Ветер, спустившийся с белков Алтая, нёс в себе запах талого снега и прошлогодней хвои. Над альпийским лугом, ещё хранившим робкую утреннюю изморозь, поднималось солнце, окрашивая каменные россыпи в тёплые оттенки охры. Колония алтайских сурков, расположившаяся на прогреваемом южном склоне, начинала свой долгий день. Для стороннего наблюдателя эта жизнь могла бы показаться чередой безмятежных трапез и ленивых перекличек, но внутри звериного сообщества, как и в любом другом, порой разгорались нешуточные страсти.
Именно такое утро и стало началом истории, которая надолго запомнилась обитателям колонии. Всё началось с одного-единственного запаха, принесённого порывом ветра.
Главный самец колонии, крупный и грузный, с тёмной полосой вдоль спины и слегка порванным в юности ухом, замер у главного входа в нору. Его имя, если переводить на человеческий язык, было чем-то средним между «Тяжёлая Лапа» и «Тот-кто-смотрит-с-высоты». Он медленно поднял голову, повёл влажным чёрным носом и напрягся. В воздухе явственно проступил посторонний, чужой аромат. Это не был запах лисицы или хищной птицы, от которых полагалось бежать или прятаться. Это был запах другого сурка. Взрослого, уверенного в себе самца, пометившего своей слюной несколько камней у восточной границы их кормового участка.
— Нарушитель, — пробормотал он, хотя звук этот больше походил на короткий, резкий свист, вылетевший из его горла. — Снова здесь. Топчет траву. Пугает молодёжь. Помечает мои камни.
Его подруга, самка с на удивление светлой, почти песочной шерстью и умными блестящими глазами, не спеша выбралась из укрытия. Она услышала тревогу в его голосе. Она вообще слышала много такого, на что другие не обращали внимания. Её можно было назвать осторожной, но по сути она была просто мудрой.
— Это тот же, что был в прошлую луну? — уточнила она, обводя взглядом склон. — Или другой? Может, не стоит так сразу… Он ведь, кажется, не драться пришёл.
— Вот именно! — перебил её самец, поворачиваясь всем телом. — Не драться! Крадётся вдоль кустов, как будто имеет право. Думает, если он такой себе мастер тишины, то я не замечу. Я всегда замечаю! Это моя земля. Здесь моя нора и моя семья.
— Никто не спорит, — мягко произнесла самка. — Но сейчас не время для стычек. Ты же видишь, малыш уже проснулся и смотрит на тебя. Он всё слышит и всё понимает. Ты его пугаешь.
Действительно, у самого края норы, полускрытый пучком молодого зелёного ревеня, сидел их детёныш. Ему не исполнилось ещё и полного цикла времени с момента первого выхода на свет, но он уже был удивительно смышлёным. Большие тёмные глаза внимательно следили за родителями. Он привык, что утро начинается с неспешного потягивания на солнышке, с обнюхивания свежих стеблей, с тихих, но не злых разговоров взрослых. Сегодняшнее пробуждение оказалось иным. Отец стоял в натянутой позе, мать отвечала ему сдержанно, но с той ноткой упрёка, которая маленькому сурку была уже хорошо знакома. Он прижал уши, вздохнул и выбрался чуть вперёд. Ему хотелось, чтобы всё стало как раньше.
— Я не пугаю, — огрызнулся самец, хотя в голосе его не было прежней уверенности. — Я учу его бдительности. Пусть знает, что вокруг не только трава и корни. Есть ещё и чужие следы, и чужие зубы. И если отец не будет следить за границей, то однажды всё это достанется наглецу с востока. Хочешь, чтобы наш малыш остался без лучших кормовых пятен? Хочешь, чтобы он вырос слабым?
Он произнёс эти слова, стоя на задних лапах, чуть покачиваясь от волнения. Его хвост нервно подёргивался, а передние лапы то прижимались к груди, то опускались на землю. Со стороны это выглядело почти комично, но сам он был предельно серьёзен. Ревность к чужому самцу, сезонное беспокойство и не до конца растраченная после зимы энергия слились в один тугой комок, который теперь искал выход.
— Ты преувеличиваешь, — спокойно ответила самка. — Лучшие кормовые пятна не уходят к тому, кто просто пометил пару камней. Они уходят, если мы сами перестаём кормиться и начинаем целыми днями спорить. Посмотри на нашего сына: он уже не рад ни солнцу, ни зелени. Он ждёт, когда мы приведём его на склон, а мы стоим и разбираемся с границами, которых он даже не видит.
