Серая мгла висела над Северными пустошами, как старая, выцветшая простыня. Ветер, пропитанный запахом прелых листьев и холодного торфа, лениво перебирал верхушки пожухлой травы. Где-то далеко, у самого горизонта, каркал ворон — одинокий, хриплый звук, от которого становилось ещё тоскливее. Арлен стоял на краю оврага, опираясь на посох, и смотрел вниз, туда, где между замшелых валунов бежал, спотыкаясь, мутный ручей. Вода была коричневой от глины и несла с собой мелкие ветки, кусочки коры и прочий лесной сор.
Он уже не помнил, сколько дней шёл. Может быть, десять, может быть, двадцать. Время в пустошах текло иначе: оно растягивалось, как смола на сосновом стволе, а потом вдруг сжималось, оставляя в памяти лишь серые провалы. Арлен помнил, что вышел из дома, когда листья на клёнах только начинали желтеть. Теперь же деревья стояли почти голые, и только кое-где на ветках дрожали последние бурые лоскуты.
— Герой, — пробормотал он себе под нос, и слово это прозвучало горько, как полынная настойка. — Какой из меня герой?
Он и сам не знал, зачем идёт. Знал только, что должен. Что-то тянуло его вперёд, через эти бесконечные овраги, через холодные ручьи и сырые низины. Что-то, чему он не мог дать имени.
В деревне, откуда он был родом, его звали по-разному. Одни — Арленом, по имени отца. Другие — просто «сыном мельника», потому что отец его держал мельницу на западном конце села, у самого леса. Мать звала его «мой ясный сокол», когда он был совсем маленьким, но потом перестала — может быть, потому что он вырос и стал выше неё на голову, а может быть, потому что в её глазах он давно уже не был тем светловолосым мальчиком, что ловил для неё стрекоз у пруда.
Сейчас, стоя над оврагом, он и сам не смог бы сказать, кто он такой. Имя осталось, но то, что было внутри, куда-то ушло. Растворилось в сером тумане, вытекло вместе с потом и усталостью, потерялось в бесконечной дороге.
Он сел на поваленное дерево, снял с плеча холщовый мешок и достал краюху хлеба. Хлеб был чёрствый, с твёрдой коркой, но Арлен отломил кусок и стал жевать, глядя на мутную воду внизу. Есть не хотелось. Он ел потому, что нужно было поддерживать силы, а силы нужны были для того, чтобы идти дальше.
Но куда?
Этот вопрос он задавал себе каждый вечер, когда устраивался на ночлег — под корнями старой ели, в заброшенном шалаше угольщика или просто на сухом пригорке, завернувшись в плащ. И каждый раз не находил ответа. Но утром снова поднимался, снова брал посох и снова шёл.
Сначала, в первые дни после ухода из деревни, у него была цель. Ему казалось, что он идёт к Старым горам, где, по слухам, жил мудрец, который умел находить потерянное. Люди говорили, что этот мудрец знает язык ветра и может прочитать по облакам, где находится то, что человек ищет. Арлен тогда искал младшего брата, который ушёл из дома за год до него и не вернулся. Брата звали Тир. Он был младше Арлена на три года, но уже считал себя взрослым. Однажды он собрал узелок, взял старый отцовский нож и ушёл — искать лучшей доли, как он сказал.
С тех пор о нём никто не слышал.
Мать долго ждала, каждый вечер выходила за околицу и смотрела на дорогу. Потом слёзы у неё кончились, и она просто сидела у окна, перебирая старые лоскуты. Отец мрачнел день ото дня, всё реже разговаривал и всё чаще запирался на мельнице. А потом, осенью, когда листья уже начали опадать, Арлен понял, что больше не может оставаться дома. Он взял тот же старый нож, что когда-то взял Тир, краюху хлеба, тёплый плащ — и ушёл.
Он искал брата. Но где-то по дороге, между третьим и четвёртым днём пути, цель его размылась, как очертания далёкого леса в утреннем тумане. Он всё ещё шёл к Старым горам, но уже не был уверен, что там найдёт ответы. Может быть, он шёл потому, что идти было легче, чем вернуться. А может быть, он надеялся, что дорога сама приведёт его к тому, что он потерял.
Только вот что он потерял? Брата? Дом? Себя?
Ворон снова каркнул, и Арлен поднял голову. Птица сидела на сухой ветке чёрной ольхи, склонив голову набок, и смотрела на него блестящим глазом. Арлен отломил от краюхи ещё кусок и бросил птице. Ворон не шелохнулся.
— И тебе не надо, — сказал Арлен. — Правильно. Я бы и сам от себя не взял.
