Кухня ресторана «Черный перец» напоминала раскаленное жерло вулкана, и Полина была в нем безраздельной хозяйкой. Воздух здесь был густым, пропитанным ароматами розмарина, чеснока, жареного мяса и жгучего чили. Сковородки шипели, ножи стучали по разделочным доскам с пулеметной скоростью, а сама Полина, с растрепавшимися медными волосами, убранными в небрежный пучок, дирижировала этим хаосом. Ей было двадцать восемь, и этот ресторан, доставшийся ей от отца, был всей ее жизнью. Ее страстью. Ее крепостью.
Крепостью, которую прямо сейчас пытались сровнять с землей.
Дверь на кухню распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Шум вытяжек на секунду показался оглушительным, когда на пороге появился он.
Роман Воронцов.
В своем безупречном, сшитом на заказ темно-синем костюме, в белоснежной рубашке и с ледяным, надменным выражением лица он выглядел здесь так же уместно, как скальпель хирурга в ящике с садовыми инструментами. Ему было тридцать пять. Он был генеральным директором девелоперской компании, выкупившей всё историческое здание, в подвале и на первом этаже которого располагался «Черный перец». Воронцов собирался превратить этот дом в элитный бутик-отель, а ресторан Полины был единственным бельмом на его идеальном архитектурном глазу.
— Вы снова проигнорировали уведомление от моих юристов, Полина Андреевна, — его голос, низкий, ровный и холодный, прорезал кухонный шум. Он даже не поморщился от запаха жареного лука, хотя Полина знала, как сильно этот рафинированный сноб ненавидит запахи чужой еды.
Полина с размаху бросила кусок мраморной говядины на раскаленный гриль. Взметнулся столб пламени и дыма.
— А вы снова вломились на мою кухню без санитарной книжки и бахил, Воронцов, — огрызнулась она, не поворачиваясь к нему, виртуозно переворачивая стейк щипцами. — Я уже сказала вашим цепным псам в костюмах: у меня долгосрочная аренда. Мой отец подписал договор на двадцать лет. Вы не можете меня выкинуть просто потому, что вам захотелось поставить здесь спа-салон для ваших богатеньких инвесторов.
Роман сделал шаг вперед. Полина боковым зрением заметила, как брезгливо он обходит лужицу пролитого соуса.
— Договор вашего отца содержит пункт о реконструкции здания в связи с аварийным состоянием. Мои инженеры уже подписали акт. Ваша кухня — это пожароопасная бомба замедленного действия. Если вы не подпишете соглашение о добровольном расторжении и не возьмете компенсацию, я закрою вас через суд. И тогда вы не получите ни копейки.
Полина резко развернулась. В ее руке всё еще был зажат тяжелый кухонный нож, которым она только что рубила зелень. Ее карие глаза метали молнии.
— Суд? Отлично! Давайте судиться, Воронцов. Я приведу независимых экспертов. Я подниму прессу. «Бездушная корпорация уничтожает старейший семейный ресторан города!» — как вам такой заголовок? Ваш пиар-отдел будет в восторге.
Они стояли в метре друг от друга. Столкновение двух абсолютно противоположных стихий. Она — огонь, эмоции, хаос и жизнь, бьющая через край. Он — лед, расчет, идеальная симметрия и тотальный контроль.
Роман не отступил ни на миллиметр, несмотря на нож в ее руке. Его ледяные, пронзительно-синие глаза скользнули по ее лицу, блестящему от пота, по пятну от томатного соуса на белоснежном поварском кителе. В его взгляде читалось абсолютное, ничем не прикрытое презрение.
— Вы истеричка, Полина. И ваш ресторан — это рассадник антисанитарии. У вас есть неделя. Потом я пришлю сюда строительную бригаду и начну демонтаж коммуникаций на втором этаже. Посмотрим, как вы будете готовить свои стейки без воды и электричества.
— Пошел вон с моей кухни! — выкрикнула она, указывая ножом на дверь.
Роман усмехнулся. Эта его фирменная, высокомерная полуулыбка всегда вызывала у Полины непреодолимое желание ударить его чем-нибудь тяжелым. Чугунной сковородкой, например.
— До встречи в суде, Полина Андреевна, — он развернулся на каблуках дорогих туфель и вышел, оставив после себя шлейф холодного парфюма с нотами кедра и черного перца, который еще долго боролся с запахами ее кухни.
