Когда Марина впервые увидела дом бабушки после долгих лет, ей показалось, что он смотрит на неё с укором.
Дом стоял в конце деревни, за тремя старыми берёзами и покосившимся забором. Когда-то его стены были выкрашены в голубой цвет, но теперь краска облупилась широкими лоскутами, обнажая серое, потемневшее дерево. Окна смотрели на дорогу мутными стёклами, будто дом давно перестал ждать гостей. А веранда совсем осела на левый бок: перила провисли, одна ступенька рассыпалась под ногой, а край крыши чернел от сырости.
Марина остановилась у калитки, поставила чемодан на землю и долго не решалась войти.
Всё было знакомым и чужим одновременно.
Вот яблоня, под которой бабушка сушила травы. Вот старый колодец, обросший мхом. Вот сарай, где Марина в детстве боялась мышей и каждый раз придумывала причину, чтобы туда не заходить. В памяти всё сохранилось ярче: белая веранда, зелёные перила, кружевная занавеска на окне кухни, запах пирогов и бабушкиных духов — ландышевых, терпких, немного старомодных.
Но теперь от этого мира остались только очертания.
Бабушка умерла в начале весны. После похорон Марина вернулась в город, где её ждали работа, счета, бесконечные совещания и квартира на двенадцатом этаже. А через месяц нотариус позвонил и сказал, что дом завещан ей.
— Ты же всегда его любила, — объяснила мама, когда Марина сообщила новость. — Может, продашь. Земля хорошая, деревня рядом с трассой. Сейчас за такие места неплохо платят.
Марина тогда кивнула. Продать казалось самым разумным решением. Она не представляла, что будет делать с домом одна. В её жизни и без того всё рассыпалось: работа, на которой она держалась последние годы, закончилась внезапным сокращением; человек, ради которого она когда-то переехала в город, ушёл к другой, оставив после себя не драму даже, а тихую, почти деловую пустоту.
Николай сказал ей:
— Мы просто стали разными.
И уехал, забрав кофемашину, телевизор и половину посуды.
Марина осталась с коробками книг, двумя комнатными растениями и привычкой по вечерам ставить на двоих кружки. Через три месяца она выбросила вторую кружку, но всё равно иногда доставала её из шкафа по ошибке.
Теперь стояла у бабушкиной калитки и думала, что дом тоже стал другим. Или это она изменилась настолько, что больше не умела его видеть.
Она толкнула калитку. Та протяжно застонала.
— Если ещё раз так скрипнешь, я тебя тоже заменю, — пробормотала Марина.
— Не замените.
Голос раздался с соседнего участка. Марина обернулась.
У забора стоял мужчина в выцветшей синей рубашке с закатанными рукавами. В одной руке он держал молоток, в другой — короткую доску. Лет ему было, наверное, около сорока. Загорелое лицо, русые волосы, чуть растрёпанные ветром, внимательные серые глаза. Он выглядел так, будто только что вышел из мастерской и остановился на минуту, чтобы посмотреть, что происходит.
— Почему? — спросила Марина.
— Калитка у вас крепкая. Петли только заржавели. И доска снизу рассохлась. Можно починить.
— Я пока ничего не собираюсь чинить.
— А зря.
— Вы всем соседям даёте советы?
— Только тем, у кого дома вот-вот начнут падать.
Он сказал это спокойно, без насмешки. Марина посмотрела на веранду.
— Она не вот-вот упадёт.
В этот момент с крыши сорвалась маленькая щепка и упала прямо к её ногам.
Мужчина поднял брови.
— Конечно. Просто решила немного осыпаться.
Марина впервые за день улыбнулась.
— Вы кто?
— Алексей Воронцов. Сын Петра Воронцова. Он у вас за забором живёт, дом с красной крышей. Плотник.
— А вы тоже плотник?
— Я сын плотника.
— Это не профессия.
— Иногда достаточно.
Он положил доску на забор.
— Веранда долго не протянет. Несущая балка сгнила. Если наступите не туда, окажетесь в подполе.
— Спасибо за предупреждение.
— А ещё там крыша течёт.
— Я заметила.
— По виду — нет.
Марина вздохнула. Ей не хотелось начинать разговор с незнакомым человеком у кривой калитки, особенно в тот момент, когда она чувствовала себя так, будто приехала не в родной дом, а на место собственного поражения.
— Я приехала осмотреться. Решить, что делать.
— Продавать?
Он сказал это слишком прямо.
— Возможно.
Алексей пожал плечами.
— Тогда лучше сначала не заходить на веранду. Покупатели любят, когда под ними ничего не проваливается.
— Вы случайно не риелтор?
— Нет. Я просто вижу, что дерево сгнило.
Он взял доску и направился к своему двору.
— Если понадобится совет по ремонту, спросите у отца. Он дома.
— Я вас не звала.
— Я знаю.
Он не обиделся и не стал продолжать разговор. Просто ушёл, оставив Марину одну перед своим наследством.
Она вошла в дом, открыла окна, смела с подоконников засохшие листья и паутину, сняла покрывало с бабушкиной кровати. В кухне пахло пылью, старым деревом и мышами. В шкафу обнаружились три банки варенья, давным-давно превратившиеся в янтарные камни. На стене висели часы, остановившиеся на без пятнадцати семь.
Марина всё делала быстро, почти зло. Протирала, выбрасывала, переставляла вещи. Ей хотелось привести дом в состояние, пригодное для фотографии, а потом позвонить в агентство.
Но когда она открыла бабушкин шкаф, среди белья нашлась старая коробка с фотографиями. Марина села на пол и стала перебирать их.
На одной бабушка была совсем молодой — в светлом платье, с длинной косой через плечо. Она стояла на той самой веранде, но веранда выглядела празднично: белые стены, чистые ступени, зелёные перила, горшки с геранью. Рядом с бабушкой стоял дед, худой и серьёзный, с рукой на её талии.
На обороте бабушкиным почерком было написано:
«Наш дом. Июнь 1968 года. Перила покрасил Фёдор. Наконец-то получилось не криво».
Марина рассмеялась сквозь слёзы.