Он поднялся, отряхнул плащ и стал спускаться в овраг. Камни под ногами скользили, и он дважды едва не упал, но удержался, опираясь на посох. Внизу, у ручья, пахло сыростью и тиной. Арлен опустился на колени, зачерпнул ладонью воду и поднёс к лицу. Вода была холодная, колючая, с привкусом глины. Он напился, умылся, чувствуя, как струйки стекают по шее за воротник, и сел на валун, поросший жёлтым лишайником.
Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то в вышине, над серым пологом облаков, летит одинокий журавль. Арлен поднял голову, но не увидел птицу — только плотную, ровную серость.
И вдруг, очень тихо, сквозь эту серость, до него донёсся звук.
Это был не ворон и не ветер. Это был голос. Человеческий голос, низкий и немного хриплый, напевающий что-то без слов.
Арлен замер. В этих пустошах люди встречались редко. Те, кто жил здесь, были странными: угольщики, бортники, отшельники, ушедшие от мира по разным причинам. Они не любили гостей и не искали встреч. Но голос звучал так спокойно, так по-домашнему, что Арлен, не раздумывая, поднялся и пошёл на звук.
Голос вёл его вверх по течению ручья, туда, где овраг сужался и переходил в неглубокую лощину. Там, между двумя склонами, стоял маленький домик, сложенный из нетесаных брёвен, с замшелой крышей и покосившейся трубой, из которой вился тонкий дымок. Перед домиком, на пеньке, сидел старик с седой бородой и чинил старую корзину, напевая.
Арлен остановился на краю лощины. Некоторое время он просто смотрел, не решаясь подойти. Потом старик поднял голову, увидел его и перестал петь.
— Здравствуй, путник, — сказал он спокойно, будто ждал гостя. — Заблудился?
Арлен покачал головой.
— Иду, — ответил он. — Не заблудился. Просто шёл.
Старик кивнул, отложил корзину и указал на второй пенёк рядом с собой.
— Сядь. Отдохни. У меня похлёбка на огне, на двоих хватит.
Арлен колебался лишь мгновение. Потом спустился в лощину, подошёл и сел. Ноги гудели от усталости, и он только сейчас понял, насколько вымотался.
Старик сходил в дом и вернулся с двумя глиняными мисками, полными горячей похлёбки. Пахло грибами, луком и чем-то терпким, незнакомым. Арлен принял миску, поблагодарил и стал есть. Ложка в его руках дрожала, и он чувствовал, как тепло разливается по телу, возвращая его к жизни.
— Как звать-то тебя? — спросил старик, прихлёбывая из своей миски.
— Арлен.
— Арлен, — повторил старик, будто пробуя слово на вкус. — А я — Добромил. Живу здесь давно. Лет, почитай, тридцать, а может, и побольше. Счёт потерял.
— Тридцать лет один? — удивился Арлен.
— Не один, — Добромил огляделся по сторонам, и на его морщинистом лице появилась лёгкая улыбка. — Со мной лес, со мной ручей, со мной вороны и белки. И небо со мной. Разве это одиночество?
Арлен ничего не ответил. Он дохлебал похлёбку и поставил миску на траву.
— Ты что-то ищешь, — сказал Добромил негромко. — Я вижу. По глазам вижу. У человека, который просто идёт, глаза другие.
Арлен поднял на него взгляд. Старик смотрел не на него, а куда-то в сторону, на ручей, и лицо его было спокойным, как вода в заводи.
— Я ищу брата, — сказал Арлен. — Он ушёл из дома больше года назад. Пошёл искать лучшей доли. Не вернулся.
— И ты пошёл за ним.
— Да.
— И думаешь, что найдёшь.
Арлен помолчал. Потом сказал:
— Думал. Сначала думал. Потом перестал.
— Почему?
— Потому что не знаю, где искать. Потому что мир большой, а я один. Потому что… — он запнулся. — Потому что я сам уже не знаю, кто я и куда иду.
Добромил кивнул так, будто услышал то, чего ждал.
— Хорошо, что ты это понимаешь, — сказал он. — Многие люди всю жизнь идут, не зная, что они потеряли, и не зная, что ищут. А ты хотя бы знаешь, что потерял. Или думаешь, что знаешь.
— Разве это не одно и то же?
— Не всегда. — Старик поднялся, собрал миски и понёс их к ручью мыть. — Бывает так, что человек думает, будто ищет одно, а на самом деле ищет совсем другое. И находит не то, что хотел, а то, что ему нужно.
Арлен встал и подошёл к нему.