Так началась их война.
Это было открытое противостояние на уничтожение. Роман, как и обещал, начал ремонт на верхних этажах. Целыми днями над головой Полины и ее гостей ревели перфораторы, летела строительная пыль. Он перекрывал воду под видом аварийных работ именно в часы бизнес-ланча. Он насылал на нее одну инспекцию за другой: пожарных, санэпидемстанцию, налоговую.
Но Полина не сдавалась. Упрямство было ее второй натурой. Она установила в подвале резервные баки с водой. Купила дизельный генератор. Когда инспекторы приходили с проверками, она встречала их безупречной чистотой и угощала такими обедами, что суровые чиновники уходили, рассыпаясь в благодарностях, не найдя ни единого нарушения.
Свою ненависть к Воронцову она превратила в топливо. Она перенесла его фотографию из делового журнала на дартс в подсобке, и поварята кидали в нее дротики, чтобы снять стресс.
Однажды Роман спустился на первый этаж вместе с важными иностранными инвесторами, чтобы показать им план будущего лобби. Полина, узнав об этом, вынесла в зал раскаленную жаровню и начала готовить фирменное блюдо — креветки фламбе. Она плеснула коньяк на сковороду так щедро, что столб огня взметнулся до самого потолка, а мощный запах чеснока и жгучих специй мгновенно заполнил всё пространство, заставив итальянских инвесторов закашляться, а Романа побледнеть от ярости.
— Ой, простите! — лучезарно улыбнулась Полина, глядя прямо в разъяренные глаза Романа. — У нас сегодня фестиваль острой кухни. Присоединяйтесь, господа!
В тот вечер, после закрытия ресторана, Роман ворвался к ней. Зал был уже пуст, стулья подняты на столы. Полина сидела за барной стойкой, пересчитывая кассу и потирая гудящие от усталости ноги.
— Ты переходишь все границы, — прорычал он, подходя к стойке вплотную. Его галстук был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Маска идеального контроля дала трещину. — Ты сорвала мне переговоры на миллион долларов.
— Выживание моего бизнеса стоит дороже, Воронцов, — она подняла на него глаза. Усталость смыла с нее боевой задор, оставив только упрямую решимость. — Я не сдамся. Ты можешь сверлить потолок хоть круглые сутки. Ты можешь отключить мне свет. Я буду готовить на дровах прямо на улице. Но я отсюда не уйду.
Роман оперся обеими руками о деревянную столешницу барной стойки, наклоняясь к ней так близко, что Полина почувствовала его дыхание.
— Почему ты такая упертая? — процедил он сквозь зубы. Его глаза, обычно холодные, сейчас потемнели, в них плясал странный, опасный огонь. — Это просто стены. Я предлагаю тебе сумму, на которую ты можешь открыть два ресторана в новых районах. Зачем тебе этот старый, сырой подвал?
— Потому что здесь готовил мой отец, — ее голос вдруг дрогнул, но она заставила себя не отводить взгляд. — Потому что каждый кирпич здесь помнит тепло его рук. Ты не понимаешь этого, Воронцов. В твоем мире всё измеряется квадратными метрами и прибылью. В твоем мире нет ничего настоящего. Ты всё разрушаешь, чтобы построить стерильные стеклянные коробки для пустых людей.
Слова ударили его наотмашь. Лицо Романа окаменело. В его глазах мелькнула глухая, застарелая боль, которую он мгновенно спрятал за привычной броней цинизма.
— Мой мир, Полина, это мир, который работает. А твой — это сентиментальная глупость, которая обречена на банкротство. Мы еще посмотрим, чья возьмет.
Он резко развернулся и ушел в темноту улицы. А Полина долго смотрела на то место, где лежали его руки, чувствуя странную дрожь в пальцах. Ненависть была понятной. Ненависть была безопасной. Но то, что она почувствовала, когда он был так близко, когда она ощущала тяжесть его взгляда на своих губах… это было опаснее любых судов и инспекций.
Перелом произошел в конце ноября.
В тот вечер город накрыл страшный, аномальный ураган. Ветер рвал провода, валил деревья, швырял в окна потоки ледяной воды со снегом. Ресторан был закрыт пораньше, персонал отпущен домой. Полина осталась одна, чтобы провести инвентаризацию на кухне.
