Ветер пустыни суров. Он несет в себе мелкую, колючую пыль, которая оседает на ресницах, сушит губы и забивается в складки грубой шерстяной одежды. По утрам здесь бывает так холодно, что вода в кожаных бурдюках покрывается тонкой корочкой льда, а днем безжалостное солнце выжигает землю добела, превращая горизонт в дрожащее марево. У меня загрубели руки от постоянной работы: от сбора сухого кустарника для костра, от выделки кож, от стирки в ледяной воде редких оазисов. Моя кожа, когда-то бледная и полупрозрачная, как драгоценный фарфор, теперь приобрела цвет темного меда и покрылась россыпью мелких веснушек. В моих волосах больше не блестят нити жемчуга, их скрепляет простая кожаная тесьма.
И всё же, просыпаясь каждое утро на жесткой циновке в шатре из козьей шерсти, вдыхая запах дыма и крепкого кофе с кардамоном, я улыбаюсь. Я вдыхаю этот обжигающий, сухой воздух полной грудью, и мое сердце бьется ровно и свободно.
Меня зовут Зулейха. И когда-то я была любимой наложницей великого эмира, владыки самого богатого города на Шелковом пути. Моей тюрьмой был дворец, чьи купола были покрыты сусальным золотом, а полы выложены лазуритом и яшмой.
Я попала в гарем совсем юной, словно диковинная птичка, купленная за баснословные деньги у иноземных торговцев. Мой мир сузился до высоких резных стен женской половины дворца — сераля. Там царила вечная, удушливая весна. В мраморных бассейнах плавали лепестки роз, воздух был густым от ароматов сандала, амбры и тяжелого мускуса. Нас, наложниц, окружали сотни служанок и молчаливых евнухов, чьей единственной задачей было следить за тем, чтобы наша красота не увядала.
Каждое утро начиналось с омовений в хаммаме. Мою кожу натирали благовонными маслами, волосы расчесывали гребнями из слоновой кости, вплетая в них золотые нити. Меня одевали в тончайшие шелка из Дамаска, в парчу, расшитую драгоценными камнями, вес которых порой заставлял мои плечи сгибаться. Я была живой драгоценностью в сокровищнице эмира. Моя жизнь состояла из сплетен, интриг за внимание повелителя, поедания медовых сладостей и бесконечного, сводящего с ума безделья.
Эмир приходил ко мне нечасто. Он был человеком властным, суровым, чьи мысли были заняты войнами и торговлей. Для него я была лишь красивым кубком, из которого он пил сладкое вино в часы отдыха. Он осыпал меня подарками: изумрудами размером с перепелиное яйцо, браслетами, которые звенели на моих запястьях, как кандалы. «Ты — моя самая прекрасная пери», — говорил он, проводя тяжелой рукой по моим волосам. Но в его глазах я никогда не видела любви. Я видела лишь гордость собственника.
Я ненавидела этот золотой плен. Я смотрела сквозь резные деревянные решетки — машрабии — на узкую полоску неба и мечтала стать птицей. Я задыхалась в этом сладком сиропе, чувствуя, как моя душа медленно покрывается плесенью равнодушия. Я видела, как стареют другие наложницы: их красота увядала, эмир забывал о них, и они превращались в злобных, желчных теней, бесцельно бродящих по коридорам гарема. Я знала, что меня ждет та же участь. Моя красота была моим единственным капиталом, но она была быстротечна, как цветение пустынного мака.
Всё изменилось в день Праздника Скакунов. Эмир славился своими конюшнями, и раз в год лучшие заводчики со всего Востока приводили к нему своих лошадей. Гарему дозволялось смотреть на праздник из-за плотных занавесей верхних галерей внутреннего двора.
В тот день двор был полон шума, ржания лошадей и криков торговцев. Эмир восседал на троне, окруженный визирями. Перед ним проводили роскошных ахалтекинцев и тяжелых боевых коней. Я смотрела на всё это с привычной скукой, лениво обмахиваясь павлиньим веером, пока ворота не открылись, чтобы впустить его.
Его звали Касим. Он не был похож ни на разодетых торговцев, ни на пышных вельмож эмира. На нем был простой, выцветший от солнца и пыли бедуинский халат, а лицо скрывало темное хауджи. Он шел пешком, ведя за поводья вороного арабского жеребца такой дикой и первобытной красоты, что по двору пронесся восхищенный ропот. Конь храпел, вставал на дыбы, его мышцы перекатывались под гладкой, как черный шелк, шкурой. Несколько стражников бросились, чтобы усмирить животное, но бедуин поднял руку, останавливая их.