Малыш, услышав, что речь зашла о нём, сделал несколько маленьких шажков вперёд. Он не понимал всех тонкостей взрослого спора, но чувствовал, что мама говорит что-то правильное и успокаивающее. Ему захотелось подойти к отцу, прижаться к его тёплому боку, напомнить, что они — одно целое, одна семья. Но близилось нечто, чего он не мог предугадать.
— Ах, я преувеличиваю! — воскликнул самец, и его резкий выдох сорвался в знакомый сурочий свист, похожий на короткий вскрик. — Тогда почему вчера у юго-западного склона исчезла целая полоса сочных корневищ? Почему возле берега ручья я нашёл свежую нору, вырытую за одну ночь? Это он, тот самый. Готовит себе место. Хочет переманить молодняк. Хочет, чтобы наши сурчата пришли к нему. Вот увидишь, скоро он начнёт ходить вокруг да около, щёлкать зубами, подзывать.
Это было уже слишком. Самка выпрямилась на всех четырёх лапах, посмотрела на супруга долгим взглядом, полным то ли жалости, то ли укора, и сказала:
— Да кто же пойдёт за самцом, который крадёт корневища и роет норы у ручья? Ты сам-то себя слышишь? Никто из наших не уходит к тому, у кого нет ни своего камня, ни сильного свиста. Ты просто устал. Зима была трудной, ты мало спал. Или много спал? Не важно. Ты ищешь повод для беспокойства. А малыш из-за этого боится отойти от норы дальше, чем на пять хвостов.
Малыш, который, казалось, совсем перестал дышать во время этой перепалки, почувствовал, как внутри у него что-то сжимается. Он не знал, кто такой этот «нарушитель с востока», не видел ни разу в жизни чужих сурков, кроме членов своей колонии. Но слова отца звучали страшно, а мама спорила с такой твёрдостью, что казалось, будто они вот-вот навсегда разойдутся в разные стороны. Он не мог этого допустить. Просто не мог.
Он шагнул вперёд. Потом ещё раз. Земля под его лапками была тёплой и мягкой, но он почти не замечал этого. Он шёл к родителям, слегка поводя носом, чтобы уловить их запахи. Они пахли одинаково — домом, сухой травой, горьковатым корнем и утренней росой. Как такое возможно: пахнуть одинаково и спорить так, словно между ними пролегла каменистая осыпь?
— Не ссорьтесь, — тихо попросил он. Его голос был ещё совсем детским, тонким, едва слышным в ветреном утреннем воздухе. — Папа, мама. Не надо про чужого. Я его не боюсь. И я не уйду. Я всегда буду с вами.
Самец повернул к нему морду. Его чёрные глаза на мгновение утратили агрессивный блеск. Он увидел сына не как продолжение своего беспокойства, а как маленького сурка, который изо всех сил пытался помирить двух самых близких существ. Это было так неожиданно и так трогательно, что он на пару мгновений позабыл и о чужаке, и о своей ревности, и о корневищах у ручья.
— Иди сюда, — проговорил он уже мягче. — Ты правильно делаешь, что не боишься. Но бдительность — это не страх. Это умение смотреть по сторонам. Пойми меня.
— Он поймёт, — вставила самка. — Но он поймёт и другое: настоящая семья не начинает утро с криков. Ты же сам учил его, что громкий свист без причины — это пустая трата сил. А теперь стоишь и раздуваешь из запаха целую беду. Зачем?
— Я не раздуваю! — снова взвился самец, хотя теперь его возмущение было не таким пылким, скорее — по инерции. — Просто если бы ты хоть раз сходила со мной на ту тропу и посмотрела своими глазами на то, что он там оставил, ты бы говорила иначе. Это не просто запах. Это вызов. Я должен ответить.
Малыш подошёл совсем близко. Он сел на задние лапки, передние сложил на пухлом брюшке и задрал голову, чтобы видеть отца. Вид у него был до того забавный и в то же время серьёзный, что обе взрослые особи на мгновение замолчали.
— А можно я пойду с тобой? — спросил он. — На ту тропу. Посмотреть, что он оставил. Вместе с тобой. А мама пойдёт с нами. И тогда это будет не вызов, а обычная прогулка. Ты ведь говорил, что лучший способ узнать землю — пройти по ней своей лапой.
Произнеся эту маленькую тираду, он сам чуть не потерял равновесие, но вовремя опустился на все четыре лапы и посмотрел на родителей с надеждой. В его голове это был гениальный план: если они все вместе пойдут на ту самую тропу, то отец перестанет злиться на нарушителя, потому что рядом будет семья; мама перестанет спорить, потому что услышит, как отец спокойно всё объясняет; а сам он наконец увидит границу их владений и поймёт, о чём вообще говорили взрослые.
