Пролог: Скрежет по стеклу
Самая страшная история «Золотая улыбка мамы» Вы сейчас возьмётесь за страницу, с которой капает черная земля. Вы прочитаете то, после чего ваша кожа перестанет вас слушаться. Эта история — не выдумка сетевого сочинителя. Она случилась в ночь с 14 на 15 сентября 2009 года в частном секторе Воронежа, на улице Серафимовича, в доме под номером семнадцать. И когда вы закроете последнюю главу, вы будете слышать этот звук даже в тишине: тихий, пластинчатый скрежет — золото трётся о золото. Вы начнёте вздрагивать от женского смеха за стеной. Ваш пульс станет вашим худшим врагом. И самое страшное — это не монстр под кроватью. Это мама. Которая всё ещё улыбается.
Что вы прочтете ниже — художественная реконструкция на основе реальной криминальной истории. В 2009 году в Воронеже было возбуждено уголовное дело по факту осквернения тел умерших. У женщины по фамилии Белова были извлечены все коронки из ротовой полости. Зумеры тогда шутили про «дорогую стоматологию», но следователи молчали. Молчали, потому что в доме её сына, Игоря Белова, нашли то, что заставило крещеных старух плеваться святой водой. Имена сохранены (изменён только адрес), чтобы вы знали: этот текст — кривое зеркало реальности, где мертвые умеют ждать.
Глава 1. Чёрный шов
После похорон мамы Игорь Белов перестал разговаривать с живыми. Ему было тридцать семь лет, но на вид — все пятьдесят. Глубокие складки от крыльев носа до подбородка делали его лицо похожим на треснувшую маску. Он работал удаленно — наладкой каких-то станков для печатных плат, — и его единственным собеседником стал старый холодильник «ЗИЛ», который цокал реле по ночам, будто пересчитывал кости.
Мама, Марфа Дмитриевна, умерла от аневризмы мозга за три месяца до того, как в доме начали происходить вещи, не поддающиеся причинно-следственной логике. Её похоронили на Юго-Западном кладбище, в секторе «Б», ряд 12, могила 8. Игорь исправно ездил туда каждое воскресенье. Он привозил кутью, чёрный хлеб и пластиковые цветы, потому что живые быстро вянут, а пластик выдерживает любой мороз.
Первое время горе било через край. Он трогал её подушку, на которой остался вмятый след головы с характерным сплюснутым затылком — Марфа Дмитриевна спала только на левом боку. Игорь клал нос на этот след и вдыхал. Ему казалось, что он чувствует смесь нижнего белья, нашатыря (она боялась упасть в обморок и всегда держала пузырек за щекой) и сухой горечи. Вдыхал до тех пор, пока в голове не начинало зеленеть.
На сороковой день он понял, что подушка перестала пахнуть. Вообще. Стирка? Нет, он не стирал её. Просто однажды утром запах ушёл, как вытекает вода из надорванного пакета. Игорь сел на пол, прямо посреди кухни, и заплакал с открытым ртом — беззвучно, как рыба на прилавке.
А вечером он впервые услышал стук.
Три удара. Один, пауза, два. Из стены, за которой раньше была мамина комната. Теперь там стоял её старый гардероб, доверху набитый ватными одеялами, фланелевыми халатами и тремя парами похоронных чулок (она купила их загодя, летом 1997 года, сказав: «Игорёк, когда умру, надень на меня эти, они гладкие, не натрут»).
Игорь замер. Он знал, что в стене нет никакой проводки. Он сам перекладывал трубы в 2004-м, после того как лопнул стояк. За гипсокартоном — пустота, утеплитель и кирпичная кладка. Но стук повторился. Настойчивый. Маслянистый. Как если бы кто-то с внутренней стороны стены водил суставом пальца по штукатурке.
— Мам? — спросил он в пустоту.
Стук прекратился. Но вентиляционное отверстие (маленький пластиковый кружок) вдруг стало издавать запах. Не гниения — это было бы почти уютно, привычно. Нет. Это пахло старым женским телом, пересыпанным пудрой «Рецепты бабушки Агафьи». Игорь вскочил, сшиб стул и прижался носом к решётке. Запах стал сильнее. Он был таким густым, таким… живым, что Игорь ощутил во рту вкус её слюны — горьковатой, с привкусом корвалола.