Он не применял силу. Он просто прижался лбом к бархатной морде коня и что-то тихо зашептал ему на ухо. Огромный, свирепый жеребец мгновенно успокоился, доверчиво ткнувшись носом в плечо своего хозяина.
В этот момент ветер откинул ткань с лица Касима, и он поднял взгляд. Его глаза, черные и глубокие, как безлунная ночь в пустыне, встретились с моими сквозь резную решетку галереи. Я забыла, как дышать. В этом взгляде не было ни раболепия перед эмитром, ни алчности. В нем была дикая, необузданная свобода. Это был взгляд человека, который не знает стен, чьим потолком являются звезды, а границами — горизонт.
Эмир был в восторге от коня. Он предложил за него цену, равную весу жеребца в серебре, и приказал Касиму остаться во дворце на месяц, чтобы обучить конюхов обращаться с диким животным. Бедуин поклонился, но в его поклоне было больше гордости, чем в прямой осанке любого из визирей.
С того дня я потеряла покой. Мой золотой мир, который раньше просто утомлял меня, теперь стал невыносимым. Я искала любой повод, чтобы оказаться у окон, выходящих на конюшни. Я часами наблюдала, как Касим работает с лошадьми. Его движения были скупыми, точными и полными какой-то звериной грации. Он не был красив той холеной, изнеженной красотой, которую ценили во дворце. Его лицо было обветрено, покрыто мелкими шрамами, а руки огрубели от кожаных поводьев. Но от него исходила такая мощная, первозданная мужская сила, что у меня перехватывало дыхание.
Я должна была с ним заговорить. Это было безумием, самоубийством. Если бы нас заметили, его бы ждала мучительная смерть на колу, а меня — кожаный мешок и дно Босфора. Но страх отступил перед непреодолимой тягой, перед голодом души, которая впервые почувствовала запах настоящей жизни.
Случай представился через две недели. В гареме был праздник, все наложницы и евнухи собрались в главном зале, увлеченные выступлением персидских танцовщиц и сладким вином. Я сослалась на сильную головную боль и ушла в свои покои. Накинув темный, неприметный плащ поверх своих шелков, я выскользнула через потайную дверь, которой пользовались служанки для выноса белья, и проникла в дворцовые сады.
Ночь была душной, напоенной ароматами жасмина и ночной фиалки. Я пробиралась сквозь густые кустарники, стараясь не шуметь, пока не достигла дальней стены, отделяющей сады от конюшенного двора. В стене была старая, полуразрушенная калитка, заросшая плетистыми розами.
Касим был там. Он сидел на перевернутой бочке возле стойла своего вороного жеребца и чистил сбрую при свете одинокого масляного фонаря.
Мое сердце колотилось так громко, что мне казалось, он должен его услышать. Я сделала шаг из тени. Ветка хрустнула под моей туфелькой.
Касим мгновенно вскочил, в его руке неизвестно откуда появился длинный изогнутый кинжал. Он вперил взгляд во тьму, его тело сжалось, как пружина.
— Кто здесь? — его голос был низким, с легкой хрипотцой, похожей на шорох пересыпающегося песка.
Я откинула капюшон, позволяя свету фонаря упасть на мое лицо. Я видела, как расширились его глаза. Он опустил кинжал, но не расслабился.
— Госпожа, — он слегка склонил голову, но в его тоне не было подобострастия. — Вам не место здесь. Сады небезопасны ночью, а если стража увидит вас со мной, мы оба умрем до рассвета.
— Я знаю, — мой голос дрожал, но я заставила себя сделать еще один шаг к нему. — Но я не могла больше смотреть на тебя издали.
Он смотрел на меня в упор. Я чувствовала себя так, словно с меня сорвали все мои шелка и украшения, оставив абсолютно обнаженной перед его проницательным взглядом.
— Почему наложница эмира, купающаяся в золоте, ищет встречи с простым кочевником? — спросил он.
— Потому что мое золото — это цепи, — вырвалось у меня. Слова полились сами собой, горькие и горячие. — Потому что я задыхаюсь в этом дворце. Я ем с золотых блюд, но я умираю от голода. Я сплю на шелке, но мои ночи полны кошмаров. Ты принес с собой запах ветра, Касим. Запах свободы. Я хотела хотя бы раз в жизни постоять рядом с человеком, который принадлежит только самому себе.
