Вечер перед выездом походил на разоренный муравейник. В коридоре громоздились две объемные сумки, набитые так, что молнии угрожающе потрескивали при каждом неосторожном движении. Глеб стоял в центре этого хаоса, зажав в зубах налобный фонарик, и пытался сложить походную аптечку в боковой карман рюкзака, где уже не оставалось ни миллиметра свободного пространства. Сын крутился рядом, путаясь под ногами, и каждые три минуты задавал один и тот же вопрос. Тимке было шесть лет, и его нетерпение выплескивалось наружу непрерывным словесным потоком, перемежаемым восторженными вздохами и подпрыгиваниями на месте. Этот мальчишка с озорными карими глазами и вечно сбивающимися на лоб светлыми вихрами был точной копией Глеба в детстве, только более шумный и категорически отказывающийся доедать манную кашу.
В кухонном дверном проеме показалась Марина. Она скрестила руки на груди, прислонилась плечом к косяку и молча наблюдала за происходящим с выражением лица, которое Глеб мысленно называл «вселенским скепсисом жены рыбака». Она перевела взгляд с фонарика на свитер с высоким горлом, который Глеб запихивал в багажник машины, несмотря на обещания синоптиков о плюс двадцати пяти.
— Ты понимаешь, что он еще ребенок? — произнесла она тихо, но в этой тишине звенело больше волнения, чем в любых криках. — Не твой закаленный в походах приятель Сергеич, не бывалый егерь, а просто маленький мальчик. Твой маленький мальчик. Ты берешь с собой не напарника, а сына. Не забудь, пожалуйста, об этом, когда начнешь высчитывать курс по звездам или учить его добывать огонь трением.
Глеб прекратил возню с багажом и подошел к ней. Он не стал спорить или давать привычные мужские заверения в духе «я все контролирую». Вместо этого он обнял Марину, ощутив, как напряжены ее плечи под тонкой тканью домашней кофты.
— Я беру с собой сына, чтобы сделать из него мужчину, — произнес он негромко, глядя поверх ее головы на приклеенный к холодильнику рисунок, где кривыми линиями была изображена синяя река и оранжевое солнце. — Но обещаю, что верну тебе его целым, счастливым и, возможно, слегка перемазанным в сосновой смоле.
Марина фыркнула, высвободилась из объятий и погрозила ему пальцем.
— Только попробуйте не надеть кепки. У обоих носы обгорят. И намажьтесь кремом от комаров, я положила в боковой карман зеленой сумки. И ради бога, Глеб, корми его каждые три часа. У Тимки ускоренный метаболизм, он не виноват, что голоден постоянно.
Тимка, услышав про еду, немедленно материализовался на кухне и потянул отца за рукав.
— Пап, а мы возьмем бутерброды с колбасой? Мам, а можно мне взять печенье? А можно я сам понесу удочку? А банку с червями я тоже могу понести? А мы поймаем щуку? А она зубастая? А можно я ее поглажу?
Вопросы сыпались один за другим, как горох из прохудившегося мешка. Глеб подхватил хохочущего сына на руки, покружил по кухне и поставил на табурет. Мальчишка болтал ногами и сиял так, словно завтра его ждал не выезд на рассвете к заброшенному лесному озеру, а как минимум полет на Марс в качестве капитана космического корабля.
Утро встретило их серой предрассветной дымкой. Тимка, против обыкновения, проснулся без будильника, самостоятельно оделся и теперь сидел в прихожей, прижимая к груди детскую удочку, купленную специально для этого случая. Удочка была ярко-зеленой, с пластмассовым поплавком в виде божьей коровки, и мальчишка смотрел на нее с таким благоговением, будто держал в руках экскалибур. Марина вышла проводить их, закутанная в плед, и долго стояла на крыльце, глядя вслед удаляющемуся автомобилю. Даже когда машина скрылась за поворотом, она не уходила в дом, все всматривалась в пустую дорогу, по которой уехали ее мужчины.
Дорога петляла между сосновых боров и еще сонных полей. Асфальт сменился грунтовкой, грунтовка — колеей, пробитой редкими лесовозами. Внедорожник мягко покачивался на ухабах, а Тимка, прилипший носом к стеклу, комментировал каждую увиденную птицу и присматривался к кустам в поисках медведей. Медведей, по его мнению, в этих краях водилось не меньше, чем воробьев в городе. Глеб не разубеждал его, лишь усмехался в усы и подкручивал руль, объезжая особенно глубокие ямы.
— Пап, а это лес? — спросил Тимка, хотя деревья уже полчаса стояли сплошной стеной по обе стороны дороги.
— Да, сынок, это лес. Смотри, вон елка с тремя макушками. Видишь? Лесные старожилы говорят, что такие деревья исполняют желания, если загадать их на рассвете.
