Рассказ — художественный вымысел, вдохновлённый реальной историей программы «Союз — Аполлон» (ЭПАС), первой совместной советско-американской космической миссии, состоявшейся в июле 1975 года. Персонажи и диалоги вымышлены; общие обстоятельства и технические детали миссии основаны на реальных исторических фактах.
Андрей Волков впервые услышал английскую речь настолько близко к своему лицу, что мог различить, как американец Роберт Хейз слегка картавит на букве «р» — привычка, свойственная жителям южных штатов, как объяснил ему позже переводчик в Звёздном городке. Это было на предполётной тренировке в Хьюстоне, в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году, когда две команды — советская и американская — впервые встретились лицом к лицу, чтобы отработать совместные действия перед стыковкой на орбите.
— Ты правда думаешь, что мы сможем состыковаться без ошибок? — спросил тогда молодой бортинженер Игорь Левин, обращаясь к Андрею на выходе из тренировочного зала, где макет стыковочного узла размером с настоящий корабль занимал добрую половину помещения. — Столько лет мы были противниками, а теперь должны довериться друг другу на высоте в двести двадцать пять километров.
Андрей, старше Игоря на семь лет, уже переживший не одну орбитальную экспедицию, только пожал плечами, наблюдая, как американские инженеры что-то бурно обсуждают у противоположной стены зала, размахивая чертежами.
— Инженерия не спрашивает о политике, — ответил он тогда. — Либо стыковочный узел подходит друг другу, либо нет. И, судя по всему, наши конструкторы и их конструкторы неплохо потрудились, чтобы он подошёл.
Действительно, разработка универсального андрогинно-периферийного стыковочного агрегата — устройства, способного соединить два принципиально разных корабля, спроектированных в двух враждующих сверхдержавах, — стала одним из самых удивительных инженерных достижений эпохи разрядки международной напряжённости. Советские и американские специалисты, годами воспитанные в духе секретности и взаимного недоверия, теперь были вынуждены обмениваться техническими чертежами, согласовывать параметры атмосферы внутри кораблей — советский «Союз» использовал смешанную кислородно-азотную среду при обычном давлении, тогда как американский «Аполлон» традиционно летал на чистом кислороде при пониженном давлении, — и совместно продумывать, как люди, говорящие на разных языках и выросшие в противоположных идеологических системах, смогут работать плечом к плечу в тесном пространстве космического аппарата.
Подготовка растянулась почти на два года. Андрею и Игорю пришлось выучить английский язык на уровне, достаточном для свободного технического общения, — задача, казавшаяся поначалу почти невыполнимой для людей, привыкших к суровой дисциплине военной авиации, откуда оба они пришли в отряд космонавтов. Американцам, в свою очередь, предстояло освоить русский — Роберт Хейз, командир американского экипажа, позже признавался в интервью, что никогда не предполагал, насколько сложным окажется для него, техасца до мозга костей, освоение русских падежей и глагольных видов.
Обучение проходило поочерёдно — то советские космонавты отправлялись на несколько недель в Хьюстон, погружаясь в американскую культуру, пробуя незнакомую еду, удивляясь размерам американских автомобилей и обилию рекламы на улицах, то американский экипаж прилетал в подмосковный Звёздный городок, знакомясь с суровой красотой русской зимы, пробуя борщ и пельмени, слушая, как советские инструкторы терпеливо объясняют устройство корабля «Союз», принципиально отличавшегося по архитектуре от знакомого американцам «Аполлона».
— Знаешь, что меня больше всего удивило в Америке? — делился Игорь с товарищами по отряду после одной из таких поездок. — Не техника, не размах их космической программы, хотя это, конечно, впечатляет. Меня удивило, насколько обычные люди там похожи на наших. Тот же смех, та же усталость после долгого рабочего дня, те же шутки про начальство. Столько лет нам внушали, что они — совсем другие, почти враждебные существа, а оказалось — обычные люди, просто выросшие в другой стране.
Схожие чувства испытывал и американский бортинженер Майкл Доусон, вспоминавший впоследствии, как поражался человечности и теплоте советских коллег, вопреки многолетней пропаганде холодной войны, рисовавшей образ советского человека как безликого винтика тоталитарной системы.
Запуск обоих кораблей состоялся пятнадцатого июля тысяча девятьсот семьдесят пятого года — сначала с космодрома Байконур поднялся «Союз» с Андреем и Игорем на борту, а спустя несколько часов с мыса Канаверал стартовал «Аполлон» с экипажем из трёх американских астронавтов, включая командира Хейза, Доусона и третьего члена экипажа, опытного пилота Томаса Рейеса.
Следующие двое суток оба экипажа выполняли серию манёвров сближения, постепенно уменьшая расстояние между кораблями, находящимися на разных орбитах, синхронизируя траектории с ювелирной точностью, требовавшей от обеих сторон полного доверия к точности расчётов другой стороны — доверия, немыслимого ещё десятилетие назад, в разгар острейшего противостояния двух космических программ, соревновавшихся за первенство в покорении космоса.