Бабушка никогда не рассказывала, что дед красил перила криво. Она вообще редко говорила о молодости. Теперь Марина смотрела на фотографию и вдруг ясно представила их: как они спорили из-за цвета, как дед ругался на кисть, а бабушка стояла рядом и смеялась.
В тот вечер Марина спала плохо. Дождь барабанил по крыше, а вода капала в таз, который она поставила посреди комнаты. Веранда скрипела от ветра. Где-то под полом шуршало.
Утром она отправилась в районный центр за продуктами и стройматериалами.
В магазине пиломатериалов ей продали два слишком коротких бруса, банку дорогой пропитки и уверенность в том, что ремонт будет стоить в три раза дороже, чем сама веранда.
Она вернулась к полудню, разложила покупки на крыльце и стала читать инструкцию на банке.
— Вам балки нужны не такие.
Марина даже не обернулась.
— Добрый день, Алексей.
— Добрый.
Он стоял у калитки, теперь уже в рабочей куртке. За ним виднелся старый «УАЗ», гружённый досками.
— Почему не такие?
— Эти для внутренней отделки. На улицу не пойдут. Через два года будете менять.
— Но продавец сказал…
— Продавец хочет продать.
Марина посмотрела на него.
— А вы хотите что?
— Чтобы веранда не рухнула через два года.
— Я ещё не решила, будет ли у неё два года.
Алексей перевёл взгляд на дом.
— Решать будете после того, как посмотрим, что можно спасти.
— Я умею сама решать.
— Не сомневаюсь.
Он сказал это без раздражения, но Марине стало неловко. Она не любила, когда её жалели или считали неспособной. Особенно мужчины. Особенно после Николая, который всегда говорил: «Давай я, тебе будет проще».
— Сколько стоит работа? — спросила она.
— Какая работа?
— Ваша.
— Я ещё не соглашался работать.
— Вы уже второй день объясняете, что я всё купила неправильно.
— Это не работа. Это наблюдение.
— Тогда сколько стоит наблюдение?
В его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку.
— Смотря насколько вы раздражены.
— Я очень раздражена.
— Тогда дорого.
Марина неожиданно рассмеялась. И почти сразу пожалела, потому что Алексей улыбнулся в ответ.
У него была открытая, немного неровная улыбка, от которой лицо становилось моложе.
— Ладно, — сказал он. — Давайте посмотрим.
— Зачем?
— Чтобы вы не потратили деньги зря.
Он поднялся на веранду, проверяя доски носком сапога. Марина хотела остановить его, но он уже присел у прогнившего края пола. Надавил ладонью — доска мягко провалилась.
— Видите?
— Вижу.
— Вот это всё придётся снимать. Перила тоже. Крыша держится на честном слове и на одной целой стропиле.
— А если просто залатать?
— Можно. Если вы хотите, чтобы в первую же зиму всё обрушилось на кухню.
— Вы умеете обнадёживать.
— Я честно предупреждаю.
Он прошёл вдоль стены, постучал по нижнему венцу, заглянул под крышу. Марина следила за ним, стараясь не смотреть на его руки. Руки у него были большие, сильные, исцарапанные, с въевшейся в кожу древесной пылью. Он двигался уверенно, без суеты, и казалось, что дерево само подсказывает ему, где больное место.
— Дом хороший, — сказал Алексей. — Стены живые. Если крышу поправить и веранду собрать заново, ещё долго простоит.
— А вы можете?
— Я?
— Ну, не вы лично. Вы с отцом.
— Отец уже не берётся за большие работы. Спина.
— Тогда вы.
Он посмотрел на неё.
— Могу.
— Сколько?
Алексей назвал сумму. Она была меньше, чем Марина ожидала.
— Это с материалами?
— Нет.
— Тогда почему так дёшево?
— Потому что доски я возьму у знакомого. И потому что половину вы сможете сделать сами.
— Я?
— Вы же хотите привести дом в порядок.
— Я хочу понять, стоит ли это делать.
— Так и поймёте. Если всё время будете стоять рядом и спрашивать, сколько стоит, ничего не поймёте.
Марина скрестила руки.
— Вы всегда такой?
— Какой?
— Уверенный, что знаете, как правильно.
— Нет. Иногда я ошибаюсь.
— Например?
Алексей посмотрел на старую веранду.
— В жене ошибся.
Это прозвучало так неожиданно, что Марина не сразу нашлась, что сказать.
— Простите.
— Не за что.
Он сел на корточки, провёл пальцами по краю балки.
— Она уехала пять лет назад. Сказала, что не хочет жить в деревне. Я думал, передумает. Не передумала.
— Вы были женаты?
— Были.
— И дети?
— Нет.
Марина кивнула, не зная, что ещё добавить. Она вдруг почувствовала, что между ними возникла невидимая осторожность: оба стояли на краю чужой боли и не решались сделать шаг.
— Если хотите, — сказал Алексей, — я могу привезти доски завтра.
— А если я решу продать?
— Тогда продадите дом с новой верандой.
— Это невыгодно.
— Зато красиво.
Он спустился на землю.
— Подумайте.
— Я подумаю.
Но уже вечером Марина достала из шкафа бабушкину фотографию, положила её на стол и долго смотрела на зелёные перила.
На следующий день Алексей приехал с досками.
Он не спрашивал, решила ли она. Просто выгрузил их у дома, принёс длинную рулетку, уровень, ящик с инструментами и поставил всё под навесом.
— Я ничего не обещала, — сказала Марина.
— Я тоже.
— Тогда что вы делаете?
— Заготовку.
— Для чего?
— Для работы.
Она хотела рассердиться, но не смогла.
С этого дня начался ремонт.
Сначала они разобрали старые перила. Доски держались на ржавых гвоздях и рассыпались под ломом. Марина пыталась помогать, но то и дело попадала молотком не туда.
— Держите вот так, — объяснял Алексей, становясь рядом. — Не сверху бейте, а немного под углом. Гвоздь сам войдёт.
— Я бью.
— Вы сердитесь на него.
— А он виноват.
— Гвоздь всегда виноват.
Он забрал у неё молоток, продемонстрировал движение и вернул инструмент. Марина попробовала снова. На этот раз доска поддалась.
— Видите? — сказал Алексей.