Тимка тут же зажмурился и зашевелил губами, беззвучно формулируя самое заветное желание. Наверняка про щуку. Или про то, чтобы мама разрешила не есть кашу. Глеб улыбнулся, прибавил газу и вскоре свернул на неприметную тропу, ведущую к озеру, спрятанному среди вековых сосен.
Озеро открылось внезапно — зеркальная гладь, оправленная в изумрудную зелень камыша и осоки. Утренний туман еще не рассеялся, и вода казалась покрытой молочной пеленой, сквозь которую робко пробивались первые солнечные лучи. Пахло мокрой хвоей, речной свежестью и чем-то неуловимо диким, первозданным, от чего щемило в груди и хотелось говорить шепотом, чтобы не нарушить эту величественную тишину.
Тимка выскочил из машины первым, замер на берегу с открытым ртом, а потом тихонько выдохнул:
— Пап… а здесь драконы живут?
— В каком смысле драконы?
— Ну, такие, водяные. Как в сказке про Илью Муромца. Они из воды вылезают?
Глеб рассмеялся в голос, спугнув стайку уток, дремавших в прибрежных зарослях. Птицы с шумом поднялись в воздух, захлопали крыльями, и Тимка от восторга чуть не свалился в воду.
— Драконов нет, — ответил Глеб, выгружая снасти. — Зато есть ондатры, выдры и одна очень наглая цапля, которая в прошлый раз пыталась утащить у меня весь улов. Мы с ней конкуренты. А еще есть лещ, окунь и, если повезет, та самая щука, которая живет под корягой у дальнего берега. Сергеич говорит, что она размером с твою ногу.
Мальчишка тут же вытянул перед собой ногу в резиновом сапоге и придирчиво осмотрел ее, прикидывая масштабы будущего трофея. Масштабы его явно впечатлили.
Утренняя рыбалка — это ритуал, который не терпит суеты. Глеб установил два раскладных стульчика на пологом берегу, распаковал удочки, наладил катушки и принялся за наживку. Тимка, к его огромному удивлению, абсолютно не боялся копаться в банке с червями. Сын с азартом выуживал наиболее крупных и жирных особей и с гордостью протягивал их отцу.
— Смотри, какой! Он толстый и скользкий. А он не укусит? А у рыбы есть зубы? А червяку не больно?
— У рыбы зубов нет, — терпеливо объяснял Глеб, насаживая червя на крючок. — Но у щуки есть мелкие и очень острые зубы, которые называются щетинковидными. Она ими добычу удерживает. А червяк… Ну, червяк — часть пищевой цепочки. Так природа устроена.
Сын на мгновение задумался.
— А когда я вырасту, у меня будет такая же цепочка? Пищевая? Я буду есть щук?
— Если научишься готовить, будешь есть щук, форель и даже осетрину. А пока давай-ка забрасывать удочку. Смотри, я покажу, как правильно.
Первый заброс Тимки вышел откровенно комичным. Леска запуталась в ветках прибрежной ивы, поплавок остался в воде, а крючок с червяком героически повис на высоте птичьего полета, раскачиваясь в утреннем бризе. Глеб, давясь от смеха, полез вызволять снасть, а сын стоял внизу и давал чрезвычайно ценные советы.
— Пап, ты не так лезешь! Надо с другой стороны! А дай я сам! Ну па-ап!
— Стоять на земле и командовать парадом — это, знаешь ли, каждый горазд, — кряхтел Глеб, стряхивая с рукава хвойные иголки. — Стратег ты мой штабной. Вот залезь сам, тогда и поговорим. А пока учись у старших.
Наконец с божьей помощью и тремя попытками удочка была заброшена правильно. Поплавок-божья коровка закачался на легкой ряби, и Тимка, подавшись вперед всем телом, впился в него взглядом с таким напряжением, что казалось, пробурит в пенопласте дыру.
— А когда она клюнет?
— Может, через минуту. Может, через час. Может, вообще не клюнет. Рыбалка, сынок, это не спорт. Это философия. Терпение и ожидание — вот чему она учит.
— Я не хочу философию, я хочу щуку, — заявил мальчишка с непреклонной детской логикой.
Время на берегу текло совершенно иначе, нежели в городе. Здесь оно измерялось не минутами и часами, а движением солнца по небосводу, сменой теней под соснами и редкими всплесками рыбы где-то у камышовых зарослей. Глеб смотрел на сына и чувствовал, как в груди разливается теплое, тягучее чувство, которому он не мог подобрать названия. Возможно, это и была та самая отцовская гордость пополам с нежностью, о которой столько говорят, но которую так трудно описать словами. Сын сидел на стульчике, болтал ногами в сапогах и периодически забывал следить за поплавком, отвлекаясь на стрекозу или плывущий по воде лист кувшинки. Но в моменты, когда ему казалось, что поплавок дернулся, его лицо приобретало такое сосредоточенное выражение, что Глеб невольно залюбовался.