Внезапно свет мигнул и погас. По всему зданию, по всей улице. Гудение холодильников стихло. Наступила глухая, зловещая тишина, прерываемая лишь воем ветра за окном.
Полина выругалась в темноте, нащупала фонарик на телефоне и пошла в подвал, чтобы запустить дизельный генератор. В ресторане были забиты продуктами четыре огромных рефрижератора. Если они потекут — убытки будут катастрофическими.
Спускаясь по крутой лестнице в подвал, она вдруг услышала шаги. Тяжелые, мужские шаги в коридоре первого этажа.
Сердце пропустило удар. Полина схватила с полки тяжелую чугунную сковородку — свое универсальное оружие — и замерла у подножия лестницы.
Луч чужого фонаря разрезал темноту и ударил ей прямо в лицо.
— Опустите свое первобытное оружие, Полина, — раздался до боли знакомый, усталый голос. — Это я.
Роман.
Он стоял на верхней ступеньке. На нем был насквозь промокший плащ, с которого капала вода. Волосы прилипли ко лбу. Он выглядел так, словно прошел пешком через весь этот ад на улице.
— Какого черта ты здесь делаешь? — выдохнула Полина, не опуская сковородку.
— Дороги перекрыты. Моя машина застряла в двух кварталах отсюда под упавшим деревом. До моего дома десять километров. Ваш ресторан был ближайшим укрытием, ключи от здания у меня есть. Не бойтесь, я не собираюсь вас убивать. Мне просто нужно переждать бурю.
Он спустился к ней в подвал. В узком пространстве, освещенном лишь лучами их телефонов, его присутствие казалось подавляющим. От него пахло дождем, озоном и холодом.
— Вы собирались запускать генератор? — спросил он, глядя на огромный дизельный агрегат в углу. — Дайте я. Вы своими руками эту бандуру не заведете, там ручной стартер заедает, я смотрел спецификацию.
Полина хотела огрызнуться, сказать, что сама справится, но промолчала. Роман снял мокрый плащ, бросил его на ящик, закатал рукава белоснежной (теперь уже изрядно испачканной) рубашки и подошел к генератору.
Его сильные руки, которые обычно держали только дорогие ручки Parker, сейчас уверенно легли на грязный, масляный механизм. Он дернул трос стартера один раз. Второй. Под слоем дорогой ткани на его предплечьях перекатывались мышцы. Впервые Полина видела его не как машину в костюме, а как живого, физически сильного мужчину. И это открытие заставило ее сглотнуть внезапно пересохшим горлом.
На третий раз генератор взревел, чихнул черным дымом и заработал. Наверху, на кухне, с гудением включились холодильники и загорелся дежурный свет.
Они поднялись на кухню. В тусклом желтом свете аварийных ламп всё вокруг казалось другим. Словно мир сузился до размеров этой комнаты. За окнами бушевал ураган, отрезав их от реальности.
Роман подошел к металлическому столу, оперся на него и тяжело выдохнул. Он дрожал. Полина видела, как его пробивает озноб от ледяного дождя.
Ненависть ненавистью, но она была поваром. Кормить и согревать людей было ее базовым инстинктом.
— Снимите рубашку, — резко сказала она, подходя к плите. — Вы заболеете.
Роман поднял на нее удивленный взгляд.
— Что?
— Рубашку снимите. Я брошу ее на батарею, пока она еще теплая. И садитесь на стул поближе к грилю. Сейчас я зажгу конфорки.
К ее удивлению, он не стал спорить. Он молча расстегнул пуговицы и снял мокрую рубашку.
Полина, стоявшая к нему спиной и зажигающая газ, невольно обернулась и замерла.
Его тело не соответствовало образу офисного сноба. Оно было жестким, покрытым рельефными мышцами. Но больше всего ее поразили шрамы. Ужасные, рваные шрамы, пересекающие левое плечо и спускающиеся на лопатку. Это не были следы от эстетических операций. Это были следы страшной травмы.
Она поспешно отвернулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
Она бросила на сковороду кусок сливочного масла, кинула туда же розмарин, пару зубчиков чеснока и толстый кусок хлеба. Запах растопленного масла и трав мгновенно заполнил кухню, вытесняя запах сырости.
