Запах был первым, что изменился. Не запах гнили или чего-то зловещего, а сладковатый, химический аромат, похожий на смесь испорченного клубничного йогурта и жидкости для снятия лака. Он появился в подъезде многоэтажки на окраине города в четверг, когда Марина возвращалась с ночной смены. Девушка прошла мимо мусоропровода, и этот липкий, приторный дух ударил в нос так, что она сморщилась и ускорила шаг к лифту.
В её квартире на седьмом этаже пахло обычно — старым паркетом, кофе и немного пылью. Марина скинула кроссовки, закрыла дверь на защёлку и заглянула в комнату, где на ковре у дивана лежала прозрачная пластиковая баночка. Слайм. Ярко-зелёный, с блёстками, который вчера оставила племянница, приезжавшая в гости. Девочка мяла его в руках, растягивала в длинную блестящую ленту, а потом случайно уронила за журнальный столик. Марина тогда лишь махнула рукой — подберу позже.
Теперь она села на корточки и подняла баночку. Слайм внутри не лежал аккуратным шаром, как обычно, а растёкся по стенкам, словно растаял и замёрз заново неровными потёками. Марина повертела контейнер, заметив, что блёстки внутри не двигаются, а как будто смотрят на неё. Глупость, конечно. Но в полусонном сознании после двенадцатичасовой смены в колл-центре любые мысли могли казаться разумными.
Она поставила баночку на стол и пошла в душ.
Ночью ей снился зелёный туман, стелющийся по полу. В этом тумане что-то двигалось — не люди, но и не животные. Ползло на четвереньках, упираясь ладонями в невидимую поверхность, выгибая спины дугой. Существа не имели лиц — только гладкие, блестящие шары вместо голов. Они двигались синхронно, как прилив, накатывали на спящий город, оставляя за собой влажные следы.
Марина проснулась от того, что в комнате было слишком холодно. Кондиционер она не включала. Форточка была закрыта. Но из-под двери тянуло сквозняком, несущим всё тот же сладкий запах. На телефоне — ровно три часа ночи. Она включила ночник, и жёлтый свет выхватил из темноты дверной проём.
На полу коридора что-то блестело.
Девушка встала, морщась от скрипа половиц, и подошла к двери. У порога лежала тонкая полоска зелёной субстанции, будто слайм прополз из-под двери сам по себе.
Но баночка была закрыта. Вчера она плотно закрутила крышку, помнила это отчётливо. Марина бросилась к столу. Контейнер стоял на месте, но внутри не осталось ничего — только блестящие царапины на пластике изнутри, словно нечто сдирали оттуда ногтями.
Настя, её соседка с пятого этажа, писала в общий домовой чат в пятницу утром. «Кто-нибудь чувствует этот запах? У меня батареи ледяные, а пахнет, как в дешёвом салоне красоты». Чат ожил. Несколько соседей подтвердили: сладкий аромат расползается по подъезду, «стоит на лестничной клетке, как туман». Другие жаловались на странное ощущение, «будто пол стал мягким». Марина читала сообщения, не решаясь написать о пропавшем слайме. Что бы она сказала? Что игрушка ушла сама?
Она вызвала такси и уехала на работу. Но город за окном показался ей неправильным. На перекрёстке у старого гастронома она заметила человека, который стоял на четвереньках у пешеходного перехода. Мужчина в серой куртке замер, наклонив голову к асфальту. Прохожие обходили его по дуге, но никто не помогал. Светофор переключился, машины тронулись, а Марина всё смотрела назад. Ей показалось, что мужчина что-то слизывал с тротуара.
В офисе стало ещё хуже. Коллега из соседнего отдела, высокая женщина в строгом костюме, вдруг опустилась на колени под предлогом «проверить проводку». Она провела ладонью по ковролину у своего стола, затем другой, и её спина выгнулась, как у кошки перед прыжком. Начальница выглянула из кабинета, хотела что-то сказать, но замерла с открытым ртом. Женщина на четвереньках медленно поползла вдоль ряда столов, огибая стулья, и никто не шевелился. Все смотрели, как немея перед экранами.
Через час коллега встала, отряхнула колени и спросила, почему все такие бледные. Что она делала? Она не помнила ничего, кроме того, что «пол был приятно прохладным».
Марина чувствовала, как реальность трещит по швам. Три человека в офисе в тот день периодически наклонялись вперёд, опираясь на ладони. В курилке обсуждали эпидемию «каких-то судорог» в разных районах. В интернете появились первые видео: люди в супермаркетах опускались на четвереньки в проходах, у витрин, на парковках. Заголовки пестрели словами «психоз», «массовая истерия», «запах гари».
