Две тонкие розовые полоски на белом пластике проступили так быстро и четко, словно издевались надо мной.
Я стояла в пустой, безупречно чистой туалетной комнате на двадцать четвертом этаже бизнес-центра, опираясь ладонями о ледяной серый мрамор раковины, и смотрела на свое отражение в огромном зеркале с мягкой подсветкой. Из зеркала на меня глядела совершенно незнакомая женщина — бледная, с расширенными от шока темно-зелеными глазами, в строгом темно-синем жакете и белой шелковой блузке. На часах было без семи минут десять. Через семь минут в большой переговорной начиналось еженедельное совещание руководства, на котором я должна была защищать финансовый график нашего главного осеннего проекта — жилого квартала «Речной парк».
И ровно в ту же секунду я поняла, что моя прежняя, идеально выстроенная жизнь только что разлетелась вдребезги.
Я медленно, дрожащими пальцами завернула тест в несколько бумажных салфеток, сунула глубоко в боковой карман кожаной сумки — подальше от чужих глаз и офисной урны — и плеснула в лицо ледяной водой, стараясь не размазать тушь.
Шесть недель.
Мне даже не нужно было открывать календарь в телефоне, чтобы посчитать дату. Шесть недель назад мы с Максимом Андреевичем Демидовым, генеральным директором и владельцем «Демидов Групп», летали в Сочи на закрытые переговоры по покупке прибрежного участка. Три дня без сна, жесткие торги с двумя конкурирующими холдингами, сорок страниц правок, которые я переписывала в номере до трех часов ночи. Мы выиграли тот тендер буквально на последнем часу — красиво, чисто, оставив соперников ни с чем. А потом на побережье обрушился ноябрьский шторм, аэропорт закрыли до утра, и мы вдвоем застряли в небольшом бутик-отеле над бушующим черным морем.
До той ночи я три года работала правой рукой Демидова и искренне считала его человеком, вырезанным из полированного гранита. В тридцать шесть лет он построил империю с нуля, говорил тихо, никогда не повышал голос, но от одного его ледяного взгляда седых начальников отделов прошибал холодный пот. В компании ходила негласная, но железная заповедь, озвученная им лично на одном из первых корпоративов: никаких служебных романов. «Личное убивает точность, Алиса, — сказал он мне как-то на втором году моей работы, подписывая приказ об увольнении двух сотрудников из отдела продаж. — Если человек не умеет держать чувства за дверью офиса, ему здесь не место».
Но в тот штормовой вечер в Сочи гранит треснул.
Мы пили сухое шампанское на закрытой террасе, глядя, как молнии рассекают черные волны. Максим впервые за три года снял галстук, расстегнул верхнюю пуговицу белой рубашки и вдруг заговорил о вещах, которых не знал о нем никто в Москве — о том, как в двадцать пять остался без копейки после предательства первого партнера, как не верит ни одному красивому слову и как устал каждую минуту ждать удара в спину. А потом он посмотрел на меня — не как начальник на старшего руководителя проектов, а как живой, изголодавшийся по теплу мужчина. И когда его ладонь коснулась моей щеки, все мои три года железной выдержки и тайного, тщательно запрятанного восхищения этим человеком сгорели за одну секунду.
Той ночью не было ни генерального директора, ни его помощницы. Была только гроза за панорамным стеклом, обжигающие руки, шепот в темноте и сумасшедшая, головокружительная нежность, от которой у меня на глазах выступили слезы.
А потом наступило утро.
В восемь часов солнце залило комнату холодным белым светом. Когда я проснулась, Максим уже стоял у окна — идеально выбритый, в свежей накрахмаленной рубашке, застегнутой под самое горло, снова затянутый в привычную непробиваемую броню. Он даже не повернулся ко мне полностью, когда произнес ровным, сухим, отточенным тоном деловых переговоров:
— Алиса, я ценю тебя как лучшего специалиста в компании. Но то, что произошло вчера, было ошибкой. Усталость, алкоголь, эмоции после сделки. Мы оба взрослые люди. Давай сделаем вид, что этой ночи не было, и не будем ломать то, что так хорошо работает в Москве.
Я тогда не заплакала и не сказала ни одного лишнего слова. Слишком много гордости было во мне, чтобы унижаться перед мужчиной, который наутро пожалел о собственной слабости. Я просто натянула простыню до подбородка, спокойно посмотрела в его каменную спину и ответила так же ровно:
— Разумеется, Максим Андреевич. Ошибка. Забыли.
Мы действительно «забыли». За шесть недель в московском офисе ни он, ни я ни единым взглядом не напомнили друг другу о Сочи. Только теперь у этой «ошибки» уже начинало биться крошечное сердце.
Я выпрямила спину, поправила воротник блузки и твердо посмотрела себе в глаза в зеркале.
Он ничего не узнает.
Я слишком хорошо знала Демидова — и слишком хорошо знала историю его разорванной три года назад помолвки с дочерью влиятельного банкира, которая пыталась удержать его фальшивыми скандалами, пока сама сливала конфиденциальные сметы конкурентам. После той истории Максим смотрел на любую женщину, претендующую на его жизнь или деньги, как на хищницу с калькулятором вместо сердца. Приди я к нему сейчас с тестом в руках — что я увижу в его глазах? Холодный прищур? Вопрос «ты уверена, что он мой?» или еще хуже — деловое предложение об «урегулировании вопроса» с чеком и адвокатами?
Нет. Ни за что на свете.
План родился в голове мгновенно, четкий, как любой мой рабочий график. До конца месяца я дотяну сдачу первого этапа «Речного парка», получу заслуженную годовую премию, спокойно подам заявление по собственному желанию — благо, за три года я скопила приличную подушку безопасности — и уйду раньше, чем станет заметен живот. Перееду поближе к маме в тихий пригород, перейду на удаленный консалтинг и выращу этого ребенка сама. Без жалости, без подачек и без статуса «ошибки генерального».
Главное — продержаться ближайшие шесть недель и не выдать себя ни единым жестом.
Я глубоко вдохнула, толкнула тяжелую дверь и вышла в сверкающий стеклом и хромом коридор.
Скрывать беременность в десяти метрах от человека, который привык замечать опечатку в седьмом знаке после запятой на сороковой странице отчета, оказалось настоящим испытанием на выживание.
Первым предателем стал мой собственный нос.
На совещании в тот же день я сидела по правую руку от Максима — как всегда, с планшетом и папкой расчетов. Он вошел последним, высокий, безупречно собранный в графитовом костюме, и сел в свое кресло. Секретарь тут же поставила перед ним традиционную маленькую чашку обжигающего двойного эспрессо без сахара.
Раньше этот смешанный запах — горькая дорогая арабика и его сдержанный, сухой древесный парфюм с нотой кедра и бергамота — вызывал у меня лишь приятное, почти гипнотическое волнение. Сейчас же эта волна ударила по мне так резко, что мир вокруг поплыл, а к горлу мгновенно подкатила ледяная, тошнотворная дурнота.
Я вцепилась пальцами в край дубового стола под столешницей, стиснула зубы и стала дышать мелкими, неслышными глотками через рот, глядя строго в таблицу на экране планшета.
— Алиса Сергеевна, — спокойный низкий голос Максима прервал доклад начальника стройотдела. — Вы меня слышите?
Я вздрогнула и подняла глаза. Вся переговорная смотрела на меня. А Максим — чуть наклонив голову, с тем самым внимательным, пронзительным взглядом серых глаз, от которого не спрятаться за толстым стеклом.
— Да, Максим Андреевич, простите, — я заставила голос звучать ровно и сухо. — По срокам поставки фасадного стекла у нас запас в двенадцать дней. Подрядчик подтвердил график вчера вечером.
Он ничего не сказал, лишь медленно кивнул, но взгляд его задержался на моих побелевших губах на две секунды дольше, чем требовал деловой этикет. А потом он небрежным, почти незаметным движением отодвинул свою чашку с недопитым эспрессо подальше на край стола — в противоположную от меня сторону.
Я замерла. Совпадение? Наверняка. Просто остыл.
Но следующие три недели превратились в изматывающую игру в кошки-мышки.
