Сказка про упрямый паровозик, который отказывался есть — прочтите вместе с малышом историю Тутти.
В далекой-далекой стране, где облака были сделаны из сладкой ваты, а реки текли теплым молоком, жил-был маленький Паровозик. Звали его Тутти. Он был не простым паровозиком, а очень красивым: бока его блестели свежей зеленой краской, колеса были ярко-красными, а труба сверкала медью так, что в нее можно было смотреться, как в зеркало. Но была у Тутти одна особенность, которая очень огорчала всех жителей Игрушечной Страны. У него сломалась очень важная деталь — внутренняя система тормозов. Только сломалась она не так, как можно подумать. Обычно, когда у паровозов ломаются тормоза, они не могут остановиться и мчатся вперед, не разбирая дороги. С Тутти все было наоборот. Он не мог ехать. Он мог только стоять на месте и громко, на всю округу, гудеть свое любимое слово: «Не буду!».
Каждое утро в Игрушечной Стране начиналось одинаково. Солнышко-будильник выкатывалось на небосклон, освещая домики кукол, гаражи для машинок и главное здание — Большое Депо, где жили все паровозы. Главный Машинист, которого звали Дядя Сеня, выходил на крыльцо своего домика, заваривал ароматный чай из лесных ягод и составлял маршрутный лист на день. Паровозик Тутти должен был отвезти кубики на Строительную Площадку, потом забрать почтовые конверты с Поляны Писем и доставить их в Кукольный Замок. День обещал быть замечательным. Но как только Дядя Сеня подходил к депо и открывал ворота, оттуда раздавался пронзительный гудок, похожий на крик маленькой, но очень упрямой птицы.
— Тутти, пора заправляться! — ласково говорил Машинист. — Смотри, какой чудесный уголь я для тебя приготовил. Он не простой, а сахарный. Пахнет карамелью, а когда горит в топке, светится золотыми искрами. Все паровозы мечтают о таком завтраке.
Из темноты депо сверкали два круглых глаза-фонаря. Они смотрели сердито и недовольно.
— Не буду! — гудел Тутти. — Не хочу уголь! Не хочу завтрак! Не хочу никуда ехать! Не буду!
И он изо всех сил втягивал колеса, прижимаясь к рельсам так, словно приклеился к ним. Сдвинуть его с места не мог даже самый мощный подъемный кран.
Дядя Сеня вздыхал. Он садился на скамеечку рядом с Паровозиком, смотрел на проплывающие облака и начинал рассказывать истории. Он рассказывал о далеких горах, где живут эхо, о быстрых реках, которые играют в догонялки с ветром, о том, как весело скрипят рельсы, когда по ним мчится поезд. Ему очень хотелось, чтобы Тутти улыбнулся и сказал: «Поехали!». Но Паровозик только еще сильнее дулся. Иногда ему казалось, что его корпус раздувается от внутреннего протеста, как воздушный шарик, и еще чуть-чуть — он лопнет от важности и гнева.
Почему же Тутти так себя вел? Никто в Игрушечной Стране не знал этого наверняка. Может быть, ему просто надоело каждый день делать одно и то же. Подумаешь, возить кубики туда-сюда, развозить письма — скукотища! Может быть, ему казалось, что его никто не слушает и не понимает, как же трудно быть маленьким паровозиком, которому всегда говорят, что делать. А может быть, ему просто нравилось чувствовать свою силу, когда он стоит и гудит, и все вокруг начинают суетиться и уговаривать. Это чувство щекотало его трубу изнутри, как крошечные пузырьки воздуха. Он чувствовал себя большим и важным. Ведь если бы он был не важен, никто бы и не уговаривал его так долго, правда? В такие моменты ему казалось, что он контролирует весь мир, и мир этот вертится вокруг его упрямых колес.
Но однажды утром все пошло по-другому. Солнышко-будильник прозвенело, Дядя Сеня заварил чай, составил маршрут и подошел к депо. Тутти уже набрал в свои меха побольше воздуха, чтобы выдать самое громкое и самое твердое «Не буду!» в своей жизни, как Машинист вдруг не стал его уговаривать. Он не стал рассказывать про сахарный уголь, про золотые искры и про улыбки кукол, которые ждут писем. Он просто открыл ворота, посмотрел на насупившегося Паровозика и сказал спокойным и даже немного загадочным голосом:
— Знаешь, Тутти, я тут подумал. Мне кажется, я ошибался.
Паровозик удивленно моргнул фонарями. Он ожидал чего угодно — уговоров, обещаний, даже сердитого гудка в ответ, — но только не признания ошибки. Внутри у него что-то щелкнуло. Тот самый пар возмущения, который он так тщательно собирал, вдруг куда-то улетучился, и он замер в ожидании.
— Я думал, что твоя система тормозов сломана, — продолжал Дядя Сеня, поглаживая усы. — А теперь я понял, что она работает просто идеально. Но она работает по-особенному. Она запирает дверь.
— Какую еще дверь? — тихо прогудел Тутти, забыв на секунду про свое коронное слово.
