остались внизу. Артем слышал их шаги — тяжелые, частые, и странные хлюпающие звуки, будто кто-то перебирает мокрыми губками.
— Они не поднимаются, — выдохнула Лена, выскочив в цех первого этажа. — Они… нас не преследуют.
— Еще преследуют, — поправил Артем. — Просто им нужно время. Чтобы закончить… превращение.
Он не знал, откуда взялось это слово. Превращение. Не заражение, не болезнь — именно превращение. Потому что то, что происходило с Алиной и Диманом, не походило ни на один известный медицинский случай. Это была метаморфоза. Плоть становилась податливой, как тесто. Кости — хрупкими, как сахарные палочки. И внутри — внутри пульсировало что-то новое, фиолетовое, живущее по своим законам.
Цех первого этажа изменился. Артем не сразу понял, что именно не так, но через минуту осознал — исчезли окна. Те самые разбитые окна, через которые они видели окраину, лес и пустырь, теперь были заложены кирпичом. Свежим красным кирпичом, который держался на растворе из… чего? Артем подошел ближе, поскреб ногтем. Раствор был липким, тягучим и пах дрожжами.
— Стены растут, — сказал Илья, на удивление спокойно. — Здание запечатывает себя. Как хлебная корка. Мы внутри.
— Прекрати, — бросила Лена. — Просто прекрати. У нас есть топор? Веревка? Лом?
— У нас есть сковородка, — горько усмехнулся Артем. — И три человека, один из которых практически в кататоническом ступоре.
Он подошел к Илье, взял его за плечи, встряхнул. Илья моргнул. В его глазах на секунду появилось осознание — чистое, детское, беспомощное.
— Артем, — прошептал он. — Мама звонила. Перед тем, как связь пропала. Я не успел взять трубку. Она, наверное, волнуется. Надо ей перезвонить.
— Обязательно перезвоним, — сказал Артем. — Как только выйдем.
— А мы выйдем?
— Да. Обязательно. Мы выломаем дверь.
Они пошли к центральному входу — массивным металлическим воротам с надписью «Только для погрузки». Ворота были закрыты. Не заперты на замок — закрыты намертво, словно их приварили снаружи. Артем ударил в металл ногой — глухой звук, без эха. Значит, за воротами тоже стена. Новый кирпич. Свежая кладка. Кто-то строил этот склеп вокруг них, кирпич за кирпичом, пока они спали.
— Боже, — Лена опустилась на колени посреди цеха. — Боже, что мы наделали. Зачем мы съели этот хлеб?
— Потому что были голодны, — ответил Артем. — Потому что хлеб пах как детство. Потому что мы думали, что старые споры мертвы.
— А они не мертвы, — сказал Илья, глядя куда-то в потолок. — Они просто ждали. Спорынья не убивает быстро. Сначала она дает тебе почувствовать, что ты становишься лучше. Сильнее. Твои чувства обостряются. Ты видишь в темноте. Ты слышишь, как бьются сердца других людей. И тогда… тогда ты понимаешь, что самое вкусное — не лепешки из старой муки.
Он повернул голову к Лене. И Артем увидел на его шее — там, где сонная артерия билась под тонкой кожей — фиолетовую сетку. Точно такую же, как у него на пальцах.
— Илья, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты чувствуешь что-нибудь необычное?
Илья медленно облизнул губы. Язык его казался неестественно длинным.
— Я чувствую запах твоего пота, — сказал Илья. — Он сладкий. И запах Лениной крови — она у нее сейчас… особенная. Потому что она испугана. Знаешь, когда человек боится, его кровь становится насыщеннее. Как бульон после долгой варки.
Лена вскочила, попятилась.
— Илья, не шути так.
— Я не шучу, — Илья улыбнулся. — Просто… я раньше не понимал. Зачем люди едят мясо. Зачем хищники охотятся. Это же не жестокость. Это… любовь. Самая чистая форма любви. Съесть кого-то — значит сделать его частью себя. Навсегда.
Он сделал шаг к Лене. Один шаг. Второй. Артем встал между ними, раскинув руки.
— Илья, стоп. Остановись. Вспомни, кто ты. Ты боялся мышей. Ты плакал на «Хатико». Ты не можешь…
— Могу, — перебил Илья спокойно. — И ты тоже можешь. Просто еще не понял. Скоро поймешь. Когда начнешь хотеть.
