В самой обычной Антарктиде, где лед был синим, как бабушкино стекло, а снег — белым, как новая скатерть, жил пингвин по имени Пашка.
Пашка был пингвином нестандартным. Его братья и сестры, тети и дяди, а также троюродный дедушка по материнской линии, которого все звали просто Старый Хрыч, считали главным в жизни две вещи: стоять на краю льдины, скрестив ласты на груди, и смотреть вдаль с максимально умным видом. Это называлось «медитировать на горизонт».
Пашка пробовал. Он выходил на самый краешек, надувал щеки, скрещивал ласты и таращился на горизонт, пока у него не начинало сводить шею. Но вместо величия и мудрости он чувствовал только, что у него ужасно чешется спина, а в животе урчит от скуки.
— Пашенька, — ласково, но строго говорила ему мама, поправляя на шее любимый шарфик из антарктического мха. — Прекрати ерзать. Ты позоришь род Императорских. Императорские пингвины — это столпы общества. Мы — фундамент. Мы стоим незыблемо. — Мам, но фундамент же самый скучный, — вздыхал Пашка. — Он же под землей. Его никто не видит. — Вот именно! — назидательно поднимал палец папа. — В этом и есть высшая честь — быть невидимым, но важным. А ты вчера опять катался на животе с горки. Тебе семь лет, Паша. Пора остепениться.
Но Пашка не хотел остепеняться. Он хотел скорости.
Однажды, когда вся колония ушла на рыбалку, Пашка решил сбежать подальше от умных взглядов. Он забрел в Ледяную бухту, куда взрослые заходить боялись — там часто откалывались айсберги.
На гладком, отполированном ветрами льду лежало что-то яркое. Оно было деревянное, загнутое с одной стороны и стояло на четырех маленьких кругляшках. Пашка подошел поближе. Вещь пахла солью, смолой и чем-то далеким, не антарктическим.
Пашка осторожно толкнул странную доску ластом. Доска проехала по льду метра три и остановилась. Пашка толкнул сильнее. Доска уехала дальше.
Пингвин обошел ее кругом. На доске были нарисованы скрещенные кости и череп, а под ними корявая надпись: «СВОБОДА ИЛИ ОБЕД».
— Эй, пернатый! — вдруг раздался скрипучий голос. — Не царапай палубу!
Пашка подпрыгнул от неожиданности. На ближайшем торосе, свесив одну ласту, сидел здоровенный морской леопард. Но какой-то странный. На глазу у него была черная повязка, а на шее болтался обрывок рыбацкой сети, повязанный на пиратский манер. — Ты… разговариваешь? — прошептал Пашка. — А ты летаешь? — огрызнулся леопард. — Меня зовут Капитан Одноух. Когда-то я был грозой Южных морей, пока меня не укачало на пароме до Огненной Земли. Пришлось списаться на берег. Слушай, малек, это моя доска. Я на ней от касаток уходил, когда радикулит прихватил. Но тебе, вижу, нужнее. Бери. Только имя ей дай. Без имени транспорт не поедет. — А как зовут? — спросил Пашка, влюбленно глядя на деревянные колесики. — Как-как… — проворчал Одноух. — Как тебя самого. Если ты трус — будет «Трясогузка». Если зануда — «Нотация». А если в тебе есть искра — назови «Вьюга». — Тогда «Вьюга», — твердо сказал Пашка. — Хорошее имя, — кивнул Одноух. — Ну, бывай. Если свалишься и прикусишь язык — я не виноват.
Пашка остался один. Он лег на «Вьюгу» животом, как привык кататься с горок, и оттолкнулся.
Это было не похоже ни на что. Лед заскользил под ним. Ветер ударил в клюв, вышибив из глаз слезу. Пашка оттолкнулся еще раз, уже смелее, потом перевернулся на спину и толкнул «Вьюгу» задними лапами.
И тут произошло чудо. Пингвин, который по законам физики должен был быть неуклюжим мешком с жиром, вдруг поймал баланс. Он встал на «Вьюгу» во весь рост. Ласты раскинуты для равновесия, пузо вперед, глаза горят.
Он поехал. Сначала медленно, потом быстрее. Он научился поворачивать, наклоняя корпус. Он научился тормозить, выставляя вперед пятку.
С этого дня жизнь Пашки изменилась. По утрам, пока колония медитировала на горизонт, он брал «Вьюгу» и носился по Ледяной бухте. Он чувствовал, как внутри него вместо рыбьего жира разгорается настоящий костер.
Но тайна не могла жить вечно.
Однажды утром, когда Пашка делал особенно сложный трюк — «ласточку» на задних лапах, — его заметил Старый Хрыч, отошедший в кусты по нужде. — Святые кальмары! — ахнул дедушка, роняя свое достоинство в сугроб. — Пашка! Ты что творишь?! Ты же Императорский! Ты позоришь предков! Твой прапрапрадедушка в одиночку отгонял от берега косатку, а ты… ты трясешь перьями на этой деревяшке!