— Видите, — повторила она.
— Это вы сделали.
От простого одобрения у неё внутри стало тепло. Смешно, конечно. Она тридцать два года прожила, окончила университет, руководила отделом в крупной компании, сама собирала мебель и меняла замки. Но именно его «это вы сделали» почему-то было важнее всех прежних похвал.
В обед они сидели на перевёрнутом ведре и ели бутерброды. Марина купила в магазине сыр, колбасу и помидоры, а Алексей принёс термос с чаем.
— Почему вы работаете один? — спросила она.
— Не один. Отец помогает.
— Я имею в виду — вообще. У вас же наверняка есть бригада.
— Есть. Но на маленьких работах сам быстрее.
— Вы всегда жили здесь?
— Почти. После армии уезжал на два года в город. Работал на стройке. Вернулся, когда отец заболел.
— И остались?
— Остался.
— Не хотелось другой жизни?
Алексей посмотрел на поле за домами. Там ветер гонял по траве белые головки одуванчиков.
— Хотелось. Только я не очень понял, какая именно.
— А сейчас поняли?
— Сейчас хотя бы знаю, какой не хочу.
— Какой?
— Где человек всё время торопится, но не знает куда.
Марина опустила взгляд на свой бутерброд.
— Это про меня.
— Я не вас имел в виду.
— Но похоже.
— Вы торопитесь?
— Уже нет.
— Почему?
— Устала.
Ветер качнул старую яблоню. Откуда-то с дороги донёсся лай собаки.
— А вы? — спросила Марина. — Чего не хотите?
Алексей долго молчал.
— Не хочу снова строить дом для человека, который потом скажет, что ему здесь тесно.
Марина почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло.
— Я не просила вас строить мне дом.
— Знаю.
— И я не собираюсь уезжать сразу.
— Тоже знаю.
— А если уеду?
— Уедете.
Он говорил спокойно, но в его голосе уже не было прежней лёгкости.
Марина вдруг поняла, что ей хочется сказать: «Я не уеду». Но она не могла обещать этого ни ему, ни себе.
В следующие дни работа сблизила их сильнее, чем любые разговоры.
Они сняли старый настил, заменили сгнившие лаги, укрепили фундамент. Марина таскала доски, подавала инструменты, очищала поверхность от старой краски. Вечерами у неё болели руки и спина, на пальцах появились мозоли.
— Вы можете не делать всё сами, — заметил Алексей однажды.
— Я не собираюсь смотреть, как вы работаете, а сама сидеть в кресле.
— В кресле тоже есть польза. Например, не мешать.
— Я вам мешаю?
— Иногда.
— Когда?
— Когда пытаетесь удержать доску и одновременно спорить.
— Я не спорю.
— Конечно.
— Я объясняю, что можно сделать иначе.
— Это и называется спорить.
— Вы невыносимый.
— А вы громкая.
— Я не громкая.
Алексей наклонился к ней, будто хотел сказать что-то совсем близко.
— Очень громкая.
От его голоса, от близости, от запаха древесины и солнца у Марины перехватило дыхание. Она держала доску, но вдруг забыла, куда её нужно ставить.
Алексей тоже замер.
Они стояли на старой веранде среди щепок, шурупов и пыли. Солнце падало ему на лицо, подчёркивая тёмные ресницы. Марина впервые заметила маленький шрам у его виска.
— Что? — спросил он тихо.
— Ничего.
— Тогда почему смотрите?
Она отвела глаза.
— Проверяю, не криво ли поставили.
— Что именно?
— Доску.
— Доска ровная.
— А я хотела убедиться.
Алексей усмехнулся и отступил.
Вечером Марина долго не могла уснуть. Ей казалось, что она снова слышит его голос: «Очень громкая».
Она злилась на себя. В её жизни уже был мужчина, который умел смотреть так, что земля уходила из-под ног. Потом он умел так же смотреть на другую. Марина не хотела повторения. Не хотела зависеть от чужого внимания, ждать сообщения, искать смысл в случайном прикосновении.
Но Алексей не делал ничего особенного. Он не говорил красивых слов. Не обещал будущего. Не пытался понравиться.
Он просто приходил утром, проверял, высохла ли пропитка, и спрашивал:
— Готовы работать?
И Марина каждый раз отвечала:
— Готова.
На второй неделе они занялись крышей.
День выдался душным. Небо с утра затянули серые облака, но дождь всё не начинался. Алексей поднялся по приставной лестнице, Марина осталась внизу и подавала ему доски.
— Подайте короткую, — крикнул он.
— Какую именно?
— С меткой.
— Здесь все с метками!
— Красный карандаш!
— Почему сразу не сказать?
— Я сказал!
— Вы сказали «короткую»!
Он выглянул из-за края крыши.
— Вы опять громкая.
— А вы опять далеко!
Он засмеялся. Смех у него был неожиданно тёплый, почти мальчишеский.
Марина улыбнулась и вдруг заметила у дороги тёмную машину. Она остановилась у соседнего дома. Из неё вышел высокий мужчина в светлом пальто. Он посмотрел на бабушкин дом, затем на Марину.
Это был Николай.
Она узнала его сразу, хотя не видела почти год.
Он заметил её и направился к калитке.
— Привет, — сказал он.
Марина почувствовала, как всё внутри сжалось.
— Что ты здесь делаешь?
— Мама сказала, что ты получила дом. Я был неподалёку по работе, решил заехать.
— Зачем?
— Узнать, как ты.
— Нормально.
Николай оглядел двор, доски, лестницу.
— Ты собираешься здесь жить?
— Не знаю.
— А ремонт зачем?
— Потому что дом разваливался.
— Могла бы продать. Здесь всё равно делать нечего.
С крыши донёсся стук молотка. Алексей появился на краю и посмотрел вниз.
— Марина, ещё две доски.
Она не ответила сразу.
Николай перевёл взгляд на него.
— У тебя рабочие?
— Сосед помогает.
— Понятно.
В этом «понятно» было столько знакомого превосходства, что Марина почувствовала прежнюю злость.
— Николай, тебе что-то нужно?
— Я хотел поговорить.
— О чём?
— Не здесь.