Семнадцатого июля, в семнадцать часов дванадцать минут по московскому времени, произошло событие, которое Андрей Волков впоследствии называл одним из самых волнующих моментов своей жизни — более волнующим, по его собственному признанию, чем даже первый выход в открытый космос несколькими годами ранее.
— Есть касание! — раздался голос Игоря Левина, наблюдавшего за приборами стыковочного узла, в тот момент, когда конструкции двух кораблей, спроектированных по разные стороны железного занавеса, наконец соприкоснулись на орбите, мягко, почти нежно, словно две ладони, протянутые навстречу друг другу после долгих лет вражды.
Через несколько минут, после проверки герметичности стыковочного узла, люк между кораблями открылся, и в проёме показалось лицо Роберта Хейза — американского командира, улыбающегося широкой, чуть смущённой улыбкой человека, осознающего историческую значимость момента, но одновременно пытающегося сохранить будничное спокойствие профессионала.
— Здравствуйте, — произнёс он по-русски, с сильным техасским акцентом, но вполне разборчиво, протягивая руку через открытый люк.
— Здравствуйте, — ответил Андрей Волков, пожимая протянутую ладонь американского коллеги, чувствуя, как невесомость странным образом усиливает торжественность этого простого, казалось бы, жеста — рукопожатия, которое телевизионные камеры транслировали в прямом эфире на весь мир, от Москвы до Вашингтона, от Токио до Буэнос-Айреса.
Миллионы людей по обе стороны железного занавеса, годами воспитанные на пропаганде взаимной враждебности, в тот момент увидели нечто, противоречившее привычной картине мира, — советский и американский космонавты, обменивающиеся рукопожатием на высоте двухсот двадцати пяти километров над земной поверхностью, символизирующие возможность сотрудничества там, где, казалось, царило исключительно соперничество.
Следующие двое суток экипажи провели вместе, курсируя между кораблями, обмениваясь сувенирами и памятными подарками, проводя совместные научные эксперименты, делясь едой — американцы удивлялись компактным тюбикам с борщом, к которым прилагалась чёрствая, специально высушенная бородинская чёрная хлебная крошка, а советские космонавты с интересом пробовали американские консервированные персики и сублимированное мороженое, ставшее впоследствии одним из символов космической программы США.
— Знаешь, Игорь, — сказал Андрей во время одного из совместных ужинов, наблюдая, как Майкл Доусон терпеливо пытается объяснить американским коллегам разницу между русскими словами «здравствуйте» и «привет», путаясь в формальных и неформальных обращениях, — я никогда бы не подумал, что доживу до момента, когда буду сидеть за одним столом — точнее, плавать вокруг общего стола в невесомости — с американскими астронавтами, обмениваясь шутками, будто мы старые знакомые.
— Политики сверху решают, кто враг, а кто друг, — философски заметил Игорь, ловко удерживая парящий в невесомости тюбик с компотом. — А инженеры и лётчики внизу, точнее, здесь, наверху, — он усмехнулся собственной оговорке, — понимают, что настоящая работа объединяет людей куда крепче, чем любая политика способна их разъединить.
Миссия ЭПАС, продлившаяся в общей сложности около девяти суток, включая время автономного полёта после расстыковки кораблей, завершилась благополучным приземлением обоих экипажей — советского в казахстанской степи, американского в Тихом океане, — но её значение, как позже отмечали историки космонавтики, простиралось далеко за рамки чисто технического достижения.
Символическое рукопожатие на орбите, растиражированное мировыми средствами массовой информации, стало одним из знаковых образов эпохи разрядки международной напряжённости — периода относительного потепления в отношениях между двумя сверхдержавами, наступившего после десятилетий острого противостояния времён холодной войны. Хотя политическая обстановка в последующие годы вновь обострялась, а совместные космические программы двух стран возобновились в полной мере лишь спустя почти два десятилетия, с началом программы «Мир — Шаттл», сам факт успешной стыковки семьдесят пятого года навсегда остался в истории как доказательство того, что даже в условиях глубочайшего политического противостояния возможно найти пространство для сотрудничества, если по обе стороны находятся люди, готовые протянуть руку навстречу друг другу — как в переносном, так и, как показала история, в самом буквальном смысле этого слова.
Андрей Волков, вспоминая впоследствии тот полёт в мемуарах, написанных уже на закате жизни, признавался, что именно то рукопожатие на орбите навсегда изменило его собственное восприятие мира — не как арены непримиримого противостояния идеологий, а как общего дома для людей, способных, при должной решимости, преодолевать самые, казалось бы, непреодолимые барьеры, разделяющие народы и государства, ради общей цели, будь то покорение космоса или просто человеческое взаимопонимание, которое, как показала история две тысячи двести двадцать пять километров над Землёй, оказывается возможным при любых политических обстоятельствах, если люди по обе стороны границы готовы увидеть друг в друге не врага, а такого же человека, стремящегося к звёздам.