Весь день в колонии стоял переполох. Пингвина-отца вызвали на Совет Старейшин. — Он катается! — брызгая слюной, кричал Старейшина Тупик. — На деревянной ерундовине! Это подрывает нашу гравитацию! Если все начнут кататься, кто будет стоять на краю и делать умный вид?! Наш имидж! Наш бренд! Мы — символ вечности, а не бродячий цирк! — Исключить! — стучал клювом по льду Старейшина Морж. — Выгнать из колонии! Пусть катится к альбатросам!
Вечером к Пашке подошел папа. Он долго молчал, глядя на свои перепончатые лапы. — Собирай вещи, сынок, — тихо сказал он. — Совет решил. Ты больше не Императорский пингвин. Ты… ты просто пингвин на доске. Уходи до заката.
Мама только молча сунула Пашке в сумку три вяленых анчоуса и поцеловала в макушку.
Пашка взял «Вьюгу» и побрел прочь от родной льдины. Ему было не страшно. Ему было обидно. Он шел, пока не стемнело, и вышел к подножию Великого Ледника. Здесь лед был бугристым, с трещинами, и кататься было невозможно. Пашка сел на сумку, съел один анчоус и заплакал. Слезы замерзали на клюве, стуча ледяными дробинками по дереву «Вьюги».
— Ну и чего ревем? — раздалось из темноты.
Из-за ледяного сталагмита вышла старая пингвиниха. Она была одета в жилетку из шкуры морского котика, а на голове у нее была надета кастрюля. — Меня зовут Тетушка Шельма, — представилась она. — Бывший главный бухгалтер колонии касаток. Выгнали за то, что я считала их обеды. Слишком много ели, бюджет не сходился. А ты чего ревешь? — Меня выгнали, — шмыгнул носом Пашка. — Потому что я катаюсь на скейтборде. Сказали, это не по-императорски. — Глупые селедки, — фыркнула Шельма, доставая из-под полы термос с горячим чаем из водорослей. — «Не по-императорски»… А кто придумал эти правила? Те, кто дальше своего живота ничего не видит. — Но что мне теперь делать? — спросил Пашка. — Я же ничего не умею, кроме как кататься. — А что еще нужно? — удивилась Шельма. — У тебя есть «Вьюга» и умение держать баланс. Баланс, мой мальчик, нужен не только на доске. Он нужен в жизни. Пошли. У меня тут недалеко пещера. И, кажется, я знаю, где тебе пригодится твой талант.
Пещера Тетушки Шельмы оказалась настоящим штабом. На стенах висели карты ледников, схемы течений и портреты известных хулиганов океана. — Слушай сюда, — сказала Шельма, когда они напились чаю. — В трех днях пути отсюда есть Бухта Трех Тюленей. Там живет колония морских котиков. И у них беда. — Какая? — заинтересовался Пашка. — У них пропал Малыш. Сын их вожака. Он пошел искать красивый камушек для мамы, залез в ледяной грот, а случился прилив. Выход замыло. Котики толстые, неповоротливые, в узкую щель не пролезут. Плачь стоит на всю бухту. Вожак обещал мешок свежей ставриды тому, кто вытащит сына. — А я тут при чем? — не понял Пашка. — Я же не спасатель. Я просто катаюсь. — Ты не просто катаешься, — Тетушка Шельма ткнула Пашку клювом в грудь. — Ты умеешь скользить там, где другие спотыкаются. Грот узкий, но пол в нем гладкий, водой отполированный. Котики там застрянут. А ты на своей «Вьюге» пролетишь как пуля. Донесешь Малышу рыбки, воды и мою отмычку. — Отмычку? — удивился Пашка. — На случай, если дверь с той стороны подперли, — подмигнула Шельма. — Собирайся. Выступаем на рассвете.
Путь был тяжелым. «Вьюга» ехала сама только по ровному льду, а по торосам Пашке приходилось нести ее на спине. На второй день началась пурга. Ветер выл так, что срывал перья. Пашка уже хотел повернуть назад, как вдруг увидел впереди тусклый огонек.
Это была старая полярная станция, занесенная снегом по самую крышу. Дверь была приоткрыта. Пашка, дрожа от холода, заглянул внутрь.
Внутри было тепло. На столе горела керосиновая лампа, а в углу, завернувшись в три одеяла, сидел огромный белый медведь и читал газету. — О, клиент, — буркнул медведь, не отрываясь от чтения. — Заходи, не топчись. Сквозняк делаешь. — Вы… вы медведь? — прошептал Пашка. — Вы же должны спать. — У меня бессонница, — медведь отложил газету. — И аллергия на снег. Я тут сторожем подрабатываю. Скидываешь пыль с мебели. Звать Михалыч. Чай будешь? С малиновым вареньем.
Пашка кивнул. Он никогда не пил чай с малиновым вареньем. — А я Пