Старая лестница прогнулась под весом пятого шага, и доска издала звук, похожий на вздох больного. Леша остановился на мгновение, вцепившись в ржавые перила, и обернулся.
— Там кто-то есть? — спросил он, хотя знал, что сзади только трое остальных.
— Не пугай раньше времени, — отмахнулась Кира, поправляя лямку рюкзака. — Это дом старший. Такие скрипят всегда.
Виталик, самый младший в компании, шумно выдохнул и прошептал:
— А легенды говорили, что скрип — это когда душа по половицам волочится.
— Хватит, — сказал Дима тихо, но твердо. Он первым дошел до верха и теперь стоял перед дубовой дверью, покрытой черным лаком, который местами вздулся пузырями. — Мы договаривались: заходим, смотрим, снимаем на телефон. Через двадцать минут выходим. Никакого героизма.
Кира фыркнула:
— Ты как на уроке истории. Это просто заброшка. Детей пугают, а мы уже взрослые.
Дима толкнул дверь. Та поддалась неохотно, со звуком, похожим на разрыв сырой ткани. В коридоре пахло пылью, старыми обоями и чем-то сладковатым, как от засохших цветов, которых тут не было.
Коридор оказался длинным. Левая стена была выложена плиткой под мрамор, правая — сплошь заставлена книжными шкафами до потолка. Стекло в них выбито, и на пол сыпались трухлявые страницы.
— Атмосферно, — прошептала Алиса, которая до этого не проронила ни слова. Она держалась позади всех, накручивая на палец прядь волос. — Мне здесь не нравится.
— О, а кому тут может нравиться? — усмехнулся Леша.
Виталик уже вытащил телефон и включал фонарик. Луч света метнулся по потолку, выхватив из темноты лепнину в виде лиц. У каждого лица глаза были закрыты, а рты приоткрыты — будто они пели.
— Идем до конца, — скомандовал Дима. — Быстро смотрим зал или гостиную — и обратно.
Они прошли метров пятнадцать, когда это случилось.
Сначала просто скрипнуло. Но не половица — весь пол под ногами качнулся, как палуба корабля. Алиса вскрикнула, ухватившись за плечо Леши.
— Землетрясение? — спросил Виталик.
— Нет, — Дима повернулся к входной двери. — Ветер, наверное…
Но дверь, которая вела обратно на лестницу, уже захлопнулась. И не просто закрылась — она вошла в коробку с влажным, липким звуком, будто приросла. Дима дернул ручку. Бесполезно.
Окна? Он обернулся. Единственное окно в конце коридора было заложено снаружи ставнями. И в ту же секунду эти ставни обрушились снаружи с таким грохотом, что у Киры выпал телефон из рук. Стекло не разбилось — оно просто потемнело, впитав в себя всю ночь снаружи.
— Это шутка? — спросил Леша дрогнувшим голосом. — Ребята?
— Не смешно, — сказала Кира. — Дима, что за дела?
Дима отпустил ручку двери. На ладони остался черный след — не грязь, а что-то похожее на жирный пепел. Он вытер руку о джинсы, но след не исчез, а расползся по коже дальше, как паутина.
— Мы выбираемся через окно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Разобьем…
Он не договорил. Из темноты коридора, оттуда, где шкафы упирались в глухую стену, послышались шаги. Мягкие. Размеренные. Будто кто-то в тапочках шел по ковру, которого здесь не было.
— Вы слышите? — прошептал Виталик.
— Замолчите все, — приказал Дима.
Шаги приближались. А потом стихли. Наступила тишина — такая плотная, что уши заложило. И в этой тишине прошептали. Один голос, но странный — как будто сразу несколько человек говорили в унисон, но с разной скоростью.
— Гости… свежие…
Алиса зажала рот ладонями. Леша попятился к стене и прижался спиной к книжному шкафу. Книги посыпались на пол — тяжелые, кожаные переплеты, которых не могло быть в обычной заброшке.
— Бежим назад, — выдавил Виталик.
— Не откроем, — покачал головой Дима. Он снова дернул дверь — та даже не шелохнулась. — Вперед. Там должен быть другой выход. Или комната с окнами на другую сторону.