Я перетряхнула весь свой гардероб. Узкие юбки-карандаши и приталенные шелковые платья отправились в дальний угол шкафа — на смену им пришли безупречно скроенные, но свободные жакеты мужского кроя, объемные кашемировые водолазки и брюки с мягкой посадкой. В ящике моего рабочего стола поселились кислые мятные леденцы, имбирные конфеты и маленькая пачка соленых крекеров, которые я тайком грызла в восемь утра, пока этаж еще был пуст. От корпоративного кофе я отказалась в пользу бледного зеленого чая с лимоном, объясняя всем, кто спрашивал, что села на жесткий детокс перед Новым годом.
Коллеги верили. Почти все.
Кроме двоих.
Первой была Инна Кравцова — руководитель отдела маркетинга и пиара, эффектная, хищная блондинка с острым языком, которая уже второй год безуспешно пыталась перевести свое общение с генеральным директором из рабочей плоскости в личную. Инна меня не переваривала тихой, глянцевой ненавистью — за то, что именно я летала с Максимом в командировки, за то, что он советовался со мной по ключевым сделкам, и за ту едва заметную тень особого доверия, которую нельзя купить ни дорогими нарядами, ни откровенным декольте.
Однажды утром в середине декабря она застала меня в офисной кухне, когда я, побледнев, судорожно заливала кипятком дольку лимона, стараясь не смотреть на разогретую кем-то в микроволновке рыбу.
— Ой, Алисочка, на тебе лица нет, — промурлыкала Инна, прислоняясь идеальным бедром к столешнице и с прищуром оглядывая мой свободный бежевый пиджак. — Что-то ты в последнее время совсем себя не бережешь. По утрам зеленая ходишь, одежду стала носить на два размера больше, в пятницу на фуршете к шампанскому даже не прикоснулась… Уж не влюбилась ли ты? Или, не дай бог, какие-то личные перемены намечаются?
Мое сердце пропустило удар, но я спокойно взяла кружку, улыбнулась самой вежливой, ледяной улыбкой и посмотрела ей прямо в глаза.
— Гастрит, Инна. Переработала на сочинском тендере. Врач запретил кофе, алкоголь и жирное. А пиджак — последняя коллекция, называется оверсайз. Удивительно, что директор по маркетингу не следит за трендами.
Улыбка Кравцовой на секунду дрогнула, глаза сузились.
— Гастрит? Ну надо же, — сладко протянула она. — Главное, чтобы этот «гастрит» не помешал тебе дотянуть «Речной парк». Максим Андреевич, сама знаешь, не любит, когда сотрудники выпадают из строя из-за личных проблем.
Я прошла мимо нее с прямой спиной, но руки в карманах пиджака мелко дрожали. Надо было ускоряться. До закрытия проекта оставалось всего две недели.
А вторым человеком, от внимания которого мне некуда было деться, был сам Максим.
С ним происходило что-то странное, совершенно не вписывающееся в его холодное сочинское «давай забудем». Чем сильнее я старалась держать ледяную дистанцию, общаться строго по имени-отчеству и исчезать из его кабинета ровно через тридцать секунд после подписания бумаг, тем пристальнее он за мной наблюдал.
Как-то утром, когда я пришла в офис на полчаса раньше обычного, на моем столе рядом с монитором стояла не привычная папка срочных правок, а большой белый бумажный стакан с горячим чаем с мятой и маленькая коробочка свежих зеленых яблок, нарезанных тонкими дольками. На картонном ободке стакана ровным, размашистым почерком, который я узнала бы из тысячи, было выведено всего два слова: «Без кофеина».
У меня тогда так сжалось горло, что я пять минут просто сидела и смотрела на этот стакан, боясь заплакать прямо посреди пустого опенспейса.
А через два дня случился эпизод с Романом — ведущим архитектором бюро, с которым мы делали концепцию «Речного парка». Роман был обаятельным, легким, смешливым тридцатилетним парнем, который с самого начала нашего сотрудничества не скрывал ко мне симпатии. В среду вечером, когда мы выходили из лифта на двадцать четвертом этаже после долгого объезда стройплощадки, я несла тяжелую тубу с чертежами и сумку, внезапно почувствовала легкое головокружение и чуть качнулась, оступившись на ровном месте.
Роман мгновенно подхватил меня под локоть, забрал у меня тяжелую тубу и с искренним беспокойством заглянул мне в лицо:
— Алиса, ты совсем белая! Ты вообще обедала сегодня? Всё, никаких возражений — через час заканчиваем смету, и я везу тебя ужинать. Горячий суп и никаких разговоров о бетоне.
