Тихий дом на краю деревни

Отрывок: Когда Марина впервые увидела заброшенный дом за деревней, она почувствовала, как что-то внутри неё предупреждает: не ходи туда. Но любопытство оказалось сильнее страха. И теперь она стояла у порога, слушая, как за закрытой дверью кто-то тихо считает её шаги.
Деревня Краснолесье почти не появлялась на картах. Она существовала где-то между лесом и забытьем — несколько десятков домов, старая церковь без колокола и дорога, которая заканчивалась прямо у въезда, словно сама земля не хотела продолжать путь дальше. Марина приехала сюда в конце сентября, когда листья уже начали чернеть по краям, а небо приобрело оттенок старого свинца.
Она снимала квартиру в городе, работала переводчиком, жила тихо и без особых событий. Смерть бабушки изменила всё. Не потому что они были близки — нет, они почти не виделись. Но бабушка оставила ей дом в Краснолесье, и нотариус сказал, что нужно приехать, осмотреть и решить: продать или оставить. Марина решила приехать на выходные, поставить галочку и уехать обратно к своей привычной жизни.
Дом оказался меньше, чем она ожидала. Одноэтажный, с низкими потолками и запахом старого дерева и трав. На кухне висели пучки засохшего зверобоя. В комнате стояла железная кровать с панцирной сеткой. На окнах — плотные занавески, которые почти не пропускали свет. Марина открыла все окна, проветрила комнаты, нашла в буфете банку с заваркой и решила, что жить можно.
Соседка Нина Степановна принесла пирог и осталась на час. Она говорила много и быстро, переходя с одной темы на другую, пока не остановилась и не посмотрела на Марину с каким-то странным вниманием.
— Ты ведь не собираешься ходить туда? — спросила она, кивнув в сторону окна.
— Куда туда? — не поняла Марина.
— На край деревни. Там дом стоит. Старый. Его ещё Козловы строили, лет сто назад, наверное. С тех пор никто там не живёт. Ты не ходи туда.
— Почему?
Нина Степановна поджала губы.
— Просто не ходи, и всё.
Она ушла, оставив пирог и тревожное ощущение. Марина попыталась о нём забыть.
На следующий день она гуляла по деревне. Краснолесье оказалось неожиданно красивым — лес подступал к огородам, в воздухе пахло грибами и прелой листвой, и если смотреть на всё это в правильное время, когда солнце опускалось низко и окрашивало всё в тёмное золото, можно было понять, почему люди жили здесь поколениями.
Она нашла тот дом сама. Не искала — просто шла по дороге, которая уходила на восток, и вдруг увидела его за кривыми берёзами. Он стоял немного в стороне от остальных домов, окружённый высокой травой и тем особым молчанием, которое бывает в местах, где давно никого нет. Крыша просела, одно окно было заколочено досками, другое — просто чёрным провалом. Забор упал давно, и теперь лежал горизонтально, как что-то, что сдалось.
Марина остановилась и смотрела на дом. Он не был страшным в обычном смысле. Он был просто старым. Но что-то в нём было неправильным. Не в архитектуре, не в состоянии — что-то неуловимое, как ощущение, что тебя рассматривают в тот момент, когда ты думаешь, что один.
Она ушла.
Ночью она слышала звуки. Деревянный дом скрипел и оседал — это нормально, она понимала. Ветер гнал листья по крыше. Где-то далеко лаяла собака. Но около трёх ночи она проснулась от звука, который не вписывался ни в одно из этих объяснений. Это было похоже на шаги. Медленные, равномерные, идущие вдоль наружной стены дома. Один шаг. Пауза. Ещё один шаг. Пауза. Словно кто-то шёл и считал.
Марина лежала не дыша.
Шаги дошли до угла дома и остановились.
Утром она проверила землю под окнами. Трава была примята. Длинная полоса примятой травы вдоль всей стены.
Она позвонила Нине Степановне.
— Это бывает, — сказала соседка голосом, в котором не было удивления. — Ты не выходи ночью. И не открывай дверь, если постучат.
— Кто это? — спросила Марина.
Долгое молчание.
— Никто не знает, как его называть. Говорят, оно живёт в том доме. Выходит иногда. Проверяет.
— Что проверяет?
— Людей.
Марина хотела уехать в тот же день. Уложила сумку, вызвала такси — таксист из соседнего города обещал приехать к вечеру. Она решила дождаться внутри, не выходить, просто ждать.
Но ближе к полудню она поняла, что оставила сумку с документами в машине — маленькой красной Нивой, которую одолжила у подруги и припарковала у магазина на другом конце деревни. Документы были нужны — без них она не могла провести юридическую процедуру с домом. Она пошла за ними.