Но Марина знала: пахло не гарью. Пахло слаймом.
Вечером она вернулась в свой подъезд и сразу заметила, что дверь в парадную была приоткрыта, подперта чьей-то грязной кроссовкой. Внутри царила сырая жара, хотя на улице наступил промозглый октябрь. На лестничной площадке первого этажа лежала гора железных банок из-под детского питания, а рядом растеклась огромная лужа бледно-розовой субстанции. От неё поднимался пар.
Дверь в квартиру на первом этаже распахнулась. На пороге стояла пожилая женщина, соседка тётя Валя, и смотрела на пятно с такой любовью в глазах, что Марину передёрнуло. Женщина опустилась на колени, наклонилась вперёд и оперлась на руки. Её суставы хрустнули. Она сделала шаг-ползок к розовой луже и замерла.
— Тёть Валь? — позвала Марина шёпотом.
Женщина не ответила. Её нос почти касался блестящей поверхности.
Марина почувствовала, как пол под ногами завибрировал. Что-то тянуло вниз, в поясницу, в кисти, в предплечья. Ей захотелось — самым честным, животным желанием — опуститься на четвереньки и прижаться щекой к прохладному кафелю. Она стряхнула наваждение и бросилась вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
Дома её ждало сообщение от сестры. Та писала, что у племянницы температура, девочка всё твердит про «зелёного друга», который ночью вышел из баночки и пригласил её ползать. Сестра спрашивала, не забыла ли у Марины игрушку.
Марина не знала, что ответить. Её большой палец завис над кнопкой вызова. Вместо этого она пошла на кухню и встала у окна. Внизу, во дворе, фонари заливали асфальт белёсым светом. И в этом свете ползли люди.
Их было шестеро. Они двигались в одну сторону — к детской площадке, где на песке разлеглось что-то огромное, переливающееся всеми цветами, как нефтяное пятно. Сотни тысяч блёсток внутри этого пятна пульсировали в такт чему-то неслышимому. Люди подползали к нему ближе, выстраиваясь полукругом, и замирали, глядя вглубь.
Один из них, молодой мужчина в худи, поднял руку и погрузил её в субстанцию по локоть. Марина зажала рот ладонью. Он не закричал. Вместо этого по его телу прошла судорога, и он медленно, как в трансе, вынул руку. На коже не осталось ничего. Чуть позже он завалился на бок и сразу встал на четвереньки, отряхнулся, как собака, вылезшая из воды, и пополз в сторону подъезда.
Входная дверь внизу хлопнула. Через несколько секунд — ещё раз. Марина слышала, как чьи-то ладони шлёпают по ступенькам.
Она заперлась в квартире на два оборота, но замок внезапно показался ей игрушечным. Девушка металась из комнаты в комнату, выключая свет, чтобы её не заметили снаружи, хотя понимала, что это бессмысленно. В темноте она слышала звук ползающих тел — короткие, влажные шаги между лестничными пролётами, глухие удары локтей о металлические перила.
Иногда кто-то снаружи останавливался у её двери. Марина стояла не дыша. Слышала, как ногти скребут по дереву. Слышала сопение — низкое, грудное, с присвистом. Через минуту этот кто-то полз дальше.
Она не спала до утра.
Субботний рассвет не принёс облегчения. Город за окном перестал быть городом. Машины стояли на перекрёстках с распахнутыми дверями, как брошенные скорлупы. Некоторые мигали аварийными огнями. Из подъездов то и дело выползали люди. Они двигались хаотично, но все постепенно стягивались к общей точке — к старому скверу в трёх кварталах от её дома.
Марина включила телевизор. В экстренных новостях говорили про «неизвестное вещество неизвестного происхождения», «нарушение моторики у населения» и «избегайте контакта с любыми желеобразными массами». Диктор выглядел так, будто не спал несколько суток. В какой-то момент его взгляд устремился вниз, к собственной ладони, лежащей на столе. На записи было видно, как он попытался оторвать руку от поверхности, но не смог. Эфир прервался.
По радио передали сообщение: «Если вы чувствуете приторно-сладкий запах — покиньте помещение. Не садитесь на пол. Не опирайтесь на ладони. Сохраняйте вертикальное положение». Марина выключила приёмник, когда голос диктора сорвался на хрип.