— Тогда не надо.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Ты изменилась.
— Нет. Просто больше не хочу обсуждать с тобой свою жизнь.
— Я не собирался…
— Собирался. Ты всегда собирался, когда уже было поздно.
Николай нахмурился.
— Я понимаю, что сделал тебе больно.
— Нет, не понимаешь. Ты думаешь, что сделал ошибку. А больно было мне.
Он открыл рот, но промолчал.
Алексей снова крикнул:
— Марина, доски!
Она взяла две доски и подошла к лестнице.
— Мне нужно работать.
— Ты правда собираешься остаться в этой дыре?
Марина обернулась.
— Это мой дом.
— Дом, который ты получила случайно.
— Может быть. Но теперь он мой.
— Ты не создана для такой жизни.
Марина посмотрела на него, потом на Алексея, который стоял на крыше и ждал.
— А ты, Николай, никогда не знал, для чего я создана.
Она поднялась по лестнице.
Николай уехал через десять минут.
Только когда машина скрылась за поворотом, Алексей спросил:
— Всё в порядке?
— Да.
— Это был тот самый человек?
Марина посмотрела на него.
— Какой самый?
— Из-за которого вы не хотите снова строить дом.
Она замерла.
— Вы слишком много слышите.
— Я был на крыше, а не глухой.
— Мы жили вместе.
— Долго?
— Четыре года.
— Он вернётся?
— Нет.
— Вы уверены?
Марина подала ему доску.
— Уверена.
Алексей положил её на место.
— Хорошо.
— Почему хорошо?
Он забил гвоздь. Один удар, второй, третий.
— Потому что он вам не подходит.
— Вы его не знаете.
— И не хочу.
— А меня знаете?
— Пока нет.
— Тогда не решайте, кто кому подходит.
Алексей выпрямился. В его глазах больше не было улыбки.
— Я ничего не решаю.
— Вы только что решили, что Николай мне не подходит.
— Он приезжает спустя год и спрашивает, создана ли вы для этой жизни. Значит, считает себя вправе решать за вас. Мне этого достаточно.
Марина не знала, что ответить. Её раздражало, что Алексей вмешался. И одновременно ей хотелось, чтобы он вмешивался ещё.
Над полем прогремел первый гром.
— Дождь будет, — сказал Алексей.
— Нужно убрать инструменты.
Они торопливо начали спускаться. Марина держала ящик, Алексей — доски. На последней ступеньке её нога соскользнула. Она вскрикнула и потеряла равновесие.
Алексей поймал её за талию.
На секунду они оказались слишком близко. Марина упёрлась ладонями ему в грудь. Под рубашкой чувствовалось напряжение мышц. Он держал её крепко, но осторожно.
Дождь обрушился внезапно, тяжёлыми крупными каплями.
— Не отпускайте, — сказала Марина, сама не понимая, что говорит.
Алексей посмотрел ей в глаза.
— Вы не упадёте.
— Я не об этом.
Он замер.
Дождь стекал с его волос на лицо. Марина чувствовала запах мокрой древесины, земли и его кожи. Всё, что она так долго удерживала внутри — страх, одиночество, усталость, желание быть кому-то нужной, — вдруг поднялось к горлу.
— Марина…
— Не надо ничего говорить.
— Я и не собирался.
— Тогда не отпускайте.
Он не отпустил.
Поцелуй случился не сразу. Алексей будто ждал, пока она сама решится. Марина подняла лицо и коснулась его губ.
Сначала осторожно, почти робко. Потом сильнее.
Его руки сжались у неё на талии. Она почувствовала, как он отвечает, как в этом поцелуе исчезают все их разговоры о досках, балках и пропитке. Дождь шумел вокруг, вода стекала по её щекам, и невозможно было понять, что это — дождь или слёзы.
Алексей отстранился первым.
— Нам нельзя так, — сказал он хрипло.
— Почему?
— Потому что вы можете уехать.
— А вы?
— Я здесь останусь.
— Это не причина.
— Для меня — причина.
Марина шагнула к нему.
— Вы думаете, я просто играю?
— Нет.
— Тогда почему отталкиваете?
— Потому что если подпущу, уже не смогу сделать вид, что мне всё равно.
Она положила ладонь ему на щеку.
— А мне всё равно не всё равно.
Он закрыл глаза и накрыл её руку своей.
— Вы ничего не знаете обо мне.
— Расскажете.
— Я не умею быть лёгким человеком.
— Я тоже.
— У вас город, работа, прежняя жизнь.
— Прежняя жизнь закончилась.
— А новая?
Марина посмотрела на дом. На старую веранду, где теперь лежали новые доски. На серые тучи. На мокрый двор.
— Новая только начинается.
Алексей снова поцеловал её. На этот раз без осторожности.
Они укрылись в доме, пережидая ливень. Марина заварила чай, но не заметила, что положила в чашку соль вместо сахара. Алексей сделал глоток и поморщился.
— Что? — спросила она.
— Непривычный рецепт.
— Я хотела сахар.
— Я догадался.
Она взяла его чашку, попробовала и рассмеялась.
— Ужас.
— Зато запомнится.
Они сидели на кухне, слушали дождь и говорили. Впервые не о ремонте.
Алексей рассказал, что его мать умерла, когда ему было двадцать пять. Что отец после этого почти перестал разговаривать и только работал. Что жена Лена уехала к сестре в другой город, а потом прислала письмо: «Я не могу больше жить рядом с человеком, который всё время ждёт, что я передумаю».
— Вы ждали? — спросила Марина.
— Да.
— А теперь?
— Теперь стараюсь не ждать.
— Получается?
— Плохо.
Марина рассказала о Николае. Как они познакомились на работе, как он сначала восхищался её самостоятельностью, а потом начал уставать от неё. Как однажды сказал: «Мне хочется приходить домой к женщине, а не к проекту».
— Ты была для него слишком сильной? — спросил Алексей.
— Нет. Я была сильной только потому, что он всё время заставлял меня доказывать, что я не слабая.
— А со мной не нужно?
— Пока не знаю.
— Я не стану просить вас быть другой.