— Вы любите готовить, когда нервничаете? — тихо спросил Роман, садясь у включенного гриля и протягивая руки к огню.
— Я люблю контролировать процесс, — ответила Полина, разбивая яйца в миску. — В кулинарии, если ты всё делаешь правильно, ты получаешь предсказуемый результат. Мука, вода, тепло — получается хлеб. Это честно. А в жизни всё не так. В жизни можно всё делать правильно, а потом приходит какой-нибудь Воронцов и ломает всё, что ты строил.
Роман долго молчал. В полумраке кухни его лицо казалось мягче, моложе.
— Эти шрамы, — вдруг заговорил он. Его голос был глухим, лишенным привычной высокомерной брони. — Это от аварии. Мне было двадцать. Мы с отцом ехали на дачу. Пьяный водитель на встречке. Отец погиб на месте. Меня собирали по кускам полгода.
Полина замерла с венчиком в руках. Она не ожидала от него такой откровенности.
— После этого мне достался его бизнес, — продолжал Роман, глядя на танцующее пламя гриля. — Огромные долги. Разваливающаяся компания. Мне пришлось стать жестоким, Полина. Пришлось стать ледяным ублюдком, которым вы меня считаете, чтобы выжить среди волков, которые хотели разорвать компанию на части. Я привык отключать эмоции. Потому что эмоции — это уязвимость.
Он поднял на нее свои синие глаза. И в них сейчас не было льда. В них была бездонная, изматывающая усталость.
— Я ненавидел ваш ресторан не потому, что мне нужны эти метры. Я ненавидел его, потому что каждый раз, когда я спускался сюда, я видел вас. Вы такая живая, Полина. Вы горите. Вы любите то, что делаете, вы любите память своего отца. А я… я давно забыл, каково это — чувствовать что-то, кроме желания всё контролировать. Вы напоминаете мне о том, что я потерял.
Полина медленно подошла к нему. Она поставила перед ним горячую тарелку с идеальным французским омлетом, пропитанным ароматами розмарина и чеснока, и горячим, хрустящим хлебом.
— Ешьте, — тихо сказала она.
Роман посмотрел на еду. Взял вилку. Откусил кусочек.
Он закрыл глаза, и на его лице отразилось такое потрясение, словно он только что попробовал что-то, что перевернуло его мир.
— Боже… — прошептал он. — Моя бабушка… она готовила омлет точно так же. С розмарином. Я не ел этого двадцать лет.
Он открыл глаза и посмотрел на Полину.
Она стояла совсем близко. Воздух между ними вдруг стал плотным, наэлектризованным. Шум урагана за окном исчез. Мир сузился до этих нескольких сантиметров между их лицами. Вражда, обиды, судебные иски — всё это сгорело в огне, внезапно вспыхнувшем между ними.
Роман медленно поднялся со стула. Его горячие, сильные руки легли на ее талию. Полина не отстранилась. Она завороженно смотрела в его глаза, чувствуя, как внутри нее рушатся все стены, которые она так тщательно выстраивала.
— Вы сводите меня с ума, Полина, — прохрипел он, склоняясь к ее губам. — Я ненавижу вас за то, что вы делаете со мной.
— Я тоже вас ненавижу, — прошептала она, закрывая глаза.
И их губы встретились.
Это не был робкий, нежный поцелуй из романтических фильмов. Это было столкновение двух комет. Это был взрыв. В этом поцелуе выплеснулась вся та агрессия, всё то напряжение и всё то дикое, отрицаемое ими притяжение, которое копилось между ними долгие месяцы.
Роман целовал ее жадно, властно, словно умирающий от жажды человек, добравшийся до воды. Его пальцы путались в ее густых, пахнущих специями медных волосах, сминая их. Полина отвечала ему с такой же первобытной яростью. Она обхватила его за шею, прижимаясь к его обнаженной, горячей груди, чувствуя под ладонями неровности его шрамов.
Он прижал ее спиной к прохладной поверхности металлического стола, сметая на пол какие-то миски и доски. Звон падающей посуды потонул в их тяжелом дыхании.
Это была не нежность. Это была капитуляция.