На следующую ночь он не спал. Сидел на кухне, пил растворимый кофе ложкой из банки и смотрел на дверь в мамину комнату. Дверь была закрыта на защёлку с его стороны. Так он сделал после похорон, потому что ловил себя на том, что ходит туда по ночам и сидит на её кровати, покачиваясь.
Ровно в 03:47 он услышал, как защёлка медленно, с визжанием металла о металл, отодвигается. С той стороны.
Он не мог пошевелиться. Мышцы спины свело так, как будто кто-то залил под лопатки жидкий свинец. Дверь открылась не полностью — всего на три сантиметра. В щель он увидел тьму. Но не простую. Там, в комнате, была какая-то чёрная субстанция, которая двигалась. Она не текла — она переливалась, как нефть под плёнкой, и издавала звук, похожий на шёпот: «Тсс… Тсс… И-го-рёк…».
Он закрыл глаза. Когда открыл — двери были распахнуты настежь. В маминой комнате горела лампа на прикроватной тумбе. Он сам её выкрутил три недели назад. Она горела в полный накал, и в её жёлтом свете он увидел, что гардероб открыт. Внутри, среди одеял, лежала свежевырытая яма. Земля — сухая, комковатая, с вкраплениями известняка — была разбросана по всему полу. Из ямы торчали чьи-то пальцы. Женские. С длинными, ухоженными ногтями, покрытыми лаком «Бордовый вечер». Игорь узнал этот лак. Он купил его маме на Новый год в аптеке «36,6».
Пальцы шевелились. Перебирали воздух, как слепые щупальца.
Он захлопнул дверь, приставил к ней спинку дивана и уехал на автовокзал. Просидел там до шести утра, глядя в синюю плитку пола. Семь раз он брал билет до Москвы. Семь раз рвал его. Когда начало светать, он вернулся.
Дом был чист. Ни земли, ни запаха. Гардероб закрыт. Лампа выкручена. Но на подушке в маминой комнате, там, где был вмятины от её затылка, лежал один зуб. Верхний резец. С золотой коронкой. Та самая, которую Марфе Дмитриевне поставили ещё в «девяностом», когда золото стоило копейки, а хороший дантист был как сам Бог.
Игорь взял зуб в ладонь. Он был тёплым. Живым. И когда он поднёс его к уху, он услышал внутри, в этой золотой шапочке, пульс. Свой собственный? Или мамин? Он уже не понимал.
Он спрятал зуб в спичечный коробок и положил под свою подушку. «Запасной», — подумал он. — «Так спокойнее».
С этой ночи сон его изменился. Теперь ему снилась одна и та же комната: морг. Он лежит на каталке, а мама стоит в изголовье и гладит его по голове. Её руки холодные, но язык горячий — она шепчет ему прямо в ухо тексты инструкций от пылесоса «Samsung», которые она помнила наизусть, потому что заучивала их, страдая бессонницей. «Внимание: перед очисткой контейнера отключите прибор от сети», — шептала мама. — «И не забудь про фильтр тонкой очистки, сынок». От этого хотелось вырвать себе уши, но он не мог проснуться.
Через неделю он поехал на кладбище. Могила была разрыта. Не грубо, не лопатой — нет. Как будто землю раздвинули пальцами изнутри. Гроб стоял под углом в сорок пять градусов. Крышка была сдвинута на десять сантиметров. Игорь не решился заглянуть внутрь. Но он заметил, что у холмика нет травы — будто всё выжжено. Он позвонил участковому.
— Дмитрич, — сказал он, — у меня мать из гроба лезет.
Участковый, пожилой майор с вечным насморком, приехал только через день, выпил чаю, похлопал Игоря по плечу и велел меньше пить на ночь валерьянки. «Сходи к батюшке», — посоветовал он. И уехал.
Через три часа Игорь сидел в приёмной Князь-Владимирского храма. Батюшка, отец Николай, был молодой, с рыжей бородой и запахом ладана, под который так хорошо думается о вечном. Игорь вывалил ему всё, путая слова, стуча зубами.
Отец Николай слушал, постепенно меняясь в лице. В конце он спросил только одно:
— Вы не брали с собой ничего с могилы?
— Только зуб, — сказал Игорь и открыл спичечный коробок.
Золотая коронка лежала на серном слое, тускло отсвечивая. И у неё был… пульс. Отец Николай перекрестился широким жестом. Но в его глазах Игорь увидел не святость. Он увидел тот самый, первобытный, животный страх, который бывает у людей, застигнутых медведем в лесу. Батюшка взял кропило, но его рука дрожала так, что святая вода расплескалась по столу, образуя на газете «Жизнь» узоры в виде спиралей.