Касим долго молчал. Он подошел ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. От него пахло кожей, лошадьми и полынью. Это был настоящий, честный запах.
— Свобода — жестокая госпожа, Зулейха, — тихо сказал он, назвав меня по имени, и от этого звука по моей спине пробежала дрожь. — Она не носит шелков и не кормит сладостями. Она требует силы, пота и крови. Она обжигает днем и морозит ночью. Ты, нежный цветок, выросший в теплице, не продержишься в пустыне и двух дней. Песок сотрет твою красоту, а жажда иссушит твое тело.
— Тогда я умру свободной, — с вызовом ответила я, глядя ему прямо в глаза.
В его взгляде мелькнуло что-то новое. Удивление? Уважение? Он протянул руку и кончиками грубых, мозолистых пальцев коснулся моей щеки. Его прикосновение было легким, как взмах крыла бабочки, но оно обожгло меня сильнее огня.
— Возвращайся в свои покои, пери, — прошептал он. — Завтра я уезжаю. Эмир расплатился со мной. Не ищи смерти.
Он развернулся и ушел в тень конюшен, оставив меня стоять у заросшей калитки с колотящимся сердцем и душой, разрывающейся от отчаяния.
На следующий день гарем гудел от новостей. Эмир вернулся с удачных переговоров и был в прекрасном расположении духа. Вечером он вызвал меня в свои покои.
Когда я вошла, он сидел на подушках, куря кальян. На низком столике перед ним стоял инкрустированный перламутром ларец.
— Подойди, моя роза, — милостиво произнес он.
Я подошла и опустилась на колени, опустив глаза. Он открыл ларец. Внутри на черном бархате лежало ожерелье. Оно было чудовищно огромным, состоящим из нескольких рядов чистого золота, усыпанного рубинами и бриллиантами.
— Завтра я объявлю тебя своей старшей женой, — сказал эмир, и его слова прозвучали для меня как звук заколачиваемой крышки гроба. — Ты больше никогда не покинешь пределов внутренних покоев. Ты будешь править сералем, и твое имя будет вписано в историю моего рода.
Он поднял ожерелье и надел его мне на шею. Оно было невыносимо тяжелым. Холодный металл лег на мои ключицы, словно ярмо. Я подняла глаза и посмотрела в небольшое зеркало, висевшее на стене. На меня смотрела потрясающе красивая женщина с мертвыми, пустыми глазами, прикованная к этому дворцу золотой цепью, которую она никогда не сможет снять.
И в этот момент, глядя на свое отражение, я поняла, что не смогу так жить. Слова Касима звучали в моей голове: Свобода требует силы, пота и крови. Я была готова заплатить эту цену.
Ночью, когда весь дворец погрузился в сон, я начала действовать. Мой план был безумен в своей простоте и отчаянности. Я сняла с себя все украшения: тяжелые серьги, браслеты, звенящие на щиколотках, и то самое рубиновое ожерелье, которое должно было стать символом моей пожизненной власти в гареме. Я оставила их на шелковых подушках — блестящую, мертвую чешую, которую сбрасывает змея.
Я переоделась в самое простое, неприметное платье из темного льна, которое смогла найти в сундуках своих служанок. На ноги я надела мягкие кожаные чувяки, а лицо и волосы скрыла под плотным темным покрывалом. Я взяла с собой лишь один предмет — небольшой охотничий кинжал с рукоятью из рога антилопы, который когда-то давно украла из оружейной комнаты просто из любопытства. Больше ничего. Ни одной золотой монеты, ни одного изумруда. Золото эмира было проклято, оно пахло неволей. Я хотела выйти из этого дворца такой же нищей, какой пришла в этот мир.
Сердце билось где-то в горле, когда я пробиралась темными коридорами сераля. Я знала график смены караулов евнухов. Я скользила от тени к тени, замирая при каждом шорохе. Мне повезло миновать женскую половину, но впереди был внутренний двор, ярко освещенный факелами.
Я молилась всем богам, чтобы Касим еще не уехал. Он сказал, что уезжает «завтра», но кочевники часто предпочитают выступать в путь до рассвета, пока пустыня еще дышит ночной прохладой.
Я проскользнула через ту же заросшую калитку в саду и оказалась у конюшен. Здесь было тихо, только лошади изредка всхрапывали во сне. Я кралась вдоль стойл, вглядываясь в темноту, пока не увидела его.
Касим седлал своего вороного жеребца. Он был уже собран: бурдюки с водой закреплены, седельные сумки полны. Он затягивал подпругу, когда я вышла из тени.