Они пошли. Быстро, почти бегом, но топот казался глухим, будто пол поглощал звуки. Луч фонарика дрожал. Свет выхватил на стене большую картину в тяжелой раме. На ней была изображена семья: отец, мать, трое детей. У всех на лицах застыли улыбки, но глаза были закрыты. Все, кроме одного мальчика. Он смотрел прямо на смотрящего. И когда Виталик направил свет на картину, мальчик улыбнулся.
— Он… он шевельнулся? — спросил Виталик.
— Тебе показалось, — сказала Кира, но сама отвернулась.
Шаги возобновились. Теперь они доносились отовсюду — и спереди, и сзади, и даже сверху, хотя наверху не могло быть этажа. Шепот превратился в шелест, как от крыльев сотен мотыльков, бьющихся о стекло.
Алиса застонала. Она схватилась за голову и медленно осела на пол.
— У нее голова болит? — спросил Леша.
— Нет, — прошептала Алиса, не поднимая лица. — Они говорят со мной. Они говорят, что мы не должны были приходить. Что нас никто не выпустит. Потому что мы теперь… часть дома.
— Прекрати, — рявкнул Дима, но в его голосе уже не было командирских ноток. — Встань.
Алиса подняла лицо. Ее глаза были белыми — без зрачков, как у статуи.
— Он зовет меня, — сказала она чужим, текучим голосом. — Он говорит, что я хотела уйти первой. Еще тогда. В прошлом году.
— Что значит «в прошлом году»? — спросил Виталик, пятясь.
— Она о своем, — перебил Дима. — Алиса, очнись. Это внушение. Дом старый, может, газ, грибок, галлюцинации. Встряхнись!
Алиса моргнула. На секунду зрачки вернулись — испуганные, маленькие. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, и в тот же миг свет погас. Просто взял и исчез. И телефон Виталика, и фонарик у Димы, и даже светящиеся полоски на кроссовках Киры — все потухло.
— Не включается, — застучал пальцем по экрану Леша.
— У меня тоже, — сказала Кира.
В полной тьме шаги стали громче. Они приблизились вплотную. Кто-то или что-то дышало рядом — холодным, мертвенным воздухом, в котором пахло землей и старыми костями.
— Кто здесь? — спросил Дима. В его голосе прорезалась сталь. — Покажись.
И ему ответили. Не шепотом — голосом, который звучал из-под половиц, из стен, из щелей в потолке.
— Вы сами пришли. Сами открыли дверь. Сами захлопнули её, когда переступили порог.
— Это неправда, — сказал Леша в темноту.
— Каждый из вас закрыл за собой. Каждый подумал: «я не вернусь». И не вернётся.
Алиса вскрикнула — резко, оборвавшись на половине звука, как будто её задушили. Послышалось шуршание, волочение. А потом тишина.
— Алиса? — позвал Виталик. — Алиса, не пугай.
Никто не ответил.
— Включите свет! — заорал Леша, но его голос потонул во внезапном хохоте. Хохоте сухом, клацающем, похожем на треск половиц под ногами.
Дима нащупал в кармане зажигалку. Щелкнул. Маленький огонек выхватил из темноты пустой коридор. Ни Алисы, ни её рюкзака, ни следов волочения. Только на полу — небольшое влажное пятно и горсть светлых волос с заколкой.
— Её нет, — выдохнул Леша.
— Кто её взял? — всхлипнул Виталик.
Кира молчала. Она смотрела в конец коридора, туда, где темнота сгущалась в проеме двери, которую они не заметили раньше. Дверь была приоткрыта, и за ней — ни звука.
— Нам надо идти туда, — сказала она чужим, ровным голосом. — Она там.
— С ума сошла? — рыкнул Дима. — Надо ломать входную дверь.
— Попробуй, — Кира повернулась к нему, и в свете зажигалки её лицо казалось восковой маской. — Но мы не выйдем. Мы же уже часть дома. Помнишь, что она сказала?
Леша вдруг схватился за грудь. Он задышал часто, прерывисто.
— Мне… мне холодно. — Его зубы застучали. — Я чувствую, как кто-то проходит сквозь меня. Это… это не больно. Это как забыть. Как забыть своё имя.
— Леша, держись, — Дима шагнул к нему, но Леша уже не стоял на месте. Его ноги не двигались, но он медленно скользил назад, в темноту, будто невидимая рука тянула его за шкирку.