— Уходи, сын мой, — прошептал священник. — Уходи туда, где нет земли. Эта вещь… она не для мира живых.
— Что это? — спросил Игорь, хотя уже знал ответ.
— Ты принёс её домой. Теперь у тебя во рту будут петь те же песни. — Отец Николай закрыл лицо ладонями и начал шептать что-то неканоническое, похожее на заклинание. — Она не одна. Их целый набор. Она хочет собрать себя заново. Полную улыбку. Золотую улыбку. И когда все тридцать два зуба встанут на свои места… она больше не уйдёт.
В ту же ночь Игорь услышал из маминой комнаты не стук. Смех. Горловой, густой, с хрипотцой — именно так смеялась Марфа Дмитриевна, когда ей щекотали пятки. Единственное, чего она боялась при жизни. А теперь она смеялась. Сквозь стену. И в этом смехе Игорь разобрал слова:
— Игорёк… принеси остальные. У меня их… нет. Помоги мамочке. Я так хочу улыбнуться тебе в последний раз.
Глава 2. Экскаватор внутри
На двадцать второй день после посещения батюшки Игорь понял, что сходит с ума не в переносном, а в самом прямом, клиническом смысле. Но это осознание пришло не через галлюцинации или бред — оно пришло через вкус. Вкус земли. Каждое утро он просыпался с полным ртом чернозёма. Мелкого, влажного, с вкраплениями прелых листьев. Он выплёвывал его в раковину, и долго смотрел, как тёмная жижа смешивается с остатками зубной пасты.
Он перестал есть. Только пил. В основном — рассол. Говорят, он помогает от белой горячки. Но у Игоря была не белая горячка — у него была «золотая». Так он назвал это сам. Золотой психоз.
Каждую ночь мама приходила к нему во сне, но уже не в морге. Теперь она сидела за кухонным столом, как при жизни. Наливала ему щи в тарелку с треснувшей каймой. Игорь садился напротив. Он видел её лицо — старое, в крупных порах, с папилломой на левом веке. Всё как обычно. Но когда она улыбалась… боже, когда она улыбалась. Во рту у неё были не зубы. Там были золотые вставки на каждый оставшийся коренной, но между ними зияли чёрные провалы. Там, где не хватало резцов, клыков и премоляров, была просто дыра — не рот, а яма, обитая кровоточащей десной.
— Сынок, — говорила мама во сне. — Во рту так холодно. Сквозняк. Я просила тебя при жизни: вставь мне зубы. Ты обещал. Ты копил. А теперь мама мёрзнет.
— Я копил, мам, — плакал во сне Игорь. — У меня лежало в «Сберкнижке». Но ты же умерла. Я думал, зубы уже не нужны.
— Нужны, дурачок. Загробный мир — он про улыбку. Там все смотрят в лицо. А я теперь вон какая страшная. Меня черти шпыняют. «Эй, беззубая, иди в адский котёл, там тебе и без зубов жрать нечего».
Игорь просыпался в слезах. И каждый раз его правая рука была сжата в кулак, а в кулаке — мамин золотой резец. Он нагревался за ночь так, что оставлял на ладони ожог в форме зубной коронки.
Участковый Дмитрич больше не отвечал на звонки. Соседи не здоровались. Потому что от дома №17 по улице Серафимовича стал исходить запах. Не трупный — нет. Более тонкий. Запах старого парфюма, смешанного с формальдегидом. Проходя мимо, люди ускоряли шаг. А однажды вечером десятилетний Пашка Сысоев из соседнего дома сказал матери: «Мам, а тётя Марфа стоит у окна и мне пальцем манит». Мать дала ему подзатыльник, но сама потом три дня пила корвалол.
Игорь решил действовать. Не потому, что хотел помочь маме. А потому что начал терять границу между сном и явью. Он уже не был уверен, что жив. Однажды он прокусил себе нижнюю губу до вены и, когда брызнула кровь, подумал: «Интересно, а у мертвецов кровь такая же тёмная?» И это была не метафора. Это был симптом.
Он купил в хозяйственном магазине фонарь «Космос» на трёх батарейках, маленькую лопатку-штык, плотные резиновые перчатки (жёлтые, такие надевают в морге) и большую сумку для мусора. С собой взял иконку Спаса Нерукотворного, которая висела над маминой кроватью, — он снял её на всякий случай, хотя она уже два раза падала сама по себе без гвоздя.