Услышав шаги, он обернулся, его рука вновь легла на рукоять кинжала. Но, узнав меня даже под грубым покрывалом, он замер. В его глазах отразился шок.
— Что ты наделала? — прошипел он, бросаясь ко мне и хватая за плечи. — Ты безумна! Если тебя хватятся…
— Меня хватятся на рассвете, — перебила я его, сбросив покрывало с лица. Я смотрела на него с отчаянием утопающего. — Касим, забери меня с собой. Умоляю. Я оставила всё. У меня ничего нет, кроме моей жизни. И я отдаю ее тебе. Если ты оставишь меня здесь, я брошусь в Босфор, клянусь Аллахом.
Он крепко сжал мои плечи, его пальцы впились в мою плоть сквозь тонкий лен. Он тяжело дышал, его взгляд метался по моему лицу, словно ища там следы лжи или безумия. Но он видел лишь абсолютную, обнаженную правду.
— Ты не понимаешь, о чем просишь, Зулейха. Гнев эмира будет страшен. Он пошлет за нами лучших ищеек. Мы будем бежать без сна и отдыха. Ты умрешь от жажды, твоя кожа сгорит, ты будешь проклинать тот день, когда решила пойти со мной.
— Я буду проклинать лишь тот день, когда родилась в золотой клетке, — твердо ответила я. Я подняла руку и коснулась его небритой щеки. — Я не прошу легкого пути. Я прошу лишь шанса стать свободной. Позволь мне стать ветром вместе с тобой.
В тишине конюшни время остановилось. Касим смотрел в мои глаза, и я видела, как в нем происходит борьба. Разум кричал ему уехать одному, спастись от неминуемой смерти. Но его сердце, такое же дикое и непокорное, как и его конь, уже приняло решение.
Он резко выдохнул, словно сдаваясь, и притянул меня к себе. Его губы обрушились на мои — жадно, жестко, с отчаянной страстью человека, который нашел воду в бесплодной пустыне. В этом поцелуе не было дворцовой нежности, в нем был вкус песка, опасности и обещания. Я ответила ему со всей силой своей изголодавшейся души, вплетая пальцы в его жесткие волосы.
— Если мы выживем, пери, — прохрипел он, отрываясь от моих губ, — ты никогда больше не вернешься во дворцы.
— Это единственное, о чем я молюсь, — прошептала я.
Он не стал тратить время на слова. Он легко подхватил меня за талию и посадил в седло своего жеребца, а затем вскочил позади меня. Он укрыл нас обоих большим темным плащом.
— Молчи и не шевелись. Что бы ни случилось, — приказал он.
Мы выехали со двора шагом. У главных ворот стояла стража. Касим подъехал к ним с невозмутимым видом. Я сидела, вжавшись в его грудь, чувствуя, как колотится его сердце, скрытая широкими полами его бедуинского халата и плаща.
— Кочевник покидает дворец? — лениво спросил начальник стражи, поигрывая копьем. — Почему так рано?
— Мой конь не любит шум просыпающегося города, ага, — спокойно ответил Касим. Его голос не дрогнул. — Пустыня зовет нас до того, как солнце выжжет следы. Эмир расплатился со мной сполна. Мир этому дому.
Начальник стражи зевнул и махнул рукой.
— Открывайте. Пусть глотает песок, если ему так хочется.
Тяжелые кованые ворота со скрипом растворились. Касим тронул коня пятками, и вороной жеребец мягким, пружинистым шагом вынес нас за пределы дворцовых стен. Мы миновали спящие улицы города, узкие улочки базаров, пропахшие специями и гниющими фруктами. И вот, наконец, перед нами открылись городские ворота. А за ними — она.
Пустыня.
Бескрайнее море черного песка под куполом, усыпанным крупными, колючими звездами. Свежий, резкий ветер ударил мне в лицо, срывая остатки дворцовой духоты. Я сделала глубокий вдох, и этот воздух показался мне слаще самого изысканного вина.
Как только мы миновали городские стены, Касим пустил коня в галоп. Вороной жеребец, словно понимая грозящую опасность, летел над барханами, едва касаясь земли копытами. Мы мчались в темноту, оставляя позади золото, шелка, покой и рабство. Я прижималась к Касиму, чувствуя тепло его сильного тела, и впервые в жизни была абсолютно, пугающе счастлива.
Но Касим был прав: пустыня жестока.