— Ром, я в порядке, правда, просто голова закружилась… — начала я, неловко улыбаясь.
— Это не обсуждается, — тепло усмехнулся он, все еще мягко придерживая меня за плечо, — нельзя так изводить себя ради Демидова, он железный, а ты живая.
И ровно в эту секунду стеклянная дверь кабинета генерального распахнулась.
Максим стоял на пороге, держа в руках папку с документами. Его взгляд скользнул по руке Романа на моем плече, потом перешел на мое лицо — и воздух в просторном холле мгновенно остыл градусов на десять. На скулах Демидова дрогнули жесткие желваки.
— Роман Игоревич, — произнес он таким тихим, бархатно-опасным тоном, от которого у архитектора рука сама собой соскользнула с моего плеча. — Если у вас есть время обсуждать графики ужинов, значит, правки по паркингу уже у меня на почте?
— Будут через сорок минут, Максим Андреевич, — немного смущенно, но с достоинством ответил Роман. — Мы только со стройки, Алисе стало немного дурно…
— С Алисой Сергеевной я разберусь сам, — ровно отрезал Максим. — Алиса, зайди ко мне. Сейчас.
В его огромном кабинете с панорамными окнами на всю стену уже сгустились ранние декабрьские сумерки. За стеклом падал крупный, ленивый мокрый снег, размывая огни вечерней Москвы в золотистые пятна. Внутри горела только низкая настольная лампа.
Я закрыла за собой дверь, оставаясь стоять у края стола, и скрестила руки на груди — инстинктивный, незаметный жест, прикрывающий чуть округлившийся, пока еще видимый только мне живот.
— Вы хотели обсудить паркинг, Максим Андреевич? — спросила я максимально деловым тоном.
Максим не сел в свое кресло. Он обошел стол, остановился в двух шагах от меня, засунув руки в карманы брюк, и долго, молча смотрел на меня. Его обычная идеальная выдержка сейчас буквально трещала по швам.
— Ты ходишь бледная уже три недели, — глухо сказал он. — Ты похудела в лице, прячешься в этих безразмерных пиджаках, пьешь воду вместо кофе и едва не падаешь в коридоре на руки подрядчику. Что с тобой происходит, Алиса?
— Ничего страшного, — я заставила себя выдержать его тяжелый взгляд. — Конец года, тяжелый квартал, легкое переутомление. Плюс небольшой гастрит. Не стоит беспокоиться, на сроках сдачи это никак не отразится.
— К черту сроки сдачи! — резко, непривычно громко оборвал он меня и сделал шаг ближе. — Не разговаривай со мной так, будто мы читаем протокол совещания!
Я невольно отступила на полшага, но за моей спиной оказался край высокого шкафа. Бежать было некуда. Максим остановился совсем близко — достаточно близко, чтобы я снова почувствовала тепло его тела, и, к своему ужасу, заметила, что его парфюм больше не вызывает у меня тошноты. Наоборот — от этого знакомого, горьковатого кедрового запаха по коже побежали мурашки, а сердце забилось часто и отчаянно.
— Ты избегаешь меня со дня возвращения из Сочи, — тише, почти хрипло произнес он, глядя прямо в мои губы. — Смотришь сквозь меня. Выскакиваешь из кабинета, как ошпаренная. И позволяешь этому архитектору таскать за собой сумки и звать тебя на ужин.
— А разве не этого вы хотели, Максим Андреевич? — мой голос дрогнул, но в нем прозвучала та самая долго копившаяся горечь. — Вы предельно ясно сформулировали условия утром в отеле. «Никаких личных отношений, это была ошибка, давай не ломать то, что работает в Москве». Я просто выполняю ваши распоряжения. И с кем я ужинаю после семи вечера — к моему трудовому договору не относится.
В его серых глазах промелькнула такая живая, неподдельная боль, что я едва не сбилась с дыхания. Он поднял руку — медленно, словно боролся сам с собой — и кончиками теплых пальцев едва ощутимо коснулся моего подбородка, заставляя поднять лицо.