Абсолютная, безоговорочная сдача друг другу. Они срывали друг с друга одежду, путаясь в пуговицах и застежках. Жар кухонной плиты смешивался с жаром их тел. В полутьме аварийного освещения, под вой бури за окнами, они любили друг друга так, словно завтрашний день никогда не наступит. Словно они хотели выжечь из себя эту проклятую ненависть, заменив ее оглушающей, пульсирующей страстью.
Полина задыхалась от его поцелуев, ее ногти впивались в его плечи, а он шептал ее имя, как молитву, как проклятие, которое он был счастлив нести. В ту ночь на кухне ресторана «Черный перец» не было генерального директора и упрямой поварихи. Были просто мужчина и женщина, нашедшие друг в друге спасение от собственного одиночества.
Утро встретило их холодным, серым светом, пробивающимся сквозь маленькие подвальные окна. Буря стихла. Генератор в подвале гудел, как усталый зверь.
Полина проснулась на кухонном диванчике, укрытая пальто Романа. Самого его не было.
На столе лежала записка, написанная быстрым, размашистым почерком:
«Уехал разбираться с последствиями урагана на объектах. Береги себя. Р.»
Внутри Полины всё сжалось. Магия ночи рассеялась, оставив после себя похмелье реальности. Что это было? Слабость? Способ снять стресс? Или…
Она тряхнула головой, отгоняя мысли. У нее не было времени на рефлексию. Ресторан должен работать.
Следующие три дня были похожи на ад. Город отходил от урагана. Роман исчез. Он не звонил, не приходил, не присылал инспекции. Его телефон был выключен.
А на четвертый день к ней в ресторан пришли двое мужчин в строгих костюмах с портфелями. Юристы Воронцова.
— Полина Андреевна, — официально начал один из них, кладя на стол толстую папку. — Совет директоров девелоперской компании принял решение о форсированном расторжении вашего договора. Нам удалось найти юридическую лазейку, связанную с нарушением исторического фасада здания, которое допустил ваш отец. У нас есть ордер на немедленное выселение. Если вы не покинете помещение до завтрашнего утра, мы придем с судебными приставами и полицией.
Земля ушла из-под ног Полины.
Всё внутри нее заледенело.
— А Роман… Роман Александрович знает об этом? — ее голос дрожал, выдавая ту боль, которую она пыталась скрыть.
Юрист усмехнулся.
— Разумеется. Роман Александрович лично подписал этот приказ сегодня утром. Он улетел в Лондон на переговоры, но оставил четкие распоряжения: закрыть вопрос с вашим рестораном раз и навсегда.
Она не стала плакать перед ними. Она молча кивнула, взяла папку и выставила их вон.
Когда дверь закрылась, Полина прижалась лбом к холодному стеклу. Ее предали. Использовали. Та ночь в грозу… он просто сломал ее броню, чтобы ударить в самое уязвимое место. Он получил то, что хотел, доказал свое превосходство и уничтожил ее жизнь одним росчерком пера.
Боль была невыносимой. Она сжигала ее изнутри, как тот самый перец чили, попавший на открытую рану. Ненависть, с которой всё начиналось, теперь казалась детской игрой по сравнению с тем всепоглощающим отчаянием, которое разрывало ее сейчас.
Она позвонила своему персоналу. Сказала, что ресторан закрывается. До самого вечера она паковала коробки, собирала ножи, снимала со стен фотографии отца. Каждое движение причиняло физическую боль. Это был конец.
К восьми часам вечера зал был почти пуст. Коробки стояли горами у выхода. Полина сидела на барном стуле, в полном одиночестве, глядя на темную кухню.
Дверь ресторана распахнулась.
Полина даже не повернула голову.
— Приставы приходят только завтра, — мертвым голосом сказала она. — Уйдите.
Но шаги, раздавшиеся в зале, принадлежали не приставам. Эти уверенные, быстрые шаги она узнала бы из тысячи.
Роман подошел к ней. Он был без пальто, в расстегнутой куртке, запыхавшийся. В его руках был какой-то свернутый тубус.
— Что ты делаешь? — выдохнул он, оглядывая горы коробок. — Зачем ты всё это собрала?
Полина медленно повернулась к нему. Ее глаза были сухими, но в них горела такая ледяная, уничтожающая ярость, что Роман инстинктивно сделал шаг назад.