На кладбище Игорь приехал на такси. Водитель, молодой чеченец по имени Тимур, спросил, не на похороны ли. «На эксгумацию», — ответил Игорь и заплатил двойную цену, чтобы не задавали лишних вопросов. Тимур взял деньги, снял таксофон с зарядки и молча уехал, даже не заглушив двигатель — так, словно боялся, что земля начнёт засасывать колёса.
В секторе «Б» было тихо. Сентябрьская ночь пахла сыростью и горечью полыни. Луна стояла низко, маслянисто-жёлтая, как старый абажур. Могила №8, ряд 12. Игорь шёл, считая шаги. Сто один, сто два, сто три. Вот плита. Она была треснута поперёк, будто кто-то ударил кувалдой изнутри. На мраморе — свежие царапины. Не инструментом. Ногтями.
Он опустился на колени. Травы на холмике не было. Чёрная, маслянистая земля дышала. Игорь снял перчатку и опустил ладонь на грунт. Земля была горячей. Не тёплой — именно горячей, как будто в трёх метрах под ним работала электростанция.
— Мам, — сказал он тихо. — Я пришёл помочь.
В ответ из земли донёсся звук, похожий на вздох облегчения. Игорь вонзил лопату.
Первый штык ушёл вглубь легко, как в песок. Второй — с хрустом. Третий — со звуком, напоминающим треск сустава. Он копал как одержимый. Пот катился градом, но Игорь не чувствовал усталости. И когда лопата достигла глубины в метр двадцать, он услышал металлический звон. Ударил по крышке гроба.
Он отбросил лопату и начал разгребать землю руками. Земля была зернистая, липкая. Она пахла мамиными духами «Красная Москва». Эту туалетную воду она берегла для выхода в поликлинику. Теперь она пропитала грунт.
Гроб. Обыкновенный, сосновый, обитый красным ситцем. Но ситец был распорот. Словно кто-то скрёб изнутри когтями. Игорь дрожащими руками нажал на крышку. Она поддалась не сразу. Он навалился всем телом. Раздался звук, будто открывают консервную банку, только в тысячу раз громче — низкий, тоскливый гул.
Крышка слетела.
Внутри лежала мама.
Она не разложилась. Совсем. Только кожа стала пергаментной, серой, как пепел. Глаза были открыты. Не мутные, не запавшие — живые, ясные, голубые. Те самые, которыми она смотрела на него из очереди за дешёвой рыбой. И она улыбалась. Криво. Оскалом.
Верхняя челюсть была абсолютно пуста. Только дёсны — тёмные, ссохшиеся, но влажные на ощупь, как старые грибы. Нижняя — тоже. Но Игорь заметил: в глубине рта, в самой глотке, что-то блестело. Он поднёс фонарь.
Там, в горле, на уровне голосовых связок, была зажата группа зубов. Три резца и клык. Все с золотыми коронками. Они были воткнуты в мягкие ткани так, будто мама проглотила их перед смертью, но не проглотила, а… вплела в плоть.
Игорь заплакал. Он выключил фонарь и сидел на краю могилы в полной темноте, обхватив колени. Он знал, что должен сделать. Но он не знал, как будет жить дальше.
Он надел перчатки. Сунул руку в тёплое, влажное горло матери. Коснулся золота. Зубы немедленно прилипли к его пальцам, как пиявки. Он вытащил их один за другим. Каждый раз звук был как чмоканье. Мамины глаза следили за ним. Без упрёка. С одобрением.
Он сложил зубы в спичечный коробок, которых захватил целых три пачки. Мусорную сумку он не использовал — постеснялся. Вместо этого завернул челюсть в чистую фланелевую тряпку, которую носил с собой «на случай, если вспотею».
Засыпая могилу, он не забивал землю — он просто сгреб её обратно горстями. Когда он закончил, из-под земли опять донёсся голос. Чёткий, громкий, почти радостный:
— Спасибо, сынок. Осталось только шесть. Ты найдёшь их. Они у доктора Синявского. Те самые, с моста.
Игорь замер. Он вспомнил. В 1995 году маме вырывали шесть передних зубов в частной клинике на улице Плехановской. Врач, грузный человек с родимым пятном на шее, сказал: «Золото само собой, Марфа Дмитриевна, но вот коронки мы вам поставим потом, когда сойдёт отёк». Отёк сошёл. А потом мама умерла. Зубы остались у доктора.