— Я сказал глупость тем утром, Алиса, — выдохнул он совсем тихо. — Я испугался, понятно? Первый раз за десять лет я проснулся рядом с женщиной и понял, что не контролирую вообще ничего. Что если я останусь в той постели еще на пять минут, я уже никогда не смогу тебя отпустить. Поэтому я захлопнул дверь, как последний идиот. И с тех пор схожу с ума каждый день, глядя, как ты сидишь в трех метрах от меня, холодная и чужая.
Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди. Вся моя защита, все мои разумные доводы рассыпались в пыль от одной этой хриплой искренности. Он склонился ниже — еще секунда, и его губы коснулись бы моих.
Но в ту же секунду внутри меня вспыхнула острая, паническая мысль: он говорит о страсти, о притяжении, о той ночи. Но он понятия не имеет, что через семь месяцев у меня на руках будет ребенок. Сейчас он хочет вернуть меня в свою постель — а что будет, когда он узнает правду? Когда снова включится его вечная паранойя? А вдруг он решит, что я специально не предохранялась в ту ночь в Сочи, чтобы привязать к себе миллиардера? Нет. Я не переживу, если увижу в этих глазах сомнение и расчет.
Я мягко, но решительно уперлась ладонью в его грудь, отстраняясь, и выскользнула в сторону.
— Не надо, Максим, — прошептала я, чувствуя, как на глаза предательски наворачиваются слезы. — Пожалуйста. Не сейчас. Мне… мне правда нужно домой, я очень устала.
Он не стал меня удерживать силой. Только сжал кулаки, глядя на меня с тяжелым, темным непониманием, и глухо бросил:
— Иди, Алиса. Но этот разговор не закончен.
Тем же вечером, сидя на своей маленькой кухне и глядя на свежий снимок с первого планового УЗИ — крошечное белое пятнышко на темном фоне, восемь недель и два дня, сердцебиение ровное, сто шестьдесят ударов в минуту — я поняла, что больше не выдержу этого двойного дна. Если я останусь еще на месяц, я сломаюсь и либо расскажу ему всё сама, либо просто сойду с ума от того, как сильно его люблю.
Я открыла ноутбук и напечатала заявление об увольнении по собственному желанию.
Пятница стала финальной точкой «Речного парка».
Защита проекта перед инвесторами и советом директоров прошла блестяще. Я отработала презентацию на чистом адреналине: три часа сложных вопросов, цифр, графиков, без единой запинки. Когда главный инвестор поставил подпись под контрактом и зал разразился сдержанными аплодисментами, я наконец позволила себе выдохнуть. Моя миссия в «Демидов Групп» была выполнена до последней запятой.
Но усталость навалилась мгновенно, тяжелым свинцовым одеялом. С утра я почти ничего не смогла съесть — тошнота вернулась с новой силой, а три часа на высоких каблуках под яркими софитами переговорной окончательно вытянули из меня все силы.
В пять вечера, когда гости разошлись, а сотрудники начали собираться на празднование сделки в ресторан, я достала из папки распечатанное заявление об увольнении, надела пальто на руку — чтобы сразу после разговора уйти домой — и постучала в кабинет генерального.
— Войдите, — отозвался Максим.
Он стоял у панорамного окна, ослабив галстук. Увидев меня, он заметно потеплел, в уголках его глаз собрались редкие, мягкие лучики.
— Алиса, ты была великолепна. Инвесторы в восторге, я уже распорядился выписать тебе двойную премию. Ты готова? Моя машина внизу, я отвезу тебя в ресторан… или, если не хочешь шума, мы можем поужинать вдвоем и наконец нормально поговорить.
Мое сердце болезненно сжалось. Мне до слез хотелось сказать «да», сесть в его машину, положить голову ему на плечо и перестать быть сильной. Но вместо этого я подошла к его столу и положила перед ним белый лист формата А4.
— Спасибо за премию, Максим Андреевич. Но в ресторан я не поеду. Подпишите, пожалуйста. Я готова отработать положенные две недели и передать все дела.
Улыбка медленно сползла с его лица. Он опустил взгляд на лист, прочитал заголовок — и в кабинете повисла такая тяжелая, звенящая тишина, что было слышно, как за окном гудит декабрьский ветер.
— Это что за цирк? — тихо, очень опасно спросил он, поднимая на меня потемневшие глаза.
— Это заявление по собственному желанию, — ровно ответила я, хотя колени уже предательски подрагивали от слабости и напряжения. — Проект сдан. Я устала и хочу сменить направление. У меня есть планы, которые несовместимы с работой в офисе по двенадцать часов в сутки.