Артем почувствовал, как в животе разливается тепло. Не боль, не тошноту — именно тепло, приятное и тягучее, как первый глоток горячего чая зимой. И одновременно с этим — запах. Густой, мясной, умопомрачительный. Он исходил от Лены. От ее запястий, от шеи, от волос.
«Нет, — подумал он. — Это грибок. Это спорынья. Это иллюзия».
Но его ладони, которые он держал перед собой, чтобы оттолкнуть Илью, вдруг стали тяжелыми. И пальцы — те самые, с фиолетовыми ногтями — непроизвольно сжались в кулак. А потом разжались, словно готовясь что-то схватить.
Лена посмотрела на него. Глаза ее расширились от ужаса.
— Артем, — прошептала она. — Твои глаза.
Он поднял руку, чтобы потрогать лицо, и увидел, что кожа на тыльной стороне ладони стала серой, с мелкими фиолетовыми прожилками, как мрамор.
Илья засмеялся — высоким, ломким смехом, в котором слышались ноты восторга и отчаяния одновременно.
— Добро пожаловать в хлебную печь, — сказал он. — Теперь мы все — тесто.
Глава 5. Голод
Следующие часы — или дни? — Артем воспринимал как серию разорванных кадров, склеенных чужой, нечеловеческой рукой.
В одном кадре он стоял у разбитого окна-иллюзии, пытаясь разбить кирпичную кладку ломом, который нашел в углу цеха. Кирпичи не поддавались — они были твердыми, как керамическая броня, и при каждом ударе лом высекал искры, пахнущие горелым тестом.
В другом кадре Лена перевязывала ему руку — он не помнил, когда порезался, но на предплечье зияла длинная рана, из которой сочилась не кровь, а мутная фиолетовая жидкость, похожая на разведенный дрожжами кисель.
В третьем кадре Илья сидел в углу и перебирал пальцами воздух, словно играл на невидимом пианино, и напевал мелодию из своего детства — «Спят усталые игрушки».
— Он уходит, — сказала Лена. Она сидела рядом с Артемом, прислонившись спиной к холодной стене. — Они все уходят. Алина и Диман уже не люди. Илья станет следующим.
— Тогда мы должны найти выход до того, как…
— До того, как мы съедим друг друга, — закончила Лена. — Да. Артем, я должна тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Я съела больше всех. Три лепешки. И я чувствую… я чувствую, как они растут. Во мне. Не метафорически. Там, в желудке, будто что-то шевелится. И когда я закрываю глаза, я вижу нити. Фиолетовые нити, которые соединяют меня с тобой, с Ильей, с Диманом, с Алиной. Мы теперь все связаны. Одной сетью. Одним грибом.
Артем молчал. Он тоже это чувствовал — слабые вибрации в воздухе, словно пространство между ними наполнилось паутиной, невидимой, но осязаемой. Когда Лена двигалась, нити натягивались. Когда Илья шептал — они дребезжали.
— Грибок хочет, чтобы мы остались здесь, — продолжала Лена. — Он создает идеальные условия. Влажность, температура, темнота. И он будет питаться нами. Медленно. Годами. Мы превратимся в живые мешки с мицелием.
— Мы не превратимся, — сказал Артем резче, чем хотел. — Мы выберемся. Сожжем все к чертовой матери.
— Чем сожжем? У нас нет ни бензина, ни спичек — только зажигалка, и в ней газа на десять секунд.
Он замолчал. Она была права. Они были заперты в герметичном бетонном гробу, который медленно наполнялся спорами. Воздух стал тяжелее. Каждый вдох оставлял во рту привкус дрожжей и плесени.
Снизу, из подвала, донесся звук. Не крик, не стон — ритмичное, монотонное поскребывание. Будто кто-то точил когти о камень.
— Они поднимаются, — прошептала Лена.
Илья вдруг перестал петь. Открыл глаза. И улыбнулся — той самой улыбкой, которую Артем уже видел на лице Димана. Растянутой, влажной, неестественной.
— Нет, — сказал Илья. — Они уже здесь.
Из темноты цеха — из-за ржавых конвейерных лент и опрокинутых тележек — вышли двое. Они двигались одинаково — раскачиваясь, переставляя ноги слишком широко, словно их коленные суставы могли сгибаться в обе стороны.
Алина. И Диман.
Лицо Алины стало пепельно-серым, и фиолетовые прожилки проступали на нем, как трещины на старой фреске. Ее волосы — вчера еще блестящие, черные — теперь напоминали сухую солому, выцвевшую на солнце. Но самое страшное было в глазах. Они стали фиолетовыми. Полностью. Без белков, без зрачков — два сплошных фиолетовых диска, в которых отражался огонь коптилки.