На рассвете, когда солнце окрасило горизонт в кроваво-красный цвет, мы услышали позади далекий, тревожный звук рога. Мое отсутствие обнаружили. Эмир, уязвленный в своей гордости, бросил в погоню лучших своих всадников.
— Они идут по нашему следу, — мрачно сказал Касим, не сбавляя галопа. — Вороной вынослив, но он несет двоих. Нам не уйти от них на открытой местности.
Началась гонка со смертью. Солнце поднялось выше, превратив пустыню в раскаленную печь. Зной обрушился на нас всей своей тяжестью. Мое простое платье быстро пропиталось потом, кожа на лице начала гореть и стягиваться. Губы потрескались. Касим укутал меня своим платком, оставив лишь щелочку для глаз, но это мало спасало от испепеляющего жара. Я молчала, стиснув зубы. Я знала, что любая жалоба лишь отнимет у него силы. Я цеплялась за его пояс, чувствуя, как каждое движение коня отдается болью в непривыкшем к верховой езде теле.
К полудню позади нас, на гребне дальнего бархана, показались темные точки. Погоня. Их было около двадцати человек на свежих, легких лошадях.
— Держись, Зулейха! — крикнул Касим. Он резко свернул в сторону каменной гряды, которая темнела на горизонте.
Мы влетели в лабиринт узких, извилистых каньонов из красного песчаника. Здесь не было ветра, и воздух стоял, как в раскаленной духовке. Лошадь тяжело храпела, по ее черным бокам струилась белая пена. Касим мастерски вел коня по каменистым тропам, путая следы, выбирая самые труднодоступные расщелины.
Внезапно он резко натянул поводья, останавливая коня в глубокой тени нависающей скалы. Он соскользнул на землю и помог спуститься мне. Мои ноги подкосились, и я бы упала, если бы он не подхватил меня.
— Нам нужно переждать здесь, — прошептал он, прижимая меня к холодному камню скалы. Он завязал коню морду куском ткани, чтобы тот не заржал, и встал передо мной, закрывая своим телом. В его руке тускло блеснул обнаженный кинжал.
Эхо конских копыт и криков стражников раздалось совсем близко. Они въехали в каньон. Я зажмурилась, вжавшись спиной в камень. Мое сердце билось так громко, что мне казалось, они должны его услышать. Если нас найдут — Касима убьют на моих глазах, а меня вернут в золотую клетку, где я умру медленной, мучительной смертью от тоски и побоев.
Касим стоял неподвижно, как гранитная статуя. Я чувствовала запах его пота и пыли. Он не смотрел на стражников, он смотрел на меня. В его черных глазах была непреклонная решимость защищать меня до последней капли крови. Я протянула дрожащую руку и вцепилась в край его халата.
Один из всадников проехал буквально в пяти шагах от нашей ниши. Тень от его лошади упала на нас. Я перестала дышать. Мир сузился до стука копыт и звона сбруи.
— Здесь следы теряются на камнях! — крикнул стражник.
— Проклятый бедуин! — ответил ему другой голос, эхом отразившись от стен каньона. — Разделимся. Они не могли уйти далеко. Ищите пещеры!
Звук копыт начал удаляться вглубь каньона, пока не стих окончательно. Мы простояли так, не шевелясь, еще долгих полчаса. Только когда Касим убедился, что они ушли достаточно далеко, он с шумом выдохнул и убрал кинжал.
У меня подогнулись колени, и я сползла по стене на пыльную землю. Страх, державший меня в напряжении, отступил, уступив место чудовищной, всепоглощающей усталости. Касим опустился рядом со мной. Он снял с меня платок, достал бурдюк и отпил глоток воды, а затем, прижавшись к моим потрескавшимся губам, осторожно влил живительную влагу в мой рот. Это был самый сладкий поцелуй в моей жизни. Поцелуй, дарующий жизнь.
— Ты очень храбрая, пери, — тихо сказал он, отстраняясь и вытирая пыль с моего лица большим пальцем. — Я думал, ты закричишь от страха.
— Я боюсь только одного, Касим. Потерять тебя, — ответила я, глядя в его невероятные глаза.
Он обнял меня, прижимая к себе с такой силой, словно хотел спрятать внутри своего сердца. В этой темной, пыльной расщелине, грязные, измученные жаждой и страхом, мы были ближе друг к другу, чем любые любовники на шелковых простынях. Мы разделили на двоих саму смерть, и это связало нас узами, прочнее которых не бывает на свете.