— Планы? — он резко шагнул к столу, опираясь о столешницу костяшками пальцев. Лицо его побледнело от вспыхнувшей, с трудом сдерживаемой ярости и ревности. — Какие еще планы, Алиса? Мне Инна сегодня утром любезно намекнула, что ты зачастила на обеды с Романом и вообще «готовишься к переменам в личной жизни»! Я не поверил ни одному ее слову, но теперь ты кладешь мне на стол это?! Ты уходишь к нему?!
— При чем тут Роман?! — не выдержала я, чувствуя, как от обиды, голода и духоты в кабинете перед глазами начинают плыть черные мушки. — Вечно вы всё сводите к каким-то интригам и подозрениям! Вы сами сказали, что я просто сотрудник! Так вот, сотрудник имеет право уволиться!
— Ты прекрасно знаешь, что ты мне не «просто сотрудник»! — резко выдохнул он, обходя стол и шагая ко мне. — Не смей уходить от меня так, Алиса! Скажи мне в глаза правду! Что случилось за эти недели, почему ты бежишь от меня, как от чумы?!
— Ничего не случилось! Просто подпишите бумагу и дайте мне уйти! — крикнула я, резко разворачиваясь к двери.
Это резкое движение и стало последней каплей.
Пол под моими каблуками вдруг мягко, тошнотворно качнулся в сторону, свет в комнате стремительно сузился до узкого серого тоннеля, а в ушах зашумело, как в прибое. Я успела только вскрикнуть и протянуть руку в пустоту, теряя равновесие.
Упасть на паркет он мне не дал.
Максим оказался рядом за долю секунды — его сильные руки жестко, надежно подхватили меня под спину и колени, не дав удариться. Кожаная сумка, висевшая у меня на локте, соскользнула с руки, с глухим стуком ударилась об пол, расстегнулась, и ее содержимое — ключи, косметичка, пачка мятных конфет, баночка витаминов для беременных и тонкая белая папка из перинатального центра «Мать и дитя» — веером разлетелось по темному паркету прямо у его ног.
— Алиса! Черт возьми, Алиса, ты слышишь меня?! — его голос звучал панически, совершенно растерянно, без следа прежнего стального спокойствия. Он легко, как пушинку, поднял меня на руки и бережно опустил на широкий кожаный диван у стены, мгновенно метнулся к бару, плеснул в стакан холодной воды и опустился передо мной на колени. — Выпей. Сейчас вызову скорую, ты ледяная вся…
Я сделала два глотка воды, жадно глотая воздух. Темнота перед глазами начала рассеиваться, возвращая четкость красок — и тут мой взгляд упал на пол в метре от дивана.
Прямо рядом с его отполированным черным ботинком, выскользнув наполовину из раскрытой белой папки, лежала маленькая глянцевая черно-белая полоска снимка УЗИ и лист заключения с крупной синей печатью гинеколога.
Я рванулась вперед, чтобы схватить его первой, но сил не хватило — Максим перехватил направление моего испуганного взгляда быстрее.
Он нахмурился, наклонился и поднял с пола сначала маленькую белую баночку с надписью «Пренатал Комплекс», а затем — тот самый листок и глянцевый снимок.
Время в огромном кабинете остановилось.
Я сидела на диване, вжавшись в кожаную спинку, с бешено колотящимся сердцем, и смотрела, как застыло его лицо. Он смотрел на крошечное белое пятнышко на черном фоне, потом перевел взгляд на строчку в верхнем углу справки: «Беременность малого срока — 8 недель 4 дня. Прогрессирующая».
Я почти физически видела, как в его гениальной, привыкшей к мгновенным расчетам голове за две секунды сошлись все цифры. Акушерские восемь с половиной недель. Ровно шесть с небольшим недель от зачатия. Ровно та самая штормовая ноябрьская ночь в Сочи.
В кабинете стояла такая страшная, оглушительная тишина, что мне хотелось закрыть глаза и провалиться сквозь все двадцать четыре этажа. Я сжала кулаки, готовясь к самому худшему — к ледяному голосу, к циничной усмешке, к вопросу о деньгах или отцовстве.