— Дверь между «надо» и «хочу», — пояснил Машинист. — Все, что тебе говорят сделать, — будь то проглотить ложку завтрака, убрать игрушки или отправиться в путь, — превращается в слово «надо». А слово «надо» — это огромная, тяжелая, железная дверь. Ты видишь эту дверь, и тебе кажется, что за ней темница. И ты изо всех сил упираешься колесами, закрываешь все свои клапаны и гудишь: «Не буду!», чтобы эту дверь не открыли и не втащили тебя туда силой. Ты бьешься в эту дверь, но она становится только крепче. Я прав?
В депо повисла тишина. Она была густой, как сироп. Тутти молчал. Ему никогда и в голову не приходило, что его упрямство — это дверь. И тем более он не думал о том, что сам стоит перед ней, а не за ней. Он всегда представлял себе свою борьбу как крепостную стену, которую осаждают враги. А тут вдруг оказалось, что крепость — внутри него, и дверь в нее заперта им самим. Это было так неожиданно и так точно, что он даже не нашелся, что гудеть в ответ.
— Но мы, машинисты, знаем один секрет, — Дядя Сеня присел рядом, понизив голос, словно раскрывал тайну мирового значения. — В каждой самой прочной железной двери есть секретный механизм. Маленький рычажок, невидимый глазу, который открывает ее без стука, без крика и без борьбы.
— Какой такой механизм? — Тутти засопел. Он все еще не хотел сдаваться, но любопытство уже разгоралось в его топке ярче всякого угля.
— Выбор, — просто сказал Дядя Сеня. — Самое волшебное слово на свете. Когда тебе говорят: «Надо делать то-то», — дверь захлопывается. Но когда тебе говорят: «Ты можешь выбрать», — в двери появляется маленькая замочная скважина, а в твоей руке — ключ. И хочешь знать самое интересное? За этой дверью не темница. За ней — целый мир приключений. Просто ты никогда не смотрел на это с такой стороны.
Машинист встал, отряхнул свой комбинезон и протянул Тутти два маленьких флажка — красный и синий, которые обычно использовал для семафорных сигналов.
— Послушай, Тутти. У тебя сегодня очень важный день. Впервые в жизни я не буду составлять маршрутный лист. Я не включу сцепление и не нажму на рычаг газа. Потому что маршрут выберешь ты сам. И я не буду тебя уговаривать, потому что теперь у тебя есть ключ.
Глаза-фонари Паровозика загорелись ярким, ровным светом. Такого еще не случалось в Игрушечной Стране! Чтобы паровозик сам выбирал себе маршрут? Неслыханно!
— Итак, — продолжил Дядя Сеня, размахивая красным флажком. — Есть два пути. Первый путь — это старый, добрый, проверенный маршрут, по которому ты всегда отказывался ехать. Он идет через Строительную Площадку и Поляну Писем. Рельсы там ровные и блестящие. И вдоль всего пути стоят станции с угощениями. Там тебя ждет целая гора сахарного угля, такого вкусного, что от одного запаха колеса сами начинают крутиться быстрее. Ты получишь целый вагон этого угля. Ты сможешь есть его сколько захочешь, будешь сытым с утра до вечера, а в твоей топке будет так жарко, что труба запоет самые веселые песенки. Кроме того, тебя ждут куклы, которые очень расстроятся, если не получат свои письма, и строители, которые не смогут достроить башню без твоих кубиков.
Тутти перевел взгляд на красный флажок. Он представил запах карамельного угля, от которого у него даже сейчас немного сладко защекотало в трубе. Он представил, как весело мчаться по извилистым рельсам и как улыбаются куклы, получая конверты с наклеенными на них цветочками. Внутри у него потеплело.
— А другой путь, — Дядя Сеня взмахнул синим флажком, и на его лице появилась слегка озорная улыбка, — ведет в противоположную сторону. В Главное Депо, а точнее — в большую и шумную Мойку для паровозов.
Тутти невольно поежился. Мойка! Он терпеть не мог мыться, и все в Игрушечной Стране это знали. Холодная вода, колючие щетки, огромные губки, которые лезут прямо в колеса и трубу, и ужасная, скользкая, пузырящаяся мыльная пена, которая пахнет не углем, а химией. Фу!
— Если ты выберешь путь к Мойке, — спокойно пояснил Машинист, — то там тебя будет ждать не гора сахарного угля, а большая мойка. С огромными губками и ведрами воды. И вместо того чтобы есть вкусный завтрак, ты будешь на ужин глотать мыльную пену. Не очень-то приятный конец дня, правда?
— Конечно, не очень! — вырвалось у Тутти. Он чуть не загудел свое обычное «Не буду мойку!», но вовремя прикусил язычок сцепления. Ведь теперь у него была сила. Сила выбора. Впервые никто не тащил его в Мойку силой, не ставил перед фактом, не говорил: «Надо мыться, и точка!». Ему просто показали, что будет, если он поедет в ту или другую сторону. И этот ужасный вариант с мыльной пеной только сильнее подчеркивал, насколько прекрасна гора сахарного угля.