— Мам, так он же не отдаст, — сказал Игорь во тьму.
Могила ответила смехом. И добавила:
— А он и не должен. Ты сам возьмёшь. Ты же мой сын. Ты умеешь брать чужое. Помнишь, как в пятом классе украл у одноклассника калькулятор? Я тебя покрыла. Теперь покроешь маму.
Игорь поднялся на ноги. В кармане куртки золото зазвенело. Ему показалось, что вес коробков увеличился втрое. Он не оглядываясь пошёл к выходу с кладбища. За ним, чуть слышно, шуршала земля. Будто кто-то полз позади на животе. Будто мама высунулась из могилы по пояс и смотрела ему вслед. Улыбаясь беззубым ртом.
Глава 3. Красный прикус
Доктор Синявский, Абрам Ильич, давно уже не принимал пациентов. Ему было под семьдесят, руки тряслись, а дыхалка сдала ещё в «нулевых». Но привычка копаться в чужих ртах осталась. Теперь он жил в однокомнатной квартире на улице Онежской, в районе, где окна первых этажей забраны решётками, а подъезд пахнет кошачьей мочой и уксусом. Внутри — стоматологический ад. Стены его жилища были увешаны рентгеновскими снимками челюстей. Сотни снимков. Панорамные, прицельные, цифровые отпечатки. Все — на одно лицо, хотя лицо было разное. Синявский коллекционировал не людей — он коллекционировал зубы. Не в банках, нет. В себе.
В 2005 году, после того как его лишили лицензии за «несоответствие санитарным нормам» (трупный запах из кабинета и кровавые брызги на потолке), Абрам Ильич продолжил практику у себя на дому. Он принимал алкашей, бомжей и тех, кому было некуда идти. Платили они кто бутылкой, кто старыми монетами, кто и вовсе — подпиской о неразглашении. Синявский удалял зубы без наркоза, объясняя это экономией. На самом деле ему нравился звук. Сочный треск вырываемого корня. Визг. Хруст. А когда человек терял сознание от боли — Синявский склонялся над его лицом и выдыхал: «Теперь ты часть коллекции».
Золотые коронки Марфы Дмитриевны были его гордостью. Шесть штук. Отличная работа, сплав 583 пробы, керамика ручной подгонки. Он не отдал их матери только потому, что она умерла — а зачем мёртвым золото? Он думал переплавить, но потом передумал. Он носил их в бархатном мешочке на шее. Каждую ночь, лёжа в постели, Синявский высыпал их на тумбочку и перебирал, как чётки. Зубы были тёплыми. Он думал — от тела. И не догадывался, что они были тёплыми от того места, откуда пришли.
За две недели до визита Игоря Синявский начал слышать голоса. По ночам из бархатного мешочка доносился старческий женский шёпот: «Открой рот, Абраша. Я хочу домой. Там мой сын. Он уже собрал почти всё». Синявский пил снотворное, запивая водкой. Не помогало. Однажды он проснулся от того, что его собственные зубы выпали. Все тридцать два. Просто выпали, как спелые орехи. Он лежал в луже слюны и крови, а во рту у него было гладко, как у новорождённого. Он попытался закричать, но издал лишь чмокающий, беззубый звук. В зеркале отразился старик с дырой вместо лица.
Он подобрал свои зубы с пола, отнёс на кухню и ссыпал в кофемолку. Зачем? Он не знал. Но под утро он вдохнул эту костную пыль, как кокаин. И почувствовал облегчение.
Игорь выследил его через знакомого патологоанатома. Тот сказал: «Ищи на Онежской, в квартире 34. Только не говори, что это я. Мужик страшный. У него в морозилке — кассеты, говорит, «зубные заготовки». Но я видел эти кассеты. Там фаланги, Игорь. Пальцы. И ногти с лаком».
Игорь приехал в половине первого ночи. Дверь в квартиру 34 была приоткрыта. Изнутри разило йодоформом и гнилью. Он вошёл. Коридор был завален стоматологическими креслами — старыми, драными, с кровавыми подтёками. В одном из них кто-то сидел. Худой, лысый, с запавшими щеками. Абрам Ильич. Он улыбался. Во рту у него… во рту у него было шесть золотых коронок. Те самые. Мамины. Они были вставлены в десны не по размеру, торчали в разные стороны, царапали щёки изнутри, но он носил их как орден.