Но когда Максим медленно поднял на меня глаза, в них не было ни злости, ни подозрений, ни холода.
Его лицо было совершенно бледным, а в серых глазах плескалось такое потрясенное, беззащитное, едва не сводящее с ума изумление, какого я не видела у него никогда в жизни. Рука, державшая тонкий глянцевый снимок, еле заметно дрожала.
— Восемь недель… — прошептал он севшим, чужим голосом. — Алиса… это… наш ребенок?
— Нет, Максим, — вырвалось у меня слишком резко, с горьким, срывающимся смешком сквозь нахлынувшие слезы. — Я просто решила по-быстрому забеременеть от случайного прохожего на следующий день после Сочи, чтобы развлечься! Конечно, твой! От кого еще?! Но не волнуйся — я ничего от тебя не требую! Ни денег, ни фамилии, ни «урегулирования»! Поэтому я и подала заявление, поэтому и молчала!
— Ты собиралась просто уехать и ничего мне не сказать?! — он вдруг шагнул ко мне, опустился прямо на колени перед диваном, все еще сжимая снимок УЗИ так бережно, словно боялся его помять, и взял мои холодные ладони в свои горячие руки. — Алиса, господи… почему?! Неужели ты правда думала, что я брошу тебя с нашим ребенком?!
— А что я должна была думать?! — я наконец не выдержала, и слезы, которые я сдерживала все эти шесть невыносимых недель, горячими ручьями хлынули по щекам. — Ты сам сказал мне тем утром, что наша ночь была ошибкой! Что личное мешает работе! Я знаю, как тебя обожгла твоя бывшая невеста, я знаю, что ты не веришь женщинам! Я не могла прийти к тебе и увидеть в твоих глазах, что ты считаешь меня хищницей, которая пытается тебя женить на себе через беременность! Мне не нужна твоя жалость, Максим! Я сама справлюсь!
Он смотрел на мои слезы — и вдруг тихо, мучительно застонал, притягивая меня к себе и крепко, почти отчаянно прижимая мою голову к своей груди. Его сердце под тонкой белой рубашкой колотилось так бешено, словно он только что пробежал марафон.
— Дурочка моя упрямая… — хрипло шептал он мне в волосы, целуя мой мокрый висок, лоб, дрожащие ресницы. — Прости меня. Господи, Алиса, какой же я был слепой болван… Ты правда подумала, что я могу сравнить тебя с ней? Ты три года была единственным человеком в этом проклятом городе, которому я доверял без оглядки. Я влюбился в тебя задолго до Сочи, Алиса. Еще прошлой зимой, когда ты сидела у меня в кабинете в два часа ночи в моем пиджаке и спорила со мной до хрипоты, не боясь ни моего статуса, ни моего характера. Я просто боялся признаться в этом даже самому себе.
Я всхлипнула, поднимая на него мокрые глаза.
— Но ты сказал, что это ошибка…
— Потому что я трус, когда дело касается чувств, — честно, без единой тени привычного пафоса признался он, осторожно стирая большим пальцем слезы с моих щек. — Я всю жизнь привык всё контролировать, а рядом с тобой теряю голову. И если бы ты действительно уволилась и исчезла, скрыв от меня вот это… — он осторожно поднял маленький черно-белый снимок, и его строгие губы вдруг дрогнули в такой светлой, абсолютно обезоруживающей, счастливой улыбке, что у меня перехватило дух, — я бы себе этого никогда не простил. Никогда.
Его свободная ладонь медленно, почти благоговейно опустилась вниз и осторожно легла поверх моего свободного бежевого пиджака — точно туда, где под тканью жила наша крошечная тайна.
— Вот почему ты не могла пить кофе… и чуть не падала в обморок от моего парфюма на совещании, — вдруг осенило его, и он тихо, потрясенно рассмеялся. — А я, идиот, ходил вокруг и ревновал тебя к Роману, пока ты тут одна со всем этим справлялась…
— Я не хотела быть обузой, — тихо прошептала я, накрывая его теплую ладонь на своем животе.
— Ты никогда не будешь обузой, Алиса. Ты — лучшее, что со мной случалось, — он склонился ко мне и поцеловал — долго, бережно, жадно, так, словно боялся, что я снова сбегу, если он оторвется хоть на секунду. В этом поцелуе не осталось ни страха, ни недомолвок, ни корпоративных барьеров — только соль моих слез, тепло его губ и то ошеломляющее чувство дома, которое бывает раз в жизни.