— Пап, а ты в детстве рыбачил?
— Конечно. Мы с твоим дедом каждое лето уезжали на Волгу. Жили в палатке две недели, варили уху на костре и чинили сети. Дед учил меня различать следы зверей, предсказывать погоду по облакам и не бояться темноты. Я был примерно в твоем возрасте, когда поймал первого леща. Хороший был лещ, килограмма на полтора. Дед меня потом нахваливал весь вечер и даже разрешил самому его чистить. Правда, чистил я его так, что чешуя оказалась везде, включая мой ужин.
Мальчишка слушал, затаив дыхание. В его глазах дедушка, которого он видел только на фотографиях, вырастал до размеров эпического героя, властелина рек и озер.
— А дедушка тоже учил тебя быть мужчиной?
— Он учил меня быть человеком. А мужчиной я становился уже сам, когда приходилось принимать решения, брать ответственность, заботиться о близких. Знаешь, сынок, быть мужчиной — это не значит быть самым сильным или ловить самую большую щуку. Это значит уметь защитить, сдержать слово, прийти на помощь. И еще уметь готовить яичницу. Потому что настоящий мужчина не умрет с голоду, даже оставшись один. Если хочешь, вечером я покажу тебе, как правильно разводить костер и делать яичницу с тушенкой.
Тимка энергично закивал, но в этот самый момент поплавок резко дернулся и ушел под воду. Мальчишка взвизгнул так, что эхо покатилось по всему озеру, и вцепился в удочку обеими руками.
— Папа! Папа! Клюет! Она клюет! Я поймал! Я поймал ее!
Подсечка вышла неловкой, слишком резкой — Тимка дернул удочку с такой силой, что леска зазвенела. Но рыба действительно сидела на крючке и отчаянно сопротивлялась. Глеб подскочил к сыну, обхватил его руки своими и помог вываживать добычу. Это был не гигантский трофей, не щука и не лещ, а вполне себе упитанный окунь размером с ладонь взрослого человека. Но когда рыбина блеснула на солнце полосатым боком и шлепнулась в прибрежную траву, Тимка завизжал так, словно вытащил кита.
— Я ее поймал! Честно-честно сам! Пап, ты видел? Я сам держал удочку! Я подсекал! Это мой окунь! Мой собственный! Маме расскажем, да? Мы его сфотографируем?
— Обязательно сфотографируем, — пообещал Глеб, аккуратно высвобождая крючок из рыбьей губы. — И отпустим обратно в воду. Пусть растет и набирается сил, а когда ты станешь старше, приедешь и поймаешь его снова, уже большим и толстым.
Сын сначала нахмурился — первая добыча, и сразу отпускать? — но потом согласно кивнул. Глеб опустил окуня в воду, и тот, вильнув хвостом, мгновенно исчез в темной глубине. Тимка проводил его долгим задумчивым взглядом, а потом выдал фразу, от которой у Глеба защипало в носу:
— Это ничего. Я его запомнил. У него была полоска на боку, как тигр. Я его потом узнаю. Даже когда вырасту и он вырастет. Я его все равно узнаю.
После такого успеха рыбалка закипела с новой силой. За утро они поймали еще трех окуней и одного небольшого подлещика, который, впрочем, сорвался с крючка в самый последний момент и ушел обратно в озеро, оставив мальчишку в состоянии праведного негодования. Тимка вошел во вкус, освоил заброс почти профессионально и даже научился отличать поклевку от игры течения, чем несказанно гордился. Глеб же больше наслаждался не процессом, а эмоциями сына. Каждый пойманный хвост сопровождался триумфальным танцем на берегу, каждая сорвавшаяся рыба — бурным переживанием, достойным античной трагедии. Мальчишка жил этими моментами на полную катушку, без полутонов и сдержанности, и Глеб понимал, что именно ради этого они сюда и приехали.
Ближе к полудню солнце начало припекать, и клев сошел на нет. Глеб объявил перерыв на обед и начал обустраивать небольшой лагерь. Достал походную горелку, котелок, банку тушенки, пакет с гречкой, хлеб, овощи. Тимка вызвался помогать и с энтузиазмом принялся чистить лук — процесс, окончившийся потоками слез и торжественным заявлением, что лук — «враг человечества номер один». Глеб, смеясь, отобрал у него нож и лук, а вместо этого поручил сыну наполнять котелок водой из озера.