Дорога к магазину шла мимо восточной окраины. Мимо того дома.
Она шла быстро, смотрела прямо перед собой. Боковым зрением заметила, что дверь дома приоткрыта. Вчера, она была уверена, дверь была закрыта.
Она взяла документы из машины и пошла обратно. Теперь дверь была открыта настежь. В чёрном проёме не было ничего видно — просто темнота. Марина остановилась против воли. Она не понимала почему. Ноги просто перестали идти.
Изнутри доносился звук. Тихий, едва различимый. Марина наклонила голову, прислушалась.
Кто-то внутри считал.
— Один, — очень тихо. — Два. Три.
Голос был низким и равномерным, без интонаций. Как метроном.
— Четыре. Пять.
Марина поняла, что это её шаги. Он считал её шаги. Те, что она сделала от машины до этого места.
— Шесть.
Она развернулась и пошла. Быстро. Потом побежала. Позади неё из тёмного дверного проёма донеслось:
— Семь.
Пауза.
— Восемь.
Она не оглядывалась.
Нина Степановна открыла дверь сразу, будто ждала. Она впустила Марину, заперла дверь на два засова и поставила чайник. Её движения были спокойными и привычными — так ведут себя люди, которые давно приняли что-то как неизбежное.
— Оно тебя заметило, — сказала соседка без лишних слов.
— Что это такое?
Нина Степановна помолчала. Налила чай в кружку с облупившимися цветочками.
— В деревне говорят по-разному. Одни думают, что это хозяин того дома. Козлов. Он умер там один, зимой, много лет назад. Замёрз. Его нашли только весной. Говорят, он считал дни. На стенах было написано — числа. До ста семи дошёл, потом перестал.
— А другие?
— Другие говорят, что оно было здесь всегда. Раньше, чем дом. Раньше, чем деревня. Просто поселилось там, потому что там удобно.
— Что ему нужно?
Нина Степановна посмотрела на неё.
— Досчитать.
— До чего?
— До тебя.
Такси опаздывало. Водитель сначала не отвечал на звонки, потом написал, что сломалась машина, потом перестал отвечать совсем. Марина сидела у Нины Степановны и смотрела, как темнеет за окном. Соседка не предлагала ей уйти.
— Можешь переночевать здесь, — сказала она. — Но утром уезжай. Не оставайся здесь больше, чем нужно. Оно запоминает.
— Что запоминает?
— Тех, кого начало считать. Пока не закончит — не забывает.
Марина позвонила подруге, у которой взяла машину. Попросила приехать забрать её. Подруга удивилась, но согласилась — сказала, что выедет рано утром и будет к десяти.
Ночью Марина лежала на диване в доме Нины Степановны и смотрела в потолок. В доме было тихо. Соседка давно спала. За окнами стояла деревенская темнота — плотная, непрозрачная, без городских огней.
Около двух ночи она услышала шаги.
Они шли по улице. Медленно. Равномерно. И тихий голос считал — едва слышно, как бормотание.
Шаги остановились у дома Нины Степановны.
Молчание.
Потом голос сказал — очень тихо, прямо за стеной:
— Двадцать три.
И ушёл.
Марина не спала до рассвета.
Подруга приехала в половине десятого. Марина уже стояла у калитки с сумкой. Они ехали молча — подруга чувствовала, что расспросы сейчас неуместны, и Марина была ей за это благодарна.
Уже на трассе, когда деревня осталась далеко позади, Марина достала телефон и стала смотреть фотографии, которые сделала в доме бабушки. Обычные фотографии — для риелтора, чтобы оценить состояние. Комната, кухня, веранда.
На одной из фотографий — той, где она снимала стену в коридоре — она увидела то, чего не замечала раньше. Обои в коридоре были старыми, пожелтевшими. И на них, почти незаметно под слоем пыли и времени, были нацарапаны числа.
Очень много чисел.
В столбик, сверху вниз, мелким неровным почерком. Она увеличила фотографию, насколько позволяло разрешение.
Последнее число в столбике было — двадцать два.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер. Она ответила автоматически.
В трубке — тишина. Потом медленно, ровно, без интонаций:
— Двадцать три.
Пауза.
— Двадцать четыре.
Марина нажала отбой. Её руки тряслись. Подруга что-то спросила, но она не слышала.
За окном мелькали деревья, потом поля, потом снова деревья. Город приближался. Марина смотрела на дорогу и думала о числах на стене, о голосе в ночи, о примятой траве под окнами.
Она не знала, до какого числа он считает.
Она не хотела этого знать.
Но числа продолжались. Где-то. Тихо. Равномерно. Без остановки.