Она понимала, что ей нужно уезжать. Но в подъезде было слишком много тех, кто уже не был «вертикальным». Из кухонного окна она видела, как люди на четвереньках заполонили двор. Их было уже не шесть и не десять — десятки. Некоторые были знакомы: сосед с третьего этажа, работник супермаркета из дома напротив, молодая мама с коляской, оставленной у подъезда пустой. Ползущие собирались в круги, как на уроке аэробики, и синхронно раскачивались вперёд-назад.
Одна из женщин открыла рот и издала звук, похожий на бульканье. На её губах лопнул розовый пузырь.
— Тебя можно было спасти, — прошептала Марина, глядя на неё, не зная, почему сказала именно это.
До вечера она продержалась. Телефон ловил слабый сигнал, интернет работал рывками. Официальных новостей почти не было. Зато в соцсетях появились ролики из других городов, снятые на телефоны. В каждом кадре одно и то же: желеобразные массы вылезали из банок, контейнеров, целлофановых пакетов, из-под раковин и вентиляционных решёток. И люди вокруг них опускались на четвереньки.
Субстанция вела себя не как вещество, а как организм. Она ползла, сливаясь в лужи, тянулась усиками к щелям, сокращалась и пульсировала. В одном ролике заметили, что слайм «дышит»: поднимается и опускается, будто у него есть диафрагма. В другом — что он имитирует формы предметов, попавших внутрь: вилки, ключи, очки.
Марина вдруг поняла, почему её баночка была пустой. Слайм не сбежал из неё. Он впитался в структуру квартиры. В доски, в ковёр, в вентиляцию. Он был везде, а она просто не замечала.
Теперь она почувствовала его повсюду. В щелях плинтусов поблёскивала влажная плёнка. Из-под ванной тянуло тем самым ароматом, который она учуяла в подъезде в первый день. Вода в кране была тёплой и пахла как дешёвый ягодный гель.
Марина сделала то, чего не должна была: опустилась на колени, чтобы заглянуть под ванну. Пол был неожиданно тёплым. Колени подогнулись, ладони сами легли на кафель. В голове заиграл тихий ритм, похожий на биение сердца. Ей захотелось ползти.
Она дёрнулась назад, стукнулась затылком о стиральную машину и вскочила. Этот короткий испуг спас её: импульс, который звал вниз, отступил, будто обидевшись.
В воскресенье ночью к её двери приползли двое. Марина слышала их голоса — они разговаривали между собой, но слова были лишены смысла. Просто наборы звуков, похожие на «блуп», «мээ», «плик-плик». Она сидела на кухне, сжимая кухонный нож, и смотрела на дверь. В какой-то момент царапанье прекратилось.
Потом из замка выпал ключ.
Она сама накануне оставила его в двери с внутренней стороны. Теперь — не было. Что-то поддело его через щель, что-то ловкое, гибкое, как палец из желе.
Марина отпрыгнула вглубь кухни. Дверь медленно, со скрипом, отворилась. В проёме, на полу, в темноте блестели четыре точки — два глаза и две ладони. Существо, которое раньше было соседом с третьего этажа, приподнялось на руках. Лицо его было влажным, по подбородку стекало что-то перламутровое. Он открыл рот, и оттуда потянулась тонкая струйка голубой слизи.
— Присоединяйся, — произнёс он отчётливо, без всякого бульканья. Голос был его собственный, обычный. — Тебе понравится.
Она не закричала. Замерев, Марина смотрела, как сосед делает ползок вперёд. Затем второй. Затем третий. А за его спиной, в коридоре, уже копошились другие — мокрые тела, выгнутые спины, ладони, хлюпающие по линолеуму.
Марина отшатнулась, когда сосед положил руку на порог кухни. Его пальцы оставляли после себя блестящий след. Нож в её руке дрожал. Она сделала шаг назад и споткнулась о перевёрнутый табурет. Падение вытолкнуло воздух из лёгких. Перед глазами мелькнул потолок.
Она лежала на спине.
И тут же почувствовала, как пол прогнулся под ней. Что-то тёплое и упругое обхватило лопатки, как ладони. Оно не было жёстким, не было липким. Оно было приятным. Удерживающим. Ей захотелось расслабиться, позволить полу обнять себя, а потом — перевернуться на живот и наконец-то встать на четвереньки, потому что так будет правильно. Так будет удобно. Так делают все. Все, кто уже понял.
Она почувствовала, как позвоночник сам изгибается, подчиняясь чужой, но ласковой воле. Руки, держащие нож, разжались. Лезвие звякнуло об пол. Марина перевернулась. Пальцы нащупали гладкую, скользкую поверхность. Она увидела собственное отражение в растекающейся перед лицом лужице зелёного цвета. Отражение улыбнулось.