Мы прятались в каньонах до наступления ночи. Когда стемнело, мы снова тронулись в путь, выбирая самые глухие, непроходимые тропы. Путешествие длилось долгих пять дней. Пять дней, которые переплавили меня, выжгли из меня изнеженную наложницу, оставив лишь женщину, готовую бороться за свою жизнь и свою любовь. Я научилась спать в седле, научилась терпеть жажду, которая сводила скулы, научилась не плакать от боли в стертых до крови ногах. Каждый вечер, когда мы делали короткий привал, Касим залечивал мои раны мазями из пустынных трав. Его грубые руки были невероятно нежными. Он не произносил клятв любви, он доказывал ее каждым своим действием: отдавая мне последние глотки воды, укрывая меня от ночного холода своим телом, неустанно охраняя мой сон.
На шестой день, на рассвете, мы достигли края Великих Песков. Перед нами раскинулась зеленая долина, где средь пальм виднелись черные шатры бедуинов. Это было племя Касима. Род свободных кочевников.
Когда мы въехали в лагерь, нас встретили криками радости. К Касиму подбегали люди, обнимали его, хлопали по плечам. Я сидела на коне, закутанная в грязный плащ, чувствуя себя чужой в этом мире.
К нам подошла старая женщина с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дерева. Это была мать Касима. Она посмотрела на меня своими проницательными, выцветшими глазами, затем перевела взгляд на сына.
— Ты привел в наш дом чужую птицу, сын мой, — сказала она скрипучим голосом. — Ее перья испачканы, но видно, что она не из нашей стаи.
Касим спешился, снял меня с седла и поставил рядом с собой. Он взял меня за руку и крепко сжал ее на глазах у всего племени.
— Эта птица сама сломала свою золотую клетку, мать, — громко, чтобы слышали все, сказал Касим. — Она бросила шелка и золото, чтобы лететь рядом со мной через бурю. Она не чужая. Она — моя душа. И она станет моей женой до захода солнца.
По толпе пронесся шепот, но когда старая женщина улыбнулась, обнажив редкие зубы, и подошла, чтобы обнять меня, все радостно закричали. Меня приняли.
Прошло уже пять лет с того дня, как я покинула дворец эмира.
Я сижу у входа в наш шатер, растирая в медной ступке зерна кофе. Солнце медленно садится за барханы, окрашивая небо в невероятные, невозможные цвета: от нежно-розового до глубокого фиолетового. Ветер приносит запах остывающего песка и трав.
Из глубины лагеря доносится звонкий детский смех. Наш с Касимом трехлетний сын, с такими же черными, как у отца, глазами, бегает за козленком, смешно спотыкаясь на своих коротких ножках.
Я смотрю на свои руки. На них больше нет тяжелых золотых перстней, кожа стала темной и грубой. Я не сплю на шелке, и моя еда проста: лепешки, финики и верблюжье молоко. Мое тело познало тяжелый труд и суровые законы пустыни.
Иногда, очень редко, во сне я возвращаюсь в тот золотой дворец. Я слышу журчание фонтанов, вдыхаю сладкий запах мускуса и чувствую тяжесть рубинового ожерелья на своей шее. И каждый раз я просыпаюсь в холодном поту, с колотящимся сердцем, боясь, что всё это время моя свобода была лишь красивым миражом.
Но потом я поворачиваю голову и вижу его. Касим спит рядом со мной на простой циновке. Его сильная рука собственнически покоится на моей талии, даже во сне охраняя меня от всех бед этого мира. Я прижимаюсь к его горячей груди, вдыхая его родной, терпкий запах, и страх отступает.
Я променяла шелка на грубую шерсть, а золото на песок пустыни. Люди во дворцах назвали бы меня безумицей, променявшей богатство на нищету. Но они никогда не поймут того, что поняла я.
Золото не умеет любить. Шелка не согреют твою душу, когда она замерзает от одиночества. Настоящее богатство не измеряется весом драгоценных камней в сундуках. Оно измеряется способностью дышать полной грудью, не спрашивая ни у кого разрешения. Оно измеряется смехом твоего ребенка, рожденного в любви, а не по принуждению. Оно измеряется тем, что рядом с тобой есть человек, который готов выйти с одним кинжалом против целой армии, чтобы защитить твою жизнь.
Я — Зулейха. Я бежала из самого богатого гарема на Востоке. И здесь, в этих безжалостных песках, под холодными звездами и шепотом серебряного полумесяца, я нашла самое великое сокровище мира. Я нашла бедную, трудную, но абсолютно бесценную свободу. И любовь, которая стоит больше, чем все дворцы мира вместе взятые.