— За золотцем пришёл? — прошамкал Синявский. — Забери. Только сначала выслушай.
Игорь хотел ударить его, но не смог. Потому что из глубины квартиры, из спальни, вышла мама. Живая. В своём старом халате в цветочек. На ногах — капроновые чулки со стрелкой. Она улыбалась той же беззубой улыбкой, что и в гробу.
— Игорек, не бей доктора, — сказала она обычным, будничным голосом. — Он мне новые зубы сделает. Из твоих. Видишь, какие у него руки золотые?
— Мам, ты мертвая, — прошептал Игорь.
— А ты сейчас узнаешь, кто здесь мертвый, — ответила мама.
Она шагнула к нему. Её пальцы стали длиннее. Из обрезанных ногтей полезла чёрная, маслянистая жидкость, похожая на нефть. Синявский заржал беззубым ртом, и вдруг его челюсть разжалась шире, чем это возможно для человека — почти до ключиц. Внутри, в горле, Игорь увидел не пищевод. Там был могильный спуск. Прямая, перпендикулярная земле яма, уходящая в бесконечность. И из этой ямы лезли руки — десятки, сотни рук — и все они тянулись к золотым зубам, которые были в кармане у Игоря.
Он побежал. Сломя голову. Через кресла, через коридор, через подъезд. Сзади раздавался звук, похожий на бег множества босых ног по линолеуму. И мамин голос: «Игорёк, постой! Я же угостить тебя хотела! Пирог с капустой!»
Он выскочил на улицу. Босиком — кроссовки остались в квартире. Но не было холодно. Вокруг было тепло. Тепло, как из отдушины. Над крышами домов висела луна, но она имела форму челюсти. Верхней и нижней. И звёзды были не звёздами — это были золотые пломбы в чёрном небе.
Всю ночь он бродил по городу. А когда рассвело, он зашёл в круглосуточную стоматологию «Улыбка навека». В приёмном покое сидела медсестра с лицом, похожим на его мать. Она спросила, не болит ли что.
— У меня мама во рту, — сказал Игорь и открыл рот.
В зеркало, которое протянула медсестра, он увидел, что все его собственные зубы — коренные, резцы, клыки — за ночь превратились в золотые. С иголочки. С фабричным блеском. Он попробовал выплюнуть их, но зубы были его частью. Крепкие, родные. Мамины.
Медсестра улыбнулась. Точно такой же золотой улыбкой.
— Запишем вас к нашему доктору Синявскому, — сказала она. — Он очень любит такие случаи. Говорит, когда золотые зубы начинают петь — это к выздоровлению.
— Что они поют? — спросил Игорь, чувствуя, как его челюсть начинает вибрировать внутренним, неслышимым для других звуком.
— Колыбельную, — ответила медсестра. — Спойте вместе с мамой.
И с того дня в городе Воронеже начали пропадать люди. Те, кто ложился спать со своими зубами. Те, кто улыбался слишком широко. Их находили в постелях с открытыми ртами, из которых торчали не зубы — а маленькие, золотые пальцы. Детские. С ноготками. Которые шевелились и перебирали воздух. Искали тепло.
Эпилог. Улыбка навека
Вы закрываете эту книгу, но ваша челюсть всё ещё помнит. Вы проведёте языком по нёбу и почувствуете, как ваши собственные коронки — нет, не те, что поставил дантист, а родные — вдруг становятся липкими. Тёплыми. Вы попытаетесь выплюнуть их, но это ваше тело. И оно поёт. Тихо, на частоте, которую слышат только мёртвые. Вы встанете выпить воды, и в отражении стекла за вашей спиной увидите не свою тень. Увидите старуху в цветастом халате, которая гладит вас по волосам сухой, земляной ладонью. «Спи, сынок», — скажет она. — «Завтра пойдём копать. Твоя очередь лежать, а моя — улыбаться». Вы закроете глаза, но веки станут прозрачными. И сквозь них вы увидите, как у вас изо рта, между губ, растёт золотая проволока. Длинная, тонкая, гибкая. Она будет выползать, пока вы не задохнётесь. И в последний миг вы поймёте: мама просто хотела, чтобы вы улыбались. Так же, как она. Навсегда.
Конец.
Вы не забудете этот вкус. Это пыльца золота на языке. И когда в следующий раз увидите пожилую женщину с широкой улыбкой — бегите. Но поздно. Она уже улыбается вам. И в её улыбке — все тридцать два. Ваших.