— Ты улетел в Лондон, — процедила она сквозь зубы. — А твои цепные псы принесли мне приказ о выселении. С твоей подписью, Воронцов. Ты добился своего. Ты растоптал меня. Ты доказал, что я сентиментальная дура. А теперь — убирайся из моего ресторана. Убирайся из моей жизни.
Лицо Романа исказилось. Он бросил тубус на барную стойку, подошел к ней вплотную и схватил за плечи, не обращая внимания на ее попытки вырваться.
— Послушай меня! — его голос сорвался на крик, эхом разнесшись по пустому залу. — Послушай меня, упрямая ты женщина!
— Пусти! — она ударила его кулаками в грудь, по щекам наконец-то покатились злые слезы. — Не прикасайся ко мне! Ты играл со мной!
— Я не играл! — он перехватил ее руки, прижимая их к своей груди, глядя ей прямо в заплаканные глаза с такой отчаянной искренностью, что Полина замерла. — Да, я подписал этот приказ три дня назад. До того, как улетел. Но я подписал его не для того, чтобы уничтожить тебя!
Он отпустил одну ее руку, схватил тубус со стойки, сорвал крышку и вытряхнул на стол архитектурные чертежи. Большие, плотные листы ватмана, исчерченные линиями и расчетами.
— Смотри! — приказал он.
Полина опустила взгляд.
Это был проект бутик-отеля. Но весь первый этаж, весь подвал… на чертежах они не были превращены в спа-салон. На них крупными буквами значилось: «Ресторанный комплекс «Черный перец»».
На чертежах была ее кухня, но расширенная, оборудованная по последнему слову техники, с новой, идеальной вытяжкой, панорамными окнами и огромным залом. Это был ее ресторан, интегрированный в его элитный проект как главная жемчужина.
— Что это? — прошептала Полина, не веря своим глазам.
— Это новый проект здания, — тяжело дыша, сказал Роман. — Мои инвесторы в Лондоне требовали вышвырнуть тебя. Совет директоров давил на меня. Они угрожали снять меня с должности, если я не закрою этот вопрос. Чтобы спасти этот проект… чтобы спасти твой ресторан… мне пришлось выкупить всё это здание в свою личную собственность.
Земля снова ушла из-под ног Полины, но на этот раз — от шока.
— Ты… ты выкупил здание? Целиком?
— Я потратил все свои личные сбережения, заложил свои акции. Я разорен как инвестор, Полина. Я больше не ледяной ублюдок-миллиардер. У меня остался только этот дом. И этот ресторан.
Он обошел стойку, подошел к ней и осторожно, словно боясь, что она снова его ударит, взял ее лицо в свои ладони.
— Те юристы… они не знали о смене собственника. Они действовали по старому плану совета директоров. Я прилетел из Лондона два часа назад, узнал, что они приходили, и гнал сюда нарушая все правила, думая, что опоздал.
Он прижался своим лбом к ее лбу. Его руки дрожали.
— Полина. Я строил свою жизнь на контроле и расчете. А потом в нее ворвалась ты. С твоим огнем, с твоим дурацким чесноком, с твоим упрямством. Ты сожгла мой идеальный мир дотла. И я… я безумно счастлив этому. Я не могу дышать без тебя.
Полина смотрела в его глаза, синие и глубокие, как океан. В них больше не было холода. В них была абсолютная, беззащитная любовь. Мужчина, который всегда выигрывал, добровольно сдался ей на милость, положив всё, что у него было, к ее ногам.
— Ты сумасшедший, — прошептала она, и губы ее дрогнули в улыбке сквозь слезы.
— Сумасшедший, — легко согласился он. — И очень голодный. Ты накормишь своего нового арендодателя?
Вместо ответа Полина обхватила его за шею и притянула к себе.
Этот поцелуй был другим. В нем больше не было ярости и борьбы. В нем была абсолютная нежность, доверие и обещание бесконечного счастья. Это был вкус победы — не друг над другом, а вместе над целым миром.
За окном ресторана «Черный перец» шумел холодный осенний город. Но внутри, среди разобранных коробок и развернутых чертежей, было абсолютно тепло. Два полюса, лед и пламя, сошлись в одной точке, чтобы доказать одну старую как мир истину: самая сильная страсть рождается там, где рушатся самые крепкие стены. И эта любовь, выросшая из ненависти, была такой же крепкой, как фундамент этого старого дома, который они теперь будут строить вместе.