Когда он наконец чуть отстранился, не выпуская меня из объятий, он протянул руку к своему рабочему столу, взял мое заявление об увольнении и посмотрел на меня с хитрой, возвращающейся уверенностью.
— Кстати, насчет этого документа, — серьезно произнес он, доставая дорогую перьевую ручку. — Я его подпишу.
Я удивленно моргнула:
— Подпишешь?!
— Конечно, — Максим размашисто поставил подпись и с абсолютно довольным видом протянул мне лист. — У меня в компании железное правило: никаких служебных романов с подчиненными. Поэтому с понедельника ты больше не работаешь моей помощницей, Алиса Савина. Более того, после новогодних праздников ты вообще переходишь на свободный график, если сама захочешь вести пару дизайн-проектов из дома — а лучше вообще будешь спать до одиннадцати и есть свои зеленые яблоки.
— А кем же я тогда буду? — спросила я, уже не в силах сдержать счастливую улыбку.
Он снова поцеловал меня в уголок губ и тихо, совершенно твердо ответил:
— Моей женой. И самым главным человеком в моей жизни. Только не вздумай спорить — ты же знаешь, я очень плохо переношу отказы.
Середина мая выдалась в Москве неожиданно теплой и солнечной.
За широкими окнами нашей загородной террасы цвели белые яблони, и свежий ветер приносил с сада сладкий, чистый аромат сирени. Я сидела в глубоком плетеном кресле, положив ладонь на уже вполне солидный, круглый шестимесячный живот — больше никаких безразмерных пиджаков, только легкое струящееся льняное платье цвета неба — и лениво листала каталог тканей для детской комнаты.
Позади меня скрипнула стеклянная дверь. На террасу вышел Максим — без костюма, без галстука, в простой белой футболке и мягких домашних брюках, слегка растрепанный и абсолютно непохожий на того «гранитного генерального», от которого когда-то дрожал двадцать четвертый этаж. В одной руке он нес большую кружку теплого мятного чая, а в другой — блюдце с мелко нарезанными кислыми зелеными яблоками и смешной маленький бумажный пакет из детского магазина.
— Заместитель генерального по стратегическим вопросам, докладываю: по работе на сегодня всё закрыл, Инне Кравцовой передал дела по летнему форуму — она, кстати, до сих пор в шоке, что ты не на стройке, а у меня в паспорте, — с усмешкой отчитался он, ставя чай на столик и опускаясь передо мной на корточки. — А еще я заехал по дороге и купил вот это. Не удержался.
Он вытащил из пакета крошечные, размером со спичечный коробок, вязаные белые пинетки с маленькими серыми ушками и с таким серьезным, восхищенным видом приложил их к моему животу, что я не выдержала и рассмеялась.
— Максим, мы же еще даже не узнавали, мальчик у нас или девочка!
— А медвежьи ушки подходят всем, я уточнил у продавца, — совершенно невозмутимо парировал Демидов. Вдруг он замер, прижав теплую ладонь чуть правее моего пупка, и его глаза мгновенно засияли таким искренним, почти мальчишеским восторгом, что у меня защемило сердце. — Алиса! Слышишь? Толкается! Прямо в руку ударил! Характер точно твой — упрямый до невозможности.
— Или твой — требует внимания немедленно и не терпит возражений, — мягко поправила я, запуская пальцы в его темные волосы.
Он поднял на меня взгляд — теплый, открытый, без единой тени старых стен и сомнений. Поднялся, наклонился и бережно поцеловал меня в губы, потом в щеку, а затем присел рядом на широкий подлокотник кресла, обнимая меня за плечи.
Я прислонилась к его груди, вдыхая легкий запах кедра и весеннего ветра — теперь от него больше не кружилась голова, от него просто становилось бесконечно спокойно и надежно. Подумать только: еще полгода назад я стояла в пустой мраморной уборной и отчаянно придумывала план, как спрятать от этого человека две маленькие розовые полоски и сбежать на край света. Как же хорошо, что в тот декабрьский вечер я уронила свою сумку прямо к его ногам — и самая страшная тайна в моей жизни оказалась нашим самым большим счастьем.