— Помогите! — закричал Леша. — Держите меня!
Виталик ухватил его за руку, но пальцы прошли сквозь Лешину ладонь, как сквозь дым. Леша открыл рот — и закричал. Крик был настоящий, живой, человеческий — с надрывом, с мольбой. Он длился долго, секунд десять, а потом оборвался. Просто — раз, и тишина.
И в этой тишине — шаги. Теперь три пары. Одна легкая, как у Алисы. Вторая тяжелая, Лешина. И третья — новая, сухая, шаркающая, древняя.
— Осталось трое, — произнес голос из стен. — Но я не спешу. Я люблю, когда гость понимает, что происходит. Дима. Ты умный. Объясни им.
Дима молчал. Зажигалка обжигала пальцы, но он не решался её погасить.
— Это неправда, — прошептал Виталик. — Это не по-настоящему.
— Заткнись, — сказала Кира. Она улыбалась. Уголки её губ поднимались выше, чем могла бы позволить человеческая мышца. — Ты ещё не понял? Мы уже мертвы. Мы просто ещё не дошли до конца коридора.
— Кира, — позвал Дима.
Она повернулась к нему. Глаза у неё были открыты, но смотрели они внутрь себя. Из горла пошёл булькающий звук.
— Мне нравится здесь, — сказала она его голосом. Нет, не его — тем самым, множественным, шепчущим. — Мне нравится быть многими.
Её тело сложилось само в себя — без треска костей, без звука, просто сжалось, как бумага, и утянулось в щель между половицами. Остался только пустой свитер и джинсы, лежащие на полу горкой.
Виталик заплакал. Он плакал тихо, по-детски, прижимая кулаки к глазам.
— Я хочу домой, — сказал он. — Я хочу к маме.
Дима положил руку ему на плечо. Пальцы не провалились. Пока не провалились.
— Слушай меня, — сказал он максимально спокойно. — Бежим. Бежим в ту дверь. Прямо сейчас. Быстро. Не оглядывайся.
Они побежали. В темноте, без света, только по памяти. Ноги ступали по чему-то липкому и мягкому, но Дима запретил себе думать об этом. Дверь была прямо перед ним — он видел её не глазами, а каким-то шестым чувством, тем, которое просыпается у зверей перед смертью.
Они влетели внутрь. И дверь за ними захлопнулась.
Комната. Маленькая. Без окон. Посередине — старый стол, на столе — фотография. На фотографии — они сами. Все пятеро. Но снимок был старый, выцветший, с датой «1923 год». И под ним — подпись готическим шрифтом: «Те, кто останутся навсегда».
Виталик посмотрел на свои руки. Они были прозрачными. Не полностью, но пальцы уже просвечивали, как через мутное стекло.
— Дима… — позвал он.
Дима стоял неподвижно. На его лице не было страха. Было узнавание.
— Мы не заходили в этот дом, — сказал он тихо. — Мы всегда были здесь. Просто забывали. А потом приходили снова. С новыми лицами. Новыми именами. И каждый раз — лестница, дверь, коридор, шаги.
Шепот за стеной стал громче. Он сложился в мелодию — старую, колыбельную, которую Дима не мог вспомнить, но которую знало его тело.
— Я не хочу забывать, — сказал Виталик.
— Уже забываешь, — ответил Дима. Он улыбнулся — в последний раз живой, человеческой улыбкой. — Видишь, как смешно? Мы боялись привидений. А привидения — это мы. Просто мы ещё не знали.
Виталик открыл рот, чтобы закричать. Но крик, который должен был разорвать тишину, превратился в шепот. В тот самый шепот, что слышался из стен. А потом и шепот исчез.
На столе осталась лежать пожелтевшая фотография. Семь лиц на ней — не пять. Четыре старых, и три новых. И все они смотрели в объектив с закрытыми глазами.
Утром дверь заброшенного дома снова была приоткрыта. А на лестнице кто-то забыл мобильный телефон. Он звонил, вибрируя на ступеньке.
На экране высветилось: «мама». Сорок семь пропущенных.
Гудки пошли из динамика. И женский голос на том конце провода произнес:
— Виталик, сынок, где ты? Ответь, пожалуйста. Ответь…
И чуть слышно, сквозь помехи, из самого телефона донеслось:
— Мама… он теперь здесь.