— Ты говоришь загадками, Добромил.
— А может, просто говорю то, что вижу, — отозвался старик, не оборачиваясь. — Ты переночуй у меня. Утро вечера мудренее, как говорили в старину. А завтра решишь, куда тебе идти.
Арлен остался. Они сидели у очага допоздна, пили травяной отвар, горьковатый и душистый, и разговаривали. Добромил рассказывал о здешних местах: о том, что за северным холмом начинается Мёртвый бор, где деревья стоят без листвы круглый год, потому что земля там отравлена старым колдовством; о том, что в Тёмном озере, что к востоку от пустошей, живёт сом, которому, по слухам, больше ста лет; о том, что в полнолуние над оврагом можно увидеть блуждающие огни, которые на самом деле не огни, а души тех, кто заблудился в этих краях и не смог найти дороги.
Арлен слушал, и ему становилось то спокойно, то тревожно. Он чувствовал, что старик говорит не просто так, что за его словами стоит что-то большее, но не решался спросить.
Наконец, когда за окном совсем стемнело и в доме остался только свет очага, Добромил сказал:
— Была когда-то легенда в этих краях. О потерянном герое.
Арлен поднял голову.
— О ком?
— О герое, который потерял себя. Раньше, давно, когда земля была моложе и люди жили иначе, в этих местах стоял город. Не деревня — город, с крепостной стеной, с храмом, с базарной площадью. И жил в том городе воин. Был он силён и смел, побеждал врагов, защищал слабых, и все его любили. Но однажды случилось так, что он должен был сделать выбор: спасти город или спасти того, кого любил. И он выбрал город. Город был спасён, а та, кого он любил, ушла. Ушла туда, откуда не возвращаются. И воин остался один.
Добромил замолчал, глядя в огонь. Потом продолжил:
— Он победил, но не радовался победе. Его называли героем, но он не чувствовал себя героем. Он потерял что-то внутри себя — может быть, веру, может быть, душу, может быть, просто умение радоваться. И однажды он взял свой меч, вышел из города и пошёл куда глаза глядят. Он шёл и шёл, не зная, что ищет. Ему говорили: вернись, ты нужен. Но он не мог. Он потерял своё имя — не то, которым его звали другие, а то, которое было у него внутри. И он отправился искать его.
— И что с ним стало? — спросил Арлен.
— Никто не знает. Говорят, он до сих пор бродит по этим пустошам. Не стареет, не умирает, просто идёт. И когда встречает путника, то помогает ему найти дорогу, но сам никогда не останавливается. Потому что, если он остановится, то перестанет искать. А если перестанет искать, то исчезнет навсегда.
Арлен долго молчал. Ему казалось, что слова старика проникают в него, как холодная вода проникает в землю, — медленно, но неотвратимо.
— Ты думаешь, я похож на него? — спросил он наконец.
Добромил покачал головой.
— Ты ещё не потерял себя, Арлен. Ты только начал терять. Но уже близко. Уже близко.
Он поднялся, подбросил в очаг полено и сказал:
— Ложись спать. Завтра я кое-что тебе покажу.
Ночью Арлену снился сон. Будто идёт он по бесконечному полю, а впереди, вдалеке, маячит фигура. Человек в старом плаще, с мечом на поясе, идёт не оборачиваясь. Арлен хочет догнать его, кричит, зовёт, но человек не слышит — или не хочет слышать. Арлен бежит, спотыкается, падает, встаёт, снова бежит, но расстояние между ними не сокращается. И вдруг человек останавливается, оборачивается — и Арлен видит своё собственное лицо. Только старше, измученнее, с глазами, в которых нет ни радости, ни боли, ни надежды — ничего.
Он проснулся в холодном поту. В доме было темно, только угли в очаге тлели красноватым светом. Арлен сел, обхватил колени руками и стал смотреть в темноту. Сердце колотилось, и в ушах стоял шум, как от быстрого бега.
Утром Добромил разбудил его до рассвета.
— Пойдём, — сказал он. — Покажу тебе то, о чём говорил.
Они вышли из дома и пошли вверх по склону, в сторону от ручья. Туман ещё не рассеялся, и всё вокруг было белым и призрачным. Деревья выступали из мглы, как стражи, застывшие в ожидании. Под ногами хлюпала мокрая трава.
Они шли, наверное, час, а может, и больше. Добромил шагал легко, несмотря на возраст, и Арлен едва поспевал за ним. Наконец они поднялись на вершину пологого холма, и старик остановился.
— Смотри, — сказал он.
Арлен подошёл и замер.
