Глава 1. Стук в калитку
Утро начиналось с тишины, какая бывает только в конце сентября, когда листва уже наполовину облетела, а земля ещё дышит накопленным за лето теплом. Пётр Степанович вышел на крыльцо, потянулся, хрустнув суставами, и оглядел двор. Забор, недавно подкрашенный, поблёскивал каплями ночной росы. Где-то за огородом перекликались сойки, а с дороги тянуло пылью и прелой травой.
Он уже собирался идти в сарай за лопатой, когда услышал лёгкий, неуверенный стук в калитку. Не такой, каким стучит почтальон или сосед по-мужски, громко, с расстановкой, а деликатный, почти робкий. Пётр Степанович нахмурился, поправил ворот старой фланелевой рубахи и неторопливо направился к калитке.
За ней, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в серую вязаную кофту, стояла Ираида Матвеевна, его соседка слева. Она близоруко щурилась, будто не вполне была уверена, что пришла по адресу. В руках — плетёная корзинка с ручкой, перемотанной синей изолентой, и лёгкая сапёрная лопатка с коротким черенком.
— Доброго утра, Пётр Степанович, — произнесла она, и в голосе её смешались смущение и решимость. — Я это… как договорились вроде. Картошку копать пришла.
Пётр Степанович открыл калитку, и та жалобно скрипнула.
— Ну, раз пришла — проходи, соседка. Только уговор помнишь: копаешь у меня, я потом к тебе с плугом заявляюсь. Или руками, как в старину?
— Да хоть руками, — Ираида Матвеевна шагнула во двор, придерживая кофту у горла. — Мне не привыкать. Лишь бы до дождей успеть. Синоптики вон пугают, циклон какой-то средиземноморский идёт.
Пётр Степанович окинул её взглядом, в котором читалось лёгкое сомнение. Ираида Матвеевна была женщиной худощавой, но жилистой, с быстрыми, точными движениями. Ей было за шестьдесят, но посадка головы и прямая спина выдавали привычку к работе. Он знал её больше тридцати лет, ещё с тех пор, как деревня называлась совхозом и каждую осень устраивали общие субботники на картофельных полях.
— Ну, нечего время тянуть. Вон мой участок, сразу за теплицей. Я вчера ботву скосил: она у меня подсохла, можно прямо в рядки.
Они прошли мимо грядок с поздней капустой и почерневших кустов помидоров. Картофельное поле занимало метров двадцать в ширину и тянулось до самого вишнёвого сада. Скошенная ботва лежала в междурядьях, желтоватая, ссохшаяся, пахнущая йодом и сырой землёй.
Пётр Степанович взял из сарая две лопаты — большую, с широким лезвием и отполированным до блеска черенком, и ту самую сапёрную, которую Ираида Матвеевна принесла с собой.
— Ну что, соседка, с Божьей помощью? — сказал он, снимая кепку и крестясь на восток, как делал всегда перед началом любой полевой работы.
Ираида Матвеевна кивнула, повязала на голову платок, выцветший, некогда ярко-синий, и решительно воткнула лопатку в землю у первого куста.
Глава 2. Первый ряд
Земля была мягкой, рассыпчатой, несмотря на то что дождей не было уже недели две. Суглинок, смешанный с многолетним перегноем, поддавался легко. Лопатка Ираиды Матвеевны уходила вглубь с тихим, сочным звуком. Она поддевала куст, опрокидывала ком набок, и из тёмной ямки, как из рога изобилия, выкатывались клубни — крупные, розовато-жёлтые, с присохшими тонкими корешками.
— Ох, смотри, какие богатыри! — воскликнула она, поднимая одну картофелину размером едва ли не с мужской кулак. — Это же «адретта»?
— Она самая, — Пётр Степанович, работая на ряд выше, выпрямился и вытер рукавом лоб. — В позапрошлом годе семена менял у лесничего. А «невский» я по ошибке рядом посадил. Видишь, где лист раньше был шире — то «невский», светлее он и продолговатее.
Ираида Матвеевна хмыкнула, и между ними завязался разговор — спокойный, прерывистый, подчинённый ритму работы. Они не копали молча: так не бывает у сельских людей, когда сделано общее дело. Слова ложились между ударами лопат, как картофелины в ведро — тяжело, по-хозяйски.
— Сколько же ты посадил этой весной? — спросила Ираида Матвеевна, отгребая землю от гнезда.
— Вёдер девять вышло, с горкой. Да глазков нарезал, как дед учил: чтобы на каждом клубне не больше трёх. Урожайность — оно, конечно, от глазков зависит, но и от того, как в борозду положил, тоже.
— А я всё по старинке, целыми клубнями. Мой покойный муж, светлая память, говорил: «Ираидушка, не мудри с глазками, земля дурака любит».
— Это точно, — Пётр Степанович откинул на край ведра пучок проволочника, попавшийся под лезвие. — Земля умных поправляет, а дуракам прощает.
Они прошли первый ряд и развернулись на второй. К этому времени солнце поднялось выше, и по полю побежали длинные тени от вишен. Над перевёрнутыми пластами земли закружились какие-то мошки; где-то на соседнем участке, у Савельевых, глухо тявкнул пёс.
Ираида Матвеевна первой заметила, что на некоторых клубнях есть тёмные пятна, похожие на паршу. Она поднесла картофелину к глазам и покачала головой.
— Гляди-ка, Степаныч. Фитофтора, что ли, по клубням гуляет?
Он подошёл, взял картофелину, поскрёб ногтём. Пятно оказалось неглубоким, поверхностным.
— Это не фитофтора. Это парша обыкновенная. Видал у лесничего такую в том году из-за свежего навоза. На вкус не влияет, но храниться будет хуже. Надо известь осенью вносить, а лучше золу из бани. Я, честно говоря, с навозом переборщил под зиму.
— То-то я и смотрю, земля у тебя больно жирная. Слишком уж рыхлая, как пух. У меня на участке поплотнее будет, но зато картошка всегда чистая, как намытая.
Пётр Степанович ничего не ответил, лишь смущённо кашлянул. Ему было немного неловко, что соседка заметила огрехи его агрономии. Но в то же время её замечание прозвучало не упрёком, а скорее наблюдением бывалого огородника.
— Ничего, — сказал он наконец, — зато копать легко. Урожай, по всему видать, богатый. Это не как в девяносто третьем, когда вся картошка с горох вышла и колорадский жук её до дыр сожрал.
— Ой, не поминай девяносто третий, — Ираида Матвеевна передёрнула плечами. — Я в тот год с тремя мешками на зиму осталась. Хорошо, что у матушки моей в Мордовии был огород, слали посылки.
— А теперь, вишь ты, ваши внуки и знать не знают, что такое голодная зима. Только и разговоров, что про айфоны, — Пётр Степанович бросил лопатой ком земли в сторону, так что брызги полетели на сапоги, и с горечью добавил: — Но это, Ираида, не их вина. Мы их такими вырастили.
Та помолчала, перебирая клубни в ведре.
— Это правда. Мой Витька, старший, как-то звонит из города и спрашивает: «Мам, а ананас — это фрукт или овощ?» Думала, у меня сердечный приступ случится. Спрашиваю: «Сынок, ты серьёзно?» А он мне: «Ну я в магазине видел, там написано „экзотический плод“». Фрукт, говорю, он и есть фрукт, что в Африке, что в Мордовии.
Оба засмеялись, но смех этот был недолгим. Работа забирала дыхание, а разговор требовал пауз. Впрочем, паузы между делом — это тоже часть деревенского ритуала, в них живёт невысказанное.
Глава 3. Чай в перерыве
К полудню они перевалили за половину поля. Набранных вёдер набралось уже штук пятнадцать. Пётр Степанович, глядя на ровные ряды наполненных картофелем ёмкостей, не без гордости произнёс:
— Я, пожалуй, в этом году и семян заложу больше. Пусть лежит отборная, калиброванная. Глядишь, следующим летом соседям на развод дам.
— Доброе дело, — кивнула Ираида Матвеевна, распрямляя спину. — Только смотри не как с семенами георгинов вышло. Помнишь, в две тысячи десятом раздал всем по корневищу, а у всех выросло что-то бледное, на один лепесток.
— Так то не я виноват: клубни поморозило на веранде, а я не доглядел. А нынче картошка в погребе стоит, в ящиках с песком. Там ей и влага, и прохлада.
— Это я знаю, ты у нас аккуратист. У тебя и дрова стопочкой, и грядки по ниточке. — Ираида Матвеевна, произнося это, улыбалась, но в её словах была и доля подначки, без которой не обходится ни одно приятельство.
Пётр Степанович лишь махнул рукой, дескать, что ты понимаешь в порядке.
— Ладно, соседка, давай передышку сделаем. Чай, вода скипела? Я с утра термос поставил. У меня на улице летняя кухня, там и стол, и лавка. Пойдём, передохнёшь, а то у тебя щёки горят.
Ираида Матвеевна и правда раскраснелась. Платок сбился набок, из-под него выбились седые пряди, прилипшие к вискам. Она развязала узел, встряхнула платок и заново повязала, но уже свободнее.
— Идём, только я, Степаныч, с собой пирожки взяла. С капустой. И сала кусочек. Ты не подумай, я не из-за того, что на твои харчи рассчитывала, просто привыкла, что работа работой, а перекус по расписанию.
— Да хоть бы и рассчитывала. У нас тут не город, чай, в гости ходите не по приглашению.
Они прошли на летнюю кухню, крошечное строение с деревянным навесом, старой газовой плитой, колченогой табуреткой и столом, накрытым клеёнкой в цветочек. Пётр Степанович вынес из дому двухлитровый термос, обёрнутый в газетную бумагу, чашки с отбитыми краями и сахарницу, в которой сахар слежался в каменный ком.
Ираида Матвеевна разложила на тарелке пирожки. Они ещё хранили тепло от того, что кофта, в которую соседка заворачивала их, лежала на солнце. Рядом положила несколько ломтиков сала с прожилками мяса и одну луковицу, которую, не задумываясь, почистила прямо над столом.
— Ну, чем богаты, тем и рады, — сказала она, пододвигая тарелку.
Пётр Степанович не церемонился. Взял пирожок, откусил, зажмурился от удовольствия.
— Вот что значит руки золотые. Ты, Ираида, тесто, наверное, с вечера ставила?
— Нет, утром, на скорую руку. Дрожжи у меня быстрые, из Воронежа привозные. А капуста — с твоего поля, между прочим. Я в том году у тебя десяток вилков взяла на засолку.
— Ах, вон оно что. Ну, тогда мы, считай, друг другу ничего не должны, — засмеялся он.
За чаем говорили о пустяках, но то были не пустые разговоры, а те, что смазывают колёса долгой деревенской дружбы: о том, что на зиму нужны новые валенки, что в этом году рябины уродилось необычно много — значит, будет суровая зима, что у сельсовета заасфальтировали последний разбитый участок, а на почту теперь привозят пенсию по графику, а не как придётся.
Потом Ираида Матвеевна вдруг погрустнела. Она помешала ложечкой в чашке, хотя сахара в чай не клала, и, не поднимая глаз, произнесла:
— Степаныч, а ведь мы с тобой одни остались. Погляди кругом: у Ковалёвых вон, ставни закрыты, в город за внуками уехали; Шурыгины вообще дом продали, дачникам. Ты да я, да вот ещё Савельевы, но тем уже за семьдесят, куда им поле. Ещё лет пять, и на весь порядок ни одной лопаты не стукнет.
Пётр Степанович поставил чашку, посмотрел на соседку долгим взглядом.
— Ну, Ираида, ты уж как-то слишком. Земля без людей не останется. Может, и не наши дети на ней будут, а всё ж чьи-то. Ту же картошку, если не копать, она же дичает. Как человек без присмотра — сразу в бороду и в дикость.
Она усмехнулась, но не возразила. На летней кухне сделалось тихо, только шум ветра в ветвях старой яблони да редкие удары капель из неплотно закрытого крана.
Глава 4. Прошлое, которое между рядками
После перерыва они вернулись в поле. Солнце уже перевалило за полдень, и его лучи, пробиваясь сквозь крону вишен, рисовали на земле кружевные узоры. Копать стало труднее — на открытых междурядьях земля успела прогреться, и каждый удар лопаты отдавался в ладонях горячей волной.
Ираида Матвеевна, сняв кофту, осталась в ситцевом платье с длинным рукавом. Оно было старенькое, выцветшее, некогда зелёное, а теперь неопределённо-мышиного цвета. Но сидело на ней ладно, и Пётр Степанович, бросив мимолётный взгляд, подумал, что соседка его, несмотря на годы и вдовью тоску, всё ещё сохранила ту девичью подвижность, за которую её в молодости звали «стрекозой».
— Слышишь, Степаныч, — подала она голос, не прерывая работы, — вот ты сейчас про девяносто третий вспомнил, а я вспомнила, как мы в семьдесят девятом, ещё при совхозе, на общем поле рожь убирали. Помнишь? Ты тогда на комбайне, а я на току. Жара стояла такая, что зерно на руках горело.
— Помню. Васька Осипов был бригадиром. Во рту у него вечно травинка болталась. А ты, Ираида, снопы вязала так, что мужики удивлялись.
— Да уж, было дело. Я тогда на спор обвязала сотню снопов за час. Дали грамоту и двадцать рублей премии. Всё на платье потратила, к свадьбе.
Пётр Степанович перекинул через плечо лопату, сделал несколько шагов к следующему кусту, но не копал — стоял, глядя куда-то за горизонт, в туманную дымку над дальним лесом.
— Почему ты тогда за него вышла, Ираида? — спросил он тихо, почти неслышно.
Вопрос повис, но не неловко, а как-то сам собой растворился в воздухе. Ираида Матвеевна не остановилась. Её лопатка мерно поднималась и опускалась, как маятник. Потом она всё же ответила, и голос её прозвучал спокойно, будто речь шла о погоде:
— А потому, Степаныч, что замуж в те годы нужно было выходить. Таково было житьё. Ты вот всё на тракторе да в поле; разве был у нас с тобой хоть один разговор по душам в ту пору? Нет. А он приехал из района, весь в белой рубашке, с гитарой. Песни пел. А мне только девятнадцать было. Ну и куда от такого устоять?
Пётр Степанович наконец ударил лопатой, поддел куст, и из земли показались клубни, как гнездо перепелиное — один к одному, ровные, розоватые. Он машинально собрал их в ведро, но мысли его были далеко.
— А я, Шура, тебя тогда с танцев домой провожал два раза. Первый — на Троицу, второй — на День механизатора. Неужели не помнишь? — он впервые за много лет назвал её не по отчеству, а по имени, отчего Ираида Матвеевна на мгновение замерла, но потом снова принялась за работу. — Помню. Ты ещё всё молчал и вздыхал, как паровоз. Я тогда решила, что не нравлюсь тебе. А ты, выходит, просто напуган был?
— Напуган. Девок-то в совхозе много было, а я из себя — ни кожи ни рожи. Всё думал, как подойти к такой, как ты. А когда надумал, ты уже кольцо с камнем носила.
Они снова замолчали. Ираида Матвеевна присела на корточки, разгребла руками землю под следующим кустом, вытащила две картофелины, осмотрела и, отряхнув, опустила в ведро.
— Ну, Степаныч, что теперь прошлое ворошить. Вон у нас сколько работы, — произнесла она, но в голосе её послышалось что-то мягкое, материнское, как у человека, который вовремя поймал за плечо оступившегося.
— Да я и не ворошу. Так, к слову пришлось. Старость, видно, подползает, когда о прошлом начинаешь с соседкой по полю говорить.
— А я и не старость вовсе, а просто жизнь долгая, — отшутилась Ираида Матвеевна, и они засмеялись.
Глава 5. Находки и узелки
Часам к трём пополудни они вышли на последнюю треть поля. Руки у обоих гудели от усталости, но останавливаться не хотелось: картофель шёл хороший, чистый, и азарт уборки, знакомый каждому огороднику, не давал бросить работу на полпути.
Вдруг лезвие лопаты Ираиды Матвеевны стукнулось о что-то твёрдое. Звук был не такой, как при ударе о камень, — глуше, деревяннее. Она наклонилась и, раздвинув землю, извлекла небольшой предмет, похожий на старинный нож с обломанным лезвием и потемневшей ручкой.
— Гляди, Степаныч, что твоя земля прячет. Никак нож.
Пётр Степанович подошёл, повертел находку в руках, потёр её о штанину. На ручке проступил едва заметный узор — не то буква, не то крестик.
— Это ещё от моего деда остался. Он на этом месте, где у нас картошка, в войну окопы рыл. А может, и до войны. Рукоятка костяная, видишь? Потемнела только от земли. Такие ножи у охотников были.
— Отдай его в музей районный. Может, примут.
— Да кому он нужен, музей этот? Они, вон, в том году целый колхозный архив выкинули, как ненужное. Я этот нож лучше отмою, рукоятку смажу и повешу в сарае. Так и лежать будет, как память.
Ираида Матвеевна пожала плечами, но больше ничего не сказала. Она понимала: такие вещи не в музеях хранятся, а в памяти — деревянной, костяной, осязаемой.
Пётр Степанович положил нож на край грядки, чтобы не потерять, и продолжил копать. Его спина согнулась, как ивовый прут, движения стали медленнее, но ровнее. Ведро наполнялось, а рядом с ведром рос холмик земли, на который выползали дождевые черви, слепые и розовые.