Это было простое обещание, но Марина почувствовала, как что-то в ней ослабевает. Она не хотела, чтобы её спасали. Ей нужно было совсем другое — чтобы рядом можно было не защищаться.
Они провели тот вечер вместе. Без громких признаний, без клятв. Алексей остался до поздней ночи, а когда дождь закончился, ушёл к себе через мокрый двор. У калитки остановился.
— Завтра продолжим крышу, — сказал он.
— Хорошо.
— В семь.
— В семь утра?
— А вы думали, в семь вечера?
— Я думала, что после сегодняшнего дня можно начать позже.
Он улыбнулся.
— Доски не знают, что у нас был сегодняшний день.
— А вы?
— Я знаю.
Он ушёл, а Марина ещё долго стояла у окна.
На следующее утро Алексей пришёл в семь ровно.
Марина открыла дверь в халате и с растрёпанными волосами.
— Вы действительно пришли.
— Я говорил.
— Можно было сделать вид, что забыли.
— Не умею.
— Жаль.
— Вам хотелось, чтобы я забыл?
Она посмотрела на него и улыбнулась.
— Нет.
Работа после этого стала другой. Они по-прежнему спорили из-за длины досок, угла наклона и того, сколько слоёв пропитки нужно нанести. Но теперь между ними было невидимое тепло.
Алексей иногда касался её плеча, проходя мимо. Марина подавала ему инструмент, и их пальцы встречались. Когда они сидели рядом на ступеньках, её колено касалось его колена, и никто не отодвигался.
Они начали ездить вместе за материалами. В магазине Марина путалась в названиях саморезов, а Алексей терпеливо объяснял разницу между оцинкованными и обычными.
— Вот эти лучше, — говорил он. — Не заржавеют.
— А если заржавеют?
— Тогда будем менять.
— Вы про саморезы?
— Сейчас — про саморезы.
Она смотрела на него, и он отворачивался, словно боялся, что в его глазах слишком много выдаёт.
Однажды они задержались в районном центре. После магазина зашли в маленькое кафе возле автостанции. Марина заказала пирог с вишней, Алексей — кофе.
— Вы умеете танцевать? — спросила она, когда из старого радиоприёмника заиграла медленная музыка.
— На веранде?
— Где угодно.
— Умею наступать на ноги.
— Это не ответ.
— Тогда нет.
Марина встала.
— Научить?
— Здесь?
— А что вас смущает?
— Люди смотрят.
— Пусть смотрят.
Она протянула ему руку. Алексей покачал головой, но поднялся. В тесном кафе они неловко встали посреди прохода. Марина положила его ладонь себе на талию, свою руку — ему на плечо.
— Двигайтесь.
— Куда?
— Как чувствуете.
— Я чувствую, что официантка сейчас нас выгонит.
— Не думайте об этом.
Музыка была тихой и старой. Алексей сначала двигался неуверенно, потом поймал ритм. Его рука на её талии стала крепче. Марина прижалась к нему.
— Вы правда никогда не танцевали? — спросила она.
— С Леной.
— И?
— Она тоже наступала на ноги.
— Значит, у вас есть опыт.
— Плохой.
— Можно исправить.
Он наклонился к её уху.
— С вами многое хочется исправить.
Марина подняла глаза. Его лицо было так близко, что она видела маленькие тёмные пятнышки на радужке.
— Только не меня, — сказала она.
— Вас — нет.
Они поцеловались прямо в кафе, под взглядами официантки и двух старушек у окна.
Когда вышли на улицу, Марина смеялась.
— Вы понимаете, что теперь вся деревня будет знать?
— Вся деревня уже знала ещё до нас.
— Откуда?
— Здесь стены тонкие.
— А у вас с Леной?
— Что?
— Вы правда ничего не чувствуете?
Алексей остановился.
— Нет.
— Она иногда приезжает?
— Нет.
— А если приедет?
— Не приедет.
— Откуда такая уверенность?
Он посмотрел на неё серьёзно.
— Потому что я больше не жду её.
Марина кивнула. Но тревога, как холодная вода, всё равно растеклась внутри. Она знала, что любовь не отменяет прошлого. Оно всё равно живёт рядом, иногда за стеной, иногда в одном взгляде.
Через несколько дней Лена приехала.
Марина увидела её у калитки ранним утром. Это была высокая светловолосая женщина в белой куртке и дорогих сапогах. Она стояла с маленькой сумкой в руке и разговаривала с Алексеем.
Марина вышла на крыльцо и остановилась.
Алексей заметил её почти сразу. Его лицо изменилось.
— Марина, это Лена.
— Здравствуйте, — сказала женщина.
— Здравствуйте.
Лена посмотрела на новую крышу, на доски, на Алексея.
— Я приехала за вещами. Отец сказал, что у меня ещё остались коробки.
— Я могу помочь, — сказал Алексей.
— Не нужно.
— Тогда зачем приехала?
— Хотела увидеть тебя.
Марина ощутила, как внутри всё оборвалось.
— Я зайду в дом, — сказала она.
— Марина…
— Мне нужно забрать чайник.
Она вошла, закрыла дверь и осталась в кухне, хотя никакого чайника ей не требовалось. Снаружи слышались голоса. Лена говорила быстро и мягко, Алексей отвечал коротко.
Марина смотрела на чашки на столе и чувствовала себя глупо. Она знала, что не имеет права ревновать. Они с Алексеем ничего не обещали друг другу. Но тело не слушало рассудок: ладони стали холодными, сердце билось неровно.
Через час Лена уехала.
Алексей вошёл в дом.
— Она забрала вещи, — сказал он.
— Я видела.
— Она хотела поговорить.
— Вы поговорили?
— Да.
— О чём?
— О прошлом.
Марина отвернулась к окну.
— И что, прошлое хочет вернуться?
Алексей подошёл ближе.
— Нет.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я не хочу.
— А она?
— Не знаю.
— Она всё ещё любит вас?
Он помолчал.
— Говорит, что любит.
Эти слова ударили сильнее, чем Марина ожидала.
— Понятно.
Она взяла чайник, который стоял на столе, и начала вытирать его полотенцем.
— Марина.
— Что?
— Посмотрите на меня.
— Зачем?
— Потому что я хочу, чтобы вы слышали это от меня. Я не вернусь к ней.