Самка и самец переглянулись. В этом взгляде было много невысказанного: старая привязанность, общая забота о детёныше, усталость от бессмысленной ссоры и, возможно, лёгкий стыд за то, что они позволили себе поднять голос в присутствии малыша. Но кроме этого, в глазах обоих мелькнуло нечто вроде удивления. Их ребёнок рос. Он не только слушал, но и слышал. Не только боялся, но и думал, как помирить. Это дорогого стоило.
— Хорошо, — наконец выдохнул самец, и в его голосе прозвучало облегчение. — Пойдём. Покажу. Только держись рядом. И не уходи в траву, если я скажу «стой».
— Я буду как камень, — пообещал малыш. — Ни за что не отойду.
— Как камень ты пока не умеешь, — беззлобно усмехнулась мать. — Но попробуешь. Идём. Только сначала позавтракаем. Утренний спор разжёг во мне зверский аппетит.
Они не спеша двинулись к сочной ложбинке, где среди камней пробивались первые побеги клевера и молодой лапчатки. Самец теперь шёл первым, но уже не так нервно, как полчаса назад. Самка держалась сбоку, то и дело опуская морду к земле, чтобы проверить, не появилось ли что-то новое. Малыш трусил между ними, то подбегая к отцу, то отставая, чтобы поймать губами особенно привлекательный листочек. Иногда он замирал и прислушивался: где-то высоко в небе перекликались горные галки, а с дальнего склона доносился далёкий свист соседей-сурков. Обычные утренние звуки.
— Видишь вон тот выступ? — негромко произнёс самец, когда они добрались до гребня, с которого открывался вид на восточную часть их участка. — Смотри, как ходят стебли под ветром. А теперь смотри правее, там, где камень с белой полоской. Чуешь?
Малыш напрягся, втягивая воздух. Он ещё не умел различать оттенки запахов так тонко, как взрослые, но что-то чужеродное уловил. Лёгкий, почти неуловимый, но всё же чужой аромат, похожий на запах отца, но с другой нотой — более резкой и пыльной.
— Это он? — шёпотом спросил детёныш.
— Он, — подтвердил самец. — Но ты не бойся. Запах старый. Он был здесь ночью или вчера, но сейчас его нет. Слушай.
Они замолчали. Ветер шелестел в траве, далеко внизу шумел ручей. Никаких посторонних звуков не было.
— Вот видишь, — продолжил самец. — Если ходить сюда регулярно и проверять метки, то можно знать, когда он появляется и куда направляется. И тогда никакой неожиданности не будет. Я не против, чтобы он жил своей жизнью на своей земле. Пусть живёт. Но пусть не тянет лапы к нашему северному лугу.
— А почему он вообще приходит? — спросил малыш. — У него разве нет своего луга?
— Есть, — ответила самка. — Но иногда суркам кажется, что у соседа трава зеленее. Это старое заблуждение. Мы не пускаем его, потому что наша семья должна быть уверена в своём кормовом участке. Но это не значит, что нужно кричать об этом каждое утро.
Самец виновато опустил голову, пригладил лапой шерсть на загривке, словно поправлял несуществующий воротник.
— Ладно, — буркнул он. — Возможно, я был немного резковат. Но ты пойми: я чувствую ответственность. За всё это. За каждый корень, за каждый камень. За вас двоих. Иногда ответственность давит, и тогда любой чужой след кажется угрозой.
— Я понимаю, — мягко сказала самка. — Но раздели её с нами. Я тоже могу стоять на страже. И малыш растёт. Он уже не беспомощный. Посмотри, как внимательно он слушает, как старается. Дай ему возможность учиться, а не только бояться.
— Папа, — вдруг подал голос детёныш. — А можно я буду ходить с тобой по утрам? Смотреть границу? Ты покажешь, где какие метки, а я запомню. И потом, когда вырасту, помогу. И тогда тебе не придётся всё делать одному.
Сказать, что самец растрогался, значило бы не сказать ничего. Он наклонил свою большую голову и осторожно прижался носом к носу сына. Это было их особенное приветствие — сурочий эквивалент объятия или похлопывания по плечу. От него пахло молоком, травой и тёплой землёй. От отца — хвоей и тревогой, которая потихоньку уступала место спокойствию.
— Договорились, — тихо произнёс он. — Завтра с утра, когда солнце поднимется над малой сопкой, пойдём вместе. Я покажу тебе тропу. Но сначала — завтрак. Я обещал твоей маме, что не буду больше морить вас голодом своими разговорами о чужаках.