Диман не смотрел глазами — потому что глаз у него больше не было. На их месте зияли черные впадины, из которых сочилась та же мутная жидкость, что и из раны Артема. Но он видел. Он поворачивал голову в их сторону, и Артем чувствовал — внутри Димана работает иное зрение. Эхолокация. Запах. Тепло крови.
— Лена, — произнесла Алина голосом, в котором смешались шепот и шипение раскаленного масла. — Сестренка. Как я рада тебя видеть. Ты пахнешь так вкусно.
— Алина, не надо, — Лена попятилась к стене. — Пожалуйста. Мы найдем врачей. Тебе помогут.
— Зачем врачи? — Алина наклонила голову почти под прямым углом. — Я чувствую себя лучше, чем когда-либо. Я чувствую каждую твою клетку. Они зовут меня. Они хотят стать частью меня.
Диман шагнул вперед. В его руке по-прежнему была арматура — теперь вся покрытая фиолетовой слизью. Он поднял ее и ударил по бетонному полу. Искры. Звук, похожий на колокольный звон.
— Хлеб, — прохрипел Диман. — Пора месить тесто.
Илья вскочил на ноги с неожиданной резвостью. Он не побежал к выходу, не попытался защититься — он шагнул навстречу Диману с распростертыми объятиями.
— Прими меня, — сказал Илья. — Я готов. Я хочу стать хлебом.
— Илья, нет! — закричал Артем, но было поздно.
Диман поднял арматуру не на Илью. Он размахнулся и ударил себя по голове — наотмашь, с хрустом, от которого у Артема подкосились ноги. Из проломленного черепа брызнула не кровь. Брызнули споры. Миллиарды фиолетовых спор, которые заполнили воздух, оседая на лицах, на руках, на губах.
Артем вдохнул. И мир перевернулся.
Он больше не видел цеха. Не видел друзей. Не видел Алину, которая медленно тянула руки к сестре. Он видел поле. Бескрайнее ржаное поле под фиолетовым небом. Колосья шептали его имя. И в центре поля стояла печь — гигантская, черная, с открытой дверцей, из которой тянуло теплом.
«Иди, — сказал голос, в котором узнавались голоса матери, отца, всех, кого он любил. — Иди, мы испечем тебя. Мы дадим тебе форму».
— Нет, — прошептал Артем.
Он зажмурился. Зажал нос и рот руками. Упал на колени и ударился лбом о бетон — так сильно, чтобы боль вернула его в реальность.
Боль помогла. На секунду.
Когда он открыл глаза, Лена боролась с Алиной. Они катались по полу, цепляясь друг за друга, и Лена кричала — не от боли, от ужаса, потому что пальцы Алины впивались ей в плечи, оставляя фиолетовые отпечатки. И в этих отпечатках Артем увидел… грибницу. Тонкие нити врастали в кожу Лены, соединяясь с ее кровеносной системой.
— Отпусти ее! — закричал Артем, вскакивая.
Он схватил тяжелую тележку — ту самую, на которой Диман притащил генератор — и с размаху толкнул ее на Алину. Тележка врезалась в ее бок, опрокинула. Лена выскользнула из рук сестры, откатилась в сторону, хватая ртом воздух.
Алина поднялась. Медленно. Нечеловечески плавно. И улыбнулась — кожа на ее щеках треснула, и из трещин полезли маленькие, похожие на рисовые зерна, склероции.
— Зря, — сказала она. — Зря ты сопротивляешься, Артем. Чем дольше ты борешься, тем больнее будет, когда тебя замесят. Поверь мне. Я знаю. Я уже внутри тебя.
Она коснулась своей груди. Из-под ребер, разрывая кожу, пробивались тонкие фиолетовые ростки. Гриб прорастал сквозь нее, как трава сквозь асфальт.
Лена схватила Артема за руку.
— Бежим, — прохрипела она. — Наверх. На крышу.
— Там тоже кирпичи.
— Значит, будем разбивать их головами. Но оставаться здесь — смерть.
Они побежали. Вдвоем — Илья остался стоять посреди цеха с распростертыми объятиями, и Алина с Диманом уже шли к нему, обходя опрокинутую тележку. Артем не оглядывался. Он бежал за Леной по лестнице на второй этаж, потом на третий, потом по шатким железным ступеням на крышу.