— Но она любит вас.
— Возможно.
— И вы когда-то любили её.
— Да.
— Значит, между вами что-то осталось.
Алексей вздохнул.
— Осталась память. Это не то же самое.
— Для вас — может быть. Для меня я уже видела, как люди возвращаются к тем, кого якобы разлюбили.
— Вы не доверяете мне.
— Я не успела вам довериться.
Он долго смотрел на неё.
— Тогда дайте мне время.
— Время ничего не меняет.
— Меняет. Если не торопить.
— Я не хочу быть женщиной, которая ждёт, пока мужчина решит, кого он любит.
Алексей вздрогнул, словно она ударила его.
— Вы думаете, я выбираю между вами?
— А разве нет?
— Нет.
— Тогда почему вы так молчите?
— Потому что боюсь. Потому что вы всё ещё можете уехать. Потому что я не умею просить человека остаться, если он сам не хочет.
— А если я хочу?
Он сделал шаг к ней.
— Вы хотите?
Марина подняла глаза.
— Да.
— Здесь?
— Здесь. С вами.
— Даже если я не умею красиво говорить?
— Мне надоели красивые слова.
— Даже если я не смогу дать вам городскую жизнь?
— Я не уверена, что она мне нужна.
— Даже если вам будет трудно?
— Мне и сейчас трудно.
Он обнял её. Марина сопротивлялась всего мгновение, а потом прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо.
— Я не хочу потерять вас, — сказал Алексей.
— Тогда не отпускайте.
— Не отпущу.
На этот раз его обещание не было лёгким. Оно не казалось ни романтическим, ни безусловным. Но именно поэтому Марина поверила.
Работа продолжалась.
Они поставили новые стропила, закрыли крышу, настелили пол. Старые стены отмыли, а потом решили не перекрашивать полностью: под облупившейся голубой краской сохранились пятна времени, и дом выглядел живым.
Марина нашла в кладовке старую банку с выцветшей этикеткой. На дне оставалась густая бледно-зелёная краска.
— Это цвет с фотографии, — сказала она.
Алексей взял банку, понюхал.
— Краска засохла.
— Значит, купим новую.
В магазине они долго выбирали оттенок. Марина показывала фотографии, продавщица выносила банки. Алексей молча открывал крышки и прикладывал образцы к старой доске.
— Этот, — сказал он наконец.
— Он слишком серый.
— На солнце будет зелёным.
— А этот?
— Слишком яркий.
— Бабушкин был именно таким.
— На фотографии свет другой.
— Вы спорите с фотографией?
— Я спорю с краской.
Она вздохнула.
— Ладно. Берём этот.
Вечером они красили перила.
Марина надела старую футболку, которую нашла в доме, собрала волосы и встала рядом с Алексеем. Они работали молча. Кисти двигались по дереву, покрывая его ровным бледно-зелёным слоем.
— Вы не испортили, — сказал Алексей.
— Я старалась.
— Я вижу.
— А если бы испортила?
— Сказал бы.
— Вы всегда говорите правду?
— Когда не получается промолчать.
— Поэтому вы сразу сказали, что веранда рухнет?
— Поэтому.
— И что я всё купила неправильно?
— Да.
— И что я громкая?
— Особенно это.
Марина покрасила кончик его носа.
— Теперь вы тоже испорчены.
Алексей провёл пальцем по её щеке, оставив зелёную полоску.
— Теперь и вы.
Они засмеялись. Он поймал её за руку и притянул к себе. Кисть выпала на пол.
— Осторожно, — прошептала Марина.
— Почему?
— Краска.
— Пусть сохнет.
— На перилах?
— На нас.
Он поцеловал её. Марина обвила руками его шею. В этом поцелуе была уже не робость первого дождя, а всё то, что они успели пережить: страх, ревность, усталость, надежда. Она чувствовала его ладони на своей спине и думала, что никогда ещё не была так близко к человеку — не только телом, но и сердцем.
Алексей отстранился, прижавшись лбом к её лбу.
— Марина, я люблю вас.
Она закрыла глаза.
Он сказал это просто, без красивой паузы, словно признание вырвалось случайно. Но слова прозвучали ясно.
— Повтори, — попросила она.
— Я люблю вас.
— Ещё.
— Я люблю тебя.
От этого «тебя» у неё задрожали губы.
— Я тоже тебя люблю.
Он обнял её, и Марина заплакала. Не от боли — от того, что впервые за много лет не нужно было удерживать слёзы.
— Почему ты плачешь? — спросил Алексей.
— Потому что ты слишком долго молчал.
— Я боялся.
— Я тоже.
— Чего?
— Что снова поверю.
— И что?
Марина посмотрела на него.
— Поверила.
Через неделю веранда была почти готова.
Осталось поставить стекло в боковое окно, повесить фонарь и отшлифовать перила. Марина сама выбирала занавески. Нашла в деревенском магазине ткань в мелкий голубой цветок, а потом долго сомневалась, не будет ли это слишком старомодно.
— Бабушке понравилось бы, — сказал Алексей.
— Откуда знаешь?
— У неё был характер.
— Ты её не видел.
— Я видел, как она смотрела на тебя.
Марина замерла.
— Когда?
— На фотографии.
Он держал в руках снимок 1968 года.
— Ты нашёл?
— В доме, на столе.
— Она была очень красивой.
— Ты похожа.
— Все говорят, что я похожа на маму.
— Они ошибаются.
— Ты видел мою мать?
— Один раз. Она приезжала в прошлом году.
Марина улыбнулась.
— Значит, у тебя богатый опыт.
— Я просто наблюдательный.
В этот день они впервые поссорились по-настоящему.
Марина предложила сделать на веранде утеплённые окна, поставить небольшой диван и провести электричество. Алексей сказал, что это слишком дорого.
— Мы уже почти закончили, — объяснил он. — Не нужно превращать веранду в зимнюю комнату.
— Почему нет?
— Потому что дом всё равно будет пустовать зимой.
— Откуда ты знаешь?
— Ты собираешься жить здесь постоянно?
— Не знаю.
— Вот именно.
— Тогда почему ты решаешь, что нужно дому?