Тутти задумался. В его паровозной головке крутились сейчас настоящие взрослые мысли. Оказывается, так приятно думать, взвешивать, решать! Раньше ему казалось, что если он согласится делать то, что говорит Дядя Сеня, он проявит слабость, сдастся, проиграет битву. Но сейчас никакой битвы не было. Не было врагов. Был только он сам и два пути: один — ведущий к удовольствию и радости, другой — к мыльной пене и холоду. И от ощущения, что решение принимает только он сам, а не кто-то за него, внутри у Паровозика разливалось удивительное, теплое чувство собственной значимости — но теперь не горькое, от протеста, а сладкое, от свободы.
— Я выбираю сахарный уголь! — громко и четко прогудел он наконец, и его гудок разнесся по всей Игрушечной Стране. Впервые это был не сердитый крик «Не буду!», а бодрый и решительный сигнал к отправлению. — Я хочу везти кубики и письма!
— Отличный выбор, капитан! — улыбнулся Дядя Сеня и прикрепил к вагончику первый мешок с почтой. — Маршрут на Строительную Площадку и Поляну Писем! Полный вперед!
Что тут началось! Колеса Тутти, которые, как он думал, намертво приржавели к рельсам, вдруг завертелись легко и свободно. Оказывается, весь этот механизм торможения, запиравший его движение, работал от силы обиды и упрямства. А когда обида ушла, уступив место радости выбора, тормоза отпустили сами собой. Пар весело загудел в котле, поршни заходили ходуном, и Паровозик, весело стуча колесами, выехал из темного депо на яркий солнечный свет. Его труба сама собой запела песенку «Чух-чух-чух, я лечу во весь дух!».
Путешествие было волшебным. Каждый поворот рельсов открывал перед ним новый, удивительный вид. Луг, усыпанный ромашками, кивал ему белыми головками. Птички из поролона, сидевшие на проводах, чирикали приветственные песенки. А когда Тутти прибыл на первую станцию к горе сахарного угля, он чуть не зажмурился от счастья. Уголь и правда переливался на солнце, как драгоценные камни, и пах так, что можно было просто вдыхать и насыщаться. Тутти съел большую порцию, чувствуя, как силы наполняют его котел, и бодро покатил дальше. На Строительной Площадке его встретили ликованием: желтые самосвалы просигналили ему фарами, а подъемный кран поклонился своей длинной стрелой. Веселые кубики сами запрыгнули в его вагончики, радуясь предстоящей поездке. А на Поляне Писем белые конверты с шелестом устроились на мягких сиденьях, и Тутти повез их в Кукольный Замок. Куклы так обрадовались, что станцевали для него целый вальс. В ответ Тутти весело прогудел: «Свободен путь!».
А вечером, когда солнце-будильник ушло спать, уступая место Месяцу-ночнику, Тутти вернулся в Депо. Он устал, но это была приятная усталость, как после большой и важной игры. Дядя Сеня ждал его с чашкой ароматного ягодного чая и теплой масленкой.
— Ну что, дружок, как прошел день? — спросил Машинист, протирая его блестящие бока мягкой тряпочкой.
— Замечательно! — прогудел Тутти. — И знаешь, Дядя Сеня, я понял. Оказывается, возить кубики и письма — это совсем не скучно! А когда я упрямился и гудел «Не буду», я просто не знал, что могу сам решать, куда ехать.
— Ты всегда это мог, — ответил Машинист и смазал его колеса особым маслом, которое называлось «уважение». — Просто раньше ты не знал главного секрета. Самое сильное слово — это не «Нет!», а «Я выбираю!». Когда тебе дают выбор, даже из двух вещей, ты перестаешь быть маленьким упрямым паровозиком, которого тащат на буксире. Ты становишься капитаном своего поезда. И тогда любое дело — будь то завтрак, уборка или путь к Мойке — становится твоим собственным приключением.
С тех пор жизнь в Игрушечной Стране изменилась. Нет, Тутти не стал идеальным паровозиком, который всегда и во всем слушается. Он остался самим собой — немного серьезным, чуть-чуть ворчливым и очень самостоятельным. Когда ему не хотелось убирать в своем вагончике, он не кричал «Не буду!», а спрашивал сам себя: «Так, Тутти. У тебя есть выбор. Ты можешь убрать все кубики в красный контейнер, а можешь сложить все машинки в синий. Что выберешь?». И сам себе отвечал: «Сложу машинки! Это быстрее!». А когда ему не хотелось ложиться спать, он думал: «Я могу заснуть, глядя на звезды, а могу — слушая сказку Дяди Сени. Выбираю сказку!». И волшебным образом двери перестали быть запертыми, а рельсы всегда вели к новым открытиям.
А Дядя Сеня каждый вечер пил свой ягодный чай и поглядывал на звезды. Где-то там, среди небесных путей, мчался счастливый зеленый Паровозик Тутти, развозя по небу золотые сны. И Машинист улыбался в усы, потому что знал: самый лучший способ открыть любую упрямую дверь — это найти секретный механизм и дать маленькому паровозику ключ. Ключ под названием «выбор». А если выбора не давать, а только стучать в дверь приказами, так и простоишь перед ней всю жизнь, слушая сердитый гудок.