Но улыбка была не её.
— Нет, — произнесла она вслух, но губы не послушались. Изо рта вырвалось короткое «мээ».
Последним усилием, воли, которая ещё помнила её прежнюю жизнь, Марина напрягла колени. Она не хотела ползти. Хотела встать. Просто встать, как человек. Вертикально. На двух ногах.
Это было невыносимо трудно. Тело стало тяжёлым, словно его пропитали свинцом. Внутри всё переливалось. Суставы щёлкали. Мышцы не подчинялись. Она видела краем глаза, как сосед уже рядом, как он тянет к ней руку, и на кончиках его пальцев набухают блестящие капли.
И тогда Марина сделала то единственное, что оставалось: она схватила нож и вонзила его в пол.
В доски.
В ту субстанцию, которая пульсировала под ним.
Пол завопил. Низкий, вибрационный вой прошёл сквозь весь дом, как сквозь живое тело. Марина почувствовала, как хватка на лопатках ослабла, как пол под ней стал снова твёрдым, холодным, обычным. Она рванулась вверх, вцепилась в кухонный стол, подтянулась, вскочила на ноги.
Сосед отпрянул, затряс головой, как от удара током. Он смотрел на неё сверху вверх с нижней точки. В его глазах промелькнула человеческая растерянность. Потом зрачки расширились, и он, быстро-быстро перебирая ладонями, пополз прочь из квартиры.
За ним вытекали и другие ползущие, покидая коридор, как отлив. Дверь осталась распахнутой.
Марина стояла на кухне, прижимаясь спиной к стене. Из раны в полу сочилась густая, зеленовато-золотая жидкость, похожая на расплавленный слайм. Она пузырилась. Запах стал невыносимым — одновременно сладким и гнилостным. Девушка натянула на лицо шарф, перешагнула через лужу и побежала в прихожую.
В подъезде на стенах висели блестящие жгуты, похожие на пуповины. Они тонко звенели, когда Марина бежала мимо. На лестничных пролётах лежали те, кто уже не мог подняться. Они не пытались её остановить. Они провожали её взглядами из-под полуопущенных век.
На втором этаже между этажами она услышала голос. Детский, тонкий, доносящийся из-за двери с приоткрытой фрамугой.
— Я не нашла свой слайм. Он убежал. Он теперь большой. Он любит, когда я ползаю.
Марина остановилась. Дыхание вырывалось со свистом. Она шагнула вперёд, но дверь захлопнулась. За ней что-то засмеялось, быстро, как потрескивание льда.
Улица встретила её предрассветным туманом. Асфальт был холодным и твёрдым. Это было лучшее, что она чувствовала за последние сутки. Она шла не оглядываясь, перешагивая через то, что лежало неподвижно. Через людей, которые могли встать, но не хотели.
На выезде из двора стоял пустой автобус с распахнутыми дверями. Мотор урчал. Марина села за руль, хотя водить почти не умела. Это не имело значения. Всё было неважно.
Она выехала на проспект, объезжая брошенные автомобили. В зеркало заднего вида увидела, как из подъездов, как из сот, вытекают новые и новые фигуры. Они не бежали за ней. Они просто ползли, неспешно, но неумолимо, в сторону сквера, где уже возвышалось над деревьями что-то огромное, жидкое, переливающееся.
Город позади таял в сладковатой дымке. Впереди дорога была пуста.
Марина вцепилась в руль и старалась не смотреть вниз, на собственные колени. Ей всё ещё казалось, что под брюками проступает зелёная, блестящая сыпь. На светофоре она приподняла штанину. Кожа была чистой.
Через двадцать километров она остановилась на обочине. Позади в рассветном небе поднимался столб пара, освещённый снизу разноцветными вспышками. Телефон в кармане завибрировал. Сестра. Голос был слабый, но человеческий:
— Марина? Ты где? Тут такое… Настя говорит, что её слайм уполз в вентиляцию. Мы закрылись в ванной. Ты передавала ей баночку?.. Что это было?
Марина смотрела вперёд, на пустую трассу.
— Заприте дверь, — сказала она. — И не садитесь на пол.
Сестра хотела что-то ответить, но связь прервалась. На дисплее осталась лишь фотография племянницы с зелёным слаймом в руках, счастливой, улыбающейся, не знающей, что игрушка уже тогда смотрела на неё изнутри.
Марина завела двигатель и поехала…