— Потому что я вижу, сколько это стоит.
— А я вижу, каким он может стать.
— Мечты не держат крышу.
— Зато только ты считаешь, что жизнь должна состоять из крыши, гвоздей и сметы.
— А ты считаешь, что всё можно исправить краской.
Она резко повернулась к нему.
— Что ты хочешь сказать?
— Ничего.
— Нет, скажи.
Алексей молчал.
— Ты думаешь, я приехала сюда поиграть в деревню? Покрасить перила, поцеловаться под дождём и уехать, оставив тебе красивую память?
— Я этого не говорил.
— Но думаешь.
— Я боюсь, что так будет.
— Тогда это твоя проблема, а не моя.
— Да, моя.
— Ты не можешь любить меня и одновременно считать, что я обязательно сбегу.
— Могу. Я так и делаю.
Эти слова застали её врасплох.
Марина отвернулась, чтобы он не увидел слёз.
— Не надо меня любить, если заранее готовишься к тому, что я предам.
— А как не любить?
— Не знаю.
— Я тоже.
Они стояли на веранде по разные стороны ещё не покрашенного стола.
— Я не обещаю, что останусь здесь навсегда, — сказала Марина.
— Я знаю.
— Я не знаю, смогу ли жить в деревне. Не знаю, найду ли работу. Не знаю, как всё будет.
— Я тоже ничего не знаю.
— Но я хочу попробовать.
Алексей посмотрел на неё.
— Здесь?
— С тобой.
— Даже если сначала будет трудно?
— Даже если трудно.
— А если ты всё-таки уедешь?
— Тогда мы будем решать это вместе, а не заранее расставаться.
Он прикрыл глаза ладонью.
— Ты иногда говоришь так, будто умеешь чинить людей.
— Нет. Я просто умею чинить то, что можно починить.
— А людей?
— Люди сами чинятся. Если хотят.
Алексей подошёл к ней.
— Я хочу.
Он обнял её, и ссора закончилась не потому, что исчезли все вопросы, а потому, что они перестали использовать их как оружие друг против друга.
Осенью Марина съездила в город, уволилась окончательно, продала машину и перевезла часть вещей в деревню. Мама сначала беспокоилась, потом приехала и обошла дом с недовольным выражением лица.
— Веранда лучше, чем я ожидала, — призналась она.
— Алексей сделал.
— А ты?
— Я красила.
Мама посмотрела на зелёные перила.
— Бабушке бы понравилось.
Марина улыбнулась.
— Она написала на обороте фотографии, что дед покрасил их криво.
— Он и правда покрасил криво.
— Ты помнишь?
— Конечно. Они тогда неделю спорили.
— А потом?
— Потом прожили вместе сорок лет.
Марина посмотрела в окно, где Алексей чинил забор.
— Они любили друг друга?
Мама усмехнулась.
— Бабушка злилась на него каждый день. А когда он умер, не смогла прожить и двух лет.
Марина вышла на улицу.
Алексей стоял у калитки, склонившись над петлёй. Увидев её, выпрямился.
— Ну что? — спросил он.
— Мама говорит, что ты плохо покрасил перила.
— Она видела?
— Нет.
— Тогда откуда знает?
— У неё интуиция.
Он подошёл к ней.
— Я могу перекрасить.
— Не надо.
— Почему?
— Пусть будут немного неровными.
— Но я старался.
— Я знаю.
Она поцеловала его в щёку.
— Мне нравится.
Зима пришла рано. В ноябре выпал первый снег, и дом изменился: голубые стены стали почти белыми, бледно-зелёные перила светились на фоне снега. Марина научилась топить печь, сушить травы, печь пироги. Она устроилась удалённо в небольшое издательство и теперь работала у окна, за которым Алексей часто проходил к мастерской.
Иногда они спорили. Из-за денег, из-за его упрямства, из-за того, что Марина оставляла инструменты не на месте, а Алексей молча забирал их и раскладывал по ящикам. Иногда ей становилось тесно в деревне, и она уезжала на день в город, чтобы походить по торговому центру, выпить кофе среди шумных людей и убедиться, что прежняя жизнь действительно осталась в прошлом.
Но каждый раз, возвращаясь, она видела зелёные перила и знала, что вернулась домой.
В декабре Алексей закончил работу в своей мастерской и пришёл к ней с небольшим свёртком.
— Что это? — спросила Марина.
— Открой.
Внутри лежала деревянная табличка. На ней было вырезано:
«Дом Марии Петровны».
Бабушка носила имя Мария, но все называли её Маней. Марина провела пальцами по буквам.
— Ты сам сделал?
— Конечно.
— Зачем?
— Чтобы дому было понятно, кто здесь живёт.
— А кто здесь живёт?
— Пока ты.
— А ты?
Алексей посмотрел на неё.
— Если разрешишь.
Марина прижала табличку к груди.
— Разрешу.
Они повесили её над входом на веранду. Снег падал на плечи, фонарь освещал двор, а из трубы шёл дым.
— У тебя руки замёрзли, — сказала Марина.
— У тебя тоже.
— Пойдём в дом.
— А можно на минуту остаться?
— Зачем?
— Хочу запомнить.
— Что?
Алексей оглядел дом.
— Как ты стоишь здесь. Как свет горит. Как всё получилось.
Марина взяла его за руку.
— Ещё не всё.
— Что ещё?
— Диван на веранде. Утеплённые окна. Цветы весной.
— Ты всё-таки хочешь утеплённые окна?
— Хочу.
— Сделаем.
— И лавку возле яблони.
— Сделаем.
— И новый забор.
— Не весь сразу.
— Ты боишься?
— Нет. Просто не хочу лишать себя радости.
Она улыбнулась.
— Какой ты всё-таки мудрый.
— Нет. Просто плотник.
В марте, когда снег начал таять, они решили устроить на веранде первый настоящий чай.
Но крыша вдруг потекла. Вода пошла тонкой струйкой возле стены, потом ещё одной — прямо на новый стол.
Марина вбежала в дом за тазом.
— Я же говорила, что нужно было утеплять! — крикнула она.
Алексей поднялся на крышу, осмотрел стык и вернулся через несколько минут.
— Там жесть отошла. Исправлю.
— Сейчас?
— Сейчас.
— На улице дождь!
— Именно поэтому.
— Ты спятил.
— Возможно.
Он снова направился к лестнице. Марина схватила его за рукав.
— Не лезь. Опасно.
Алексей посмотрел на её пальцы, сжавшие ткань.
— Боишься за меня?
— Конечно.
Он улыбнулся.
— Тогда держи лестницу.
Она держала. Дождь лил всё сильнее, Алексей работал наверху, ругаясь на ветер и мокрые саморезы. Марина подавала ему инструменты, кричала, что он простудится, а он отвечал, что простудится скорее от её крика.
Через час течь исчезла.
Алексей спустился мокрый до нитки, с грязью на лице и торжественным выражением.
— Теперь можно заваривать чай.
Марина посмотрела на него и вдруг рассмеялась.
— Ты весь промок.
— Зато дом сухой.
— Иди переодевайся.
— Сначала чай.
— Я сама принесу.
— Нет. Я хочу проверить, правильно ли ты его завариваешь.
— Ты считаешь, что я ничего не умею?
— Я считаю, что тебе нужно учиться.
— Чему?
— Быть рядом с плотником.
Она взяла полотенце и начала вытирать его волосы.
— А тебе чему нужно учиться?
Алексей поймал её за запястье.
— Тому, что ты не уйдёшь без разговора.
— Я никуда не ухожу.
— Я знаю.
— Откуда?
— Ты держишь лестницу под дождём.
— Это ничего не значит.
— Для меня значит всё.
Он поцеловал её — прямо у входа, мокрый, холодный, пахнущий дождём и металлом. Марина прижалась к нему, чувствуя, как вода с его куртки пропитывает её свитер.
— Теперь ты тоже промокла, — сказал Алексей.
— Значит, будем сушиться вместе.
Они пили чай на кухне, пока дождь стучал по крыше. Потом Марина вдруг поднялась.
— Пойдём на веранду.
— Там холодно.
— Я хочу проверить.
Они вынесли два стула. Веранда ещё не была утеплена, но крыша держалась, стены не пропускали ветер, а дождь больше не заливал пол.
Марина села, завернувшись в плед. Алексей поставил рядом чашки.
За окнами серело небо. По зелёным перилам скользили капли. В саду темнели мокрые яблони, и в воздухе уже чувствовалась весна.
Марина посмотрела на дом, на новые доски, на тщательно подогнанные стыки, на старую фотографию, которую они повесили на стену.
На снимке бабушка и дед стояли молодые, счастливые и немного смешные. Перила за ними были действительно покрашены неровно.
— Бабушка всё-таки была права, — сказала Марина.
— В чём?
— Дед покрасил криво.
Алексей посмотрел на перила.
— Не криво. С характером.
— Так и скажем.
— Когда?
— Когда будем рассказывать о них детям.
Он замолчал.
Марина тоже не сразу поняла, что сказала.
— Я не имела в виду… — начала она.
— Я понял.
— Просто…
— Марина.
Она посмотрела на него.
Алексей сидел, опершись локтями на колени, и держал чашку обеими руками.
— Я хочу детей, — сказал он. — Не прямо сейчас. И не потому, что так положено. Я просто хочу однажды услышать, как кто-то маленький бегает по этой веранде.
Марина почувствовала, как к горлу подступают слёзы.
— И я хочу.
— Правда?
— Правда.
— Тогда у нас много работы.
— Сам сказал: не всё сразу.
Он улыбнулся и взял её за руку.
Они сидели молча. Дождь становился тише. Из соседнего двора донёсся звук пилы, потом чей-то смех. В деревне начинался новый день, хотя часы показывали почти полдень.
Марина вспомнила тот первый вечер у калитки, когда собиралась продать дом и уехать. Тогда ей казалось, что наследство — это только старые стены, долги и хлопоты. Она не знала, что дом может вернуть человеку не прошлое, а возможность начать сначала.
Она не знала, что любовь иногда приходит не с музыкой и признаниями, а с запахом свежей древесины, скрипом лестницы и мужским голосом, который говорит: «Подайте короткую доску».
Не знала, что страсть может жить не только в поцелуях под дождём, но и в том, как человек придерживает тебе руку, когда ты забиваешь гвоздь. В том, как он помнит, какой цвет был на фотографии. В том, как молча исправляет протечку, потому что не хочет, чтобы твой дом снова промок.
Алексей сжал её пальцы.
— О чём думаешь?
— О том, что всё началось с веранды.
— С гнилой веранды.
— С очень гнилой.
— Я сразу сказал, что она рухнет.
— А я не поверила.
— Теперь веришь?
— Теперь — да.
Он поднёс её руку к губам.
— Хорошо, что поверила не во всё сразу.
— А во что сначала?
Марина посмотрела на него.
— В то, что ты умеешь держать молоток.
— Это серьёзная причина?
— Для начала — достаточная.
Алексей встал и протянул ей руку.
— Пойдём.
— Куда?
— Посмотрим, не отпала ли краска.
— Ты издеваешься?
— Нет. Работа сама себя не сделает.
Марина вложила ладонь в его руку.
— А потом?
— Потом приготовим ужин.
— А после ужина?
— Проверим крышу.
— Алексей.
— Что?
— Я хочу, чтобы ты остался сегодня.
Он посмотрел на неё, и в его глазах появилось то самое выражение, от которого у неё когда-то уходила земля из-под ног, но теперь она не боялась падения.
— Я останусь, — сказал он.
Марина поднялась. Они вошли в дом, оставив на столе две недопитые чашки.
Веранда стояла крепко. Новые доски светились свежим деревом, перила — мягким бледно-зелёным цветом, а крыша больше не пропускала дождь. Дом снова выглядел родным.
И когда вечером за окном снова зашумел ливень, Марина поставила на стол чайник, две чашки и достала из шкафа третью — ту самую, которую когда-то собиралась выбросить.
Алексей вытер руки о тряпку, оглядел обновлённую веранду и сказал:
— Теперь тут можно пить чай даже в дождь.
Марина посмотрела на него и поняла, что хочет пить этот чай именно с ним. Всегда.