— Только смотри под ноги, там скользкие камни. И не заходи глубоко, вода еще холодная. Если упадешь, я, конечно, спасу, но намокнуть успеешь капитально.
Мальчишка, преисполненный ответственности, двинулся к воде с котелком наперевес, ступая медленно и осторожно, как сапер по минному полю. Глеб наблюдал за ним краем глаза, готовый в любой момент сорваться с места, но все обошлось — вода была набрана, ноги остались сухими, а котелок торжественно водружен на горелку. Вскоре над берегом поплыл запах гречневой каши с тушенкой, и Тимка, который минуту назад клялся, что никогда в жизни не проголодается, начал принюхиваться с видом оголодавшего волчонка.
Ели прямо из котелка, по очереди орудуя алюминиевыми ложками. Чай заварили в термосе еще дома, и теперь пили его из жестяных кружек, обжигаясь и дуя на горячую жидкость.
— Вкусно, — вынес вердикт сын, вытирая рот рукавом. — Дома такая же каша, но невкусная. А тут вкусная. Почему?
— Потому что на природе любая еда вкуснее. И еще потому, что ты ее частично сам готовил. Когда вкладываешь труд, результат всегда радует больше. Это закон жизни.
Тимка задумался, а потом неожиданно спросил:
— А мама тоже вкусно готовит. И она вкладывает труд. А когда мы вернемся, давай скажем ей, что она молодец?
— Скажем, — улыбнулся Глеб. — Обязательно скажем.
Вторая половина дня выдалась более спокойной. Клев то возобновлялся, то затихал, и в один из таких периодов затишья Глеб предложил сыну пройтись вдоль берега, исследовать окрестности. Они двинулись по узкой тропе, вьющейся среди зарослей иван-чая и папоротника. Глеб показывал мальчишке следы животных, отпечатавшиеся на влажной земле у кромки воды — здесь прошла косуля, а вот тут плескалась выдра, оставив характерную борозду. Тимка впитывал информацию, как губка, и уже через полчаса пути мог с гордостью отличить след утки от следа ондатры.
— Пап, а почему мы не живем в лесу? В городе шумно и машин много, а тут хорошо. Птицы поют, воздух пахнет елками. И комары, правда, кусаются. Но все равно хорошо. Почему нельзя жить тут всегда?
— Можно, — ответил Глеб. — Некоторые так и делают. Егеря, лесники, отшельники. Но это сложная жизнь, она требует особого склада характера. И еще в лесу нет больниц, школ, магазинов. Зато есть тишина, свобода и красота. Когда вырастешь, сможешь сам выбрать, где тебе жить. Может, построишь дом на берегу такого же озера.
Сын остановился, оглядел озеро, сосны, небо с пушистыми облаками и вынес вердикт:
— Я построю два дома. Один здесь, для себя. А второй рядом, для вас с мамой. И еще третий — для бабушки. И четвертый для кота. Кот у нас будет лесной, полосатый, как тот окунь. Представляешь?
Глеб представил. Картина выходила фантастическая, но чертовски уютная. Сын, оказывается, уже строил планы на будущее, и в этих планах находилось место для всей семьи, включая гипотетического лесного кота. Это было трогательно до глубины души.
День постепенно клонился к вечеру. Солнце окрасило воду в оранжево-розовые тона, тени стали длиннее, а воздух наполнился вечерней прохладой. Тимка изрядно устал, но держался молодцом — ни разу не захныкал, не попросился домой раньше времени. Только иногда тер глаза кулачками и украдкой зевал, прикрывая рот ладошкой. Глеб заметил это и объявил, что пора сворачиваться. Улов за день составил семь окуней, двух подлещиков и одного небольшого язя. Для первого раза — более чем достойно. Большую часть рыбы, впрочем, отпустили обратно, оставив лишь несколько экземпляров для вечерней ухи.
Костер разводили уже в сумерках. Глеб показал сыну, как правильно складывать шалашик из тонких веточек, как поджигать бересту, как подкладывать дрова, чтобы пламя разгорелось ровно и устойчиво. Тимка слушал внимательно и даже попробовал высечь искру огнивом, но руки у него еще не хватало сил, чтобы сделать это правильно. Ничего страшного, будет время — научится. Сейчас же главным было не мастерство, а сам момент, атмосфера, запах дыма и треск горящих сучьев.
Уху варили в том же котелке, добавив в бульон картошку, лук, морковь и лавровый лист. Получилось наваристо, душисто, с дымком. Тимка уплетал за обе щеки, несмотря на усталость, и даже попросил добавки. Глеб смотрел на него и думал о том, как много всего они сегодня пережили вместе. Первая совместная рыбалка, первый самостоятельно пойманный окунь, первый урок разведения костра…