Воздух становился холоднее. Темнее. И наконец — люк. Сдвижной металлический люк, который вел на плоскую крышу хлебозавода.
Лена нажала на него плечом. Люк не поддался. Артем ударил ногой, потом кулаком — безуспешно. Металл был холодным, толстым, и за ним не было неба. За ним был кирпич. Сплошная кладка, такая же, как на окнах, как на дверях, как в подвале.
Здание запечатало себя полностью.
Лена сползла по стене, села на ступеньку. Ее лицо было мокрым от слез, пота и фиолетовой слизи, сочащейся из уголков глаз.
— Это конец, — сказала она. — Мы умрем здесь. И превратимся в хлеб.
Артем сел рядом. Внизу, в глубине здания, слышались шаги — тяжелые, медленные, неотвратимые. Алина, Диман и теперь уже Илья — все они шли наверх, чтобы закончить начатое. Чтобы смешать их плоть с мукой и спорой и испечь что-то новое.
— Не в хлеб, — тихо сказал Артем, закрывая глаза.
— А во что?
— В то, что запомнит этот город навсегда. В легенду. В страшилку, которую будут рассказывать дети у костра. «Не ходи на старый хлебозавод. Там кормят хлебом, от которого ты сам становишься начинкой».
Лена судорожно выдохнула — смесь смеха и рыдания.
— Ты стал поэтом в конце.
— Нет, — Артем посмотрел на свои фиолетовые руки, на которых уже не осталось живого места — одни трещины, нити, споры. — Я стал пекарем.
Шаги приближались. Ритмичные, тяжелые, пахнущие дрожжами и кровью.
Он взял Лену за руку. Ее пальцы были холодными — или это его пальцы стали горячими? Грань между ними стиралась, как и грань между Артемом и грибком, который уже пронизывал каждый его нерв, каждый сосуд, каждую мысль.
«Прими, — шептало что-то внутри. — Прими, и станешь частью вечного. Станешь хлебом, который никогда не кончится».
— Нет, — сказал Артем вслух. — Я не приму. Я не стану твоим тестом.
Он открыл глаза. В полумраке лестничной клетки зажглись фиолетовые огни — глаза Алины. Она стояла тремя пролетами ниже и смотрела на него с терпеливой, почти материнской нежностью.
— Мы все станем, — сказала она голосом, в котором одновременно звучали и ее собственные ноты, и голос Ильи, и голос Димана, и еще тысячи голосов, которые были до них. — Это не наказание. Это возвращение домой.
Лена сжала его руку.
— Артем, — прошептала она. — Если мы сейчас… если не сможем сопротивляться… обещай мне одну вещь.
— Какую?
— Не дай мне съесть себя. И я не дам тебе.
— Договорились.
Они смотрели, как фиолетовые огни поднимаются все выше и выше, как стены вокруг них покрываются пульсирующей грибницей, как воздух превращается в кисель из спор. И в этом последнем, терпком, сладком воздухе хлебозавода имени Крупской уже не было ни страха, ни отчаяния.
Был только голод. И хлеб. Хлеб насущный.
Эпилог. Мучная пыль
Через три недели спасатели пробили стену хлебозавода. Заказчик — частная компания, выкупившая здание под снос — нанял бригаду, потому что предыдущая группа рабочих, заходившая на объект для оценки, не вышла на связь.
Внутри они нашли не тела. Они нашли мешки. Серые, плотные, перетянутые бечевкой, на каждом — штамп с датой: «1991». Но когда спасатели вскрыли один из мешков, из него не высыпалась мука. Из него высыпались кости. Человеческие кости, измельченные, перемешанные с фиолетовыми вкраплениями, — они пахли ржаным хлебом.
Всего насчитали сорок семь мешков.
Ни один из пяти друзей так и не был найден. Ни Артем, ни Лена, ни Илья, ни Алина, ни Диман. В официальном заключении написали: «Пропали без вести при невыясненных обстоятельствах». Местные прозвали хлебозавод «Пекарней голодных».
Но иногда, глубокой ночью, сторожа на соседних складах слышат из-под земли глухой, ровный ритм. Словно где-то в недрах старого здания все еще работает генератор. Или бьется огромное, фиолетовое сердце.
А в городе появилась новая детская страшилка. Ее рассказывают шепотом, боясь, что спорынья слышит.
«Не ешь хлеб, если он пахнет детством. Не ешь хлеб, если он зовет тебя по имени. Потому что есть хлеб, который съест тебя сам».
Конец