Они спустились с гребня на западный склон, туда, где земля была мягкой, а трава — густой и низкой. Самка принялась неторопливо срывать самые нежные стебли, придерживая их передними лапками. Самец, всё ещё исполняя роль дозорного, то и дело поднимал голову, оглядывая окрестности, но теперь в его движениях не было прежней суетливости. Он просто выполнял привычную работу. Малыш устроился рядом с матерью и, подражая ей, принялся обкусывать листья. Получалось у него не очень аккуратно — зелень крошилась, рассыпаясь по земле, — но он старался изо всех сил. В конце концов, есть аккуратно — тоже наука.
— Не спеши, — ласково заметила мать. — Сурок, который ест быстро, пропускает самое вкусное. Корень, стебель, лист — у каждого свой вкус. И если ты будешь хватать всё подряд, то никогда не поймёшь, какое место самое кормное. А это важно, особенно перед зимой.
— А зима уже скоро? — поинтересовался малыш с набитым ртом.
— Не настолько, чтобы перестать учиться, — усмехнулась самка. — Но достаточно близко, чтобы запоминать всё, что я говорю.
Они провели на луговине не меньше часа. Солнце поднялось выше, воздух прогрелся, и над цветами загудели первые шмели. Колония ожила: на дальних норах появились другие сурки, взрослые и молодняк. Кто-то принимал солнечные ванны, вытянувшись на плоском камне, кто-то возился в земле, расширяя старые ходы. Перекличка свистов наполняла долину, но теперь она не казалась тревожной. Это был обычный язык сурочьей жизни, ритмичный и успокаивающий.
Малыш неторопливо жевал длинный стебель, глядя, как на соседнем холме две сурочьи мамы обнюхивают друг друга, а затем мирно расходятся. Ему было хорошо. Утренняя ссора уплывала из памяти, как утренний туман, поднимающийся из низин. Но что-то в нём изменилось. Он впервые понял, что взрослые тоже могут ошибаться и пугаться, что их волнения не всегда обоснованы, а громкие слова не всегда значат то, что кажутся. И ещё он понял, что его собственный тихий голос имеет вес. Что иногда достаточно подойти и сказать: «Не ссорьтесь», чтобы самые близкие остановились и вспомнили, зачем они вообще вместе.
После завтрака они направились вниз, к ручью. Тропка вилась между корнями старой лиственницы, крошево хвои пружинило под лапами. Вода пахла камнем и холодом. Самец показал малышу, как пить, не замочив нос, — нужно сложить язык лодочкой и юркнуть им в поток так быстро, чтобы брызги не успели долететь. Малыш попробовал и едва не свалился в воду, но в последний момент удержался за мамин хвост. Все трое рассмеялись, насколько вообще могут смеяться сурки — отрывистыми, фыркающими звуками, больше похожими на чихание.
— Я вспомнила, как ты сам впервые пришёл к ручью, — сказала самка, обращаясь к супругу. — Свалился с этого же плоского камня и потом три дня не подходил к воде ближе, чем на пять хвостов.
— Было такое, — нехотя признался самец. — Но здесь скользко. Это не моя вина.
— Конечно, не твоя, — усмехнулась она. — Просто камень был неправильный.
— Вот именно! — подхватил он, но тут же осёкся, поняв, что его поддевают. — Ладно. Всё, больше ни слова.
Малыш, слушая этот обмен подколками, тихо радовался. Родители снова были теми, кем он их знал: тёплыми, немного ворчливыми, но не злыми. Ему хотелось, чтобы это длилось как можно дольше. И он был почти уверен, что теперь так и будет.
Ближе к полудню, когда солнце припекло так, что трава начала пахнуть особенно остро, они вернулись к главной норе. Самец забрался на свой любимый наблюдательный камень — большой плоский валун у входа — и принялся озирать окрестности. Но теперь в его позе не было ни малейшего напряжения. Он просто смотрел, как смотрят хозяева на свои владения. Спокойно и уверенно.
Самка улеглась в тени камня, свернувшись клубком, но не засыпая. Она следила за малышом, который решил потренироваться в копании. Земля под его лапками разлеталась в стороны, но после нескольких минут усердной работы он лишь слегка расширил неглубокую канавку. Для детёныша и это было достижением.
— Смотри, — гордо произнёс он, обернувшись к родителям. — Я вырыл запасной ход!
— Отличный ход, — серьёзно похвалил отец. — Если будешь тренироваться каждый день, к осени выроешь настоящую комнату. Мы устроим там кладовую.
— Или спальню, — добавила мать. — Главное — чтобы с вентиляцией. В подземном жилище свежий воздух важен не меньше, чем наверху. Но это тебе отец потом объяснит. Он у нас мастер по норам.
— Мастер, — скромно согласился самец, хотя грудь его заметно расширилась от гордости. — Построил самую глубокую нору в колонии. Ни одна лисица не доберётся.
— И ни один сурок не уйдёт, — добавил малыш, но не с вызовом, а с тихой уверенностью…