Внизу, в долине, окутанной утренним туманом, лежали руины. Он не заметил их раньше, потому что они были почти полностью скрыты зарослями кустарника и высокой травой. Но теперь, с высоты, очертания проступали отчётливо: остатки крепостной стены, полуразрушенная башня, фундаменты домов, заросшие мхом и плющом. Город.
Тот самый город из легенды?
Арлен посмотрел на Добромила, но старик молчал, глядя вниз.
— Зачем ты привёл меня сюда? — спросил Арлен.
— Ты ищешь ответы, — ответил Добромил. — Иногда ответы лежат не впереди, а позади. Или, — он усмехнулся, — в таких вот руинах.
— Я не понимаю.
— Спустись туда. Побудь там. Может быть, город что-то тебе расскажет.
— Город? — Арлен нахмурился. — Город не может говорить.
— Всё может говорить, если уметь слушать. — Добромил положил руку ему на плечо. — Я подожду тебя здесь.
Арлен колебался. Внутри него боролись любопытство и тревога. Но в конце концов он кивнул и стал спускаться по склону, цепляясь за ветки кустарника. Склон был крутой, и несколько раз он поскальзывался на мокрой траве. Туман в долине был гуще, чем наверху: спустившись, Арлен оказался в белом море, где видимость не превышала нескольких шагов.
Он пошёл наугад, ориентируясь на смутные очертания построек, выступающие из мглы. Под ногами хрустели мелкие камни и старые кости — может быть, звериные, а может, и нет. Арлен старался не смотреть вниз.
Город был мёртв, но в этом мёртвом городе было что-то живое. Какое-то присутствие, которое Арлен чувствовал кожей. Ему казалось, что за ним кто-то наблюдает — из пустых оконных проёмов, из тёмных провалов дверей, из колодца, зиявшего у дороги, как раскрытый рот.
Он дошёл до того, что когда-то, возможно, было площадью. Посередине стоял каменный столб — всё, что осталось от памятника или фонтана. Арлен подошёл ближе и увидел, что на камне высечены какие-то знаки. Он провёл по ним пальцами. Знаки были стёрты временем, но один разобрать ещё можно было. Это была буква — или руна — похожая на сломанное дерево.
— Кто ты? — раздался шёпот.
Арлен вздрогнул и обернулся. Никого. Только туман.
— Кто ты? — повторил шёпот, и Арлен понял, что он звучит не снаружи, а внутри, в самой глубине сознания.
— Я… Арлен, — ответил он вслух, и голос его прозвучал чужеродно в этой мёртвой тишине.
— Зачем ты пришёл, Арлен?
Он не знал, что отвечать. Зачем он пришёл? Добромил привёл его сюда. Но зачем он пошёл? Почему не остался наверху?
— Я ищу, — сказал он наконец.
— Что?
— Я не знаю.
Шёпот замолчал. Арлен стоял, прислушиваясь, но слышал только шум собственной крови в ушах. Потом, очень тихо, почти неслышно:
— Ты найдёшь. Но не то, что искал.
— Что это значит? — спросил Арлен громче, чем хотел.
Ответа не было. Туман качнулся, будто от вздоха, и на мгновение Арлену показалось, что он видит фигуру — человека в плаще, стоящего у полуразрушенной стены. Фигура смотрела на него, и в её взгляде не было ни вражды, ни тепла — только бесконечная, выцветшая усталость.
Арлен моргнул — и фигура исчезла. Только туман, только камни, только тишина.
Он вернулся к Добромилу, когда солнце уже поднялось над холмами и туман начал рассеиваться. Старик сидел на камне и жевал травинку.
— Ну что? — спросил он.
— Я видел его, — ответил Арлен. — Там, внизу. Я видел его.
Добромил кивнул.
— Значит, он всё ещё там. Значит, он всё ещё ищет.
— Почему он не уходит? Почему не остановится?
— Потому что он потерял то, что важнее меча и силы. Он потерял смысл. А без смысла человек не может жить, но не может и умереть. — Старик вздохнул. — Он стал тенью себя. Тенью героя, которым был. И тень не может остановиться, потому что тень должна следовать за светом, а света в нём не осталось.
Арлен долго смотрел вниз, на долину, где руины снова скрылись в дымке.
— Как он может найти себя, если не знает, что ищет? — спросил он.
— Может быть, он ищет не себя, а того, кого потерял. Или того, кто потерял его. — Добромил поднялся. — Пора возвращаться. Тебе нужно отдохнуть.
Они пошли обратно, и всю дорогу Арлен молчал. В голове его крутились слова шепчущего голоса: «Ты найдёшь, но не сегодня…»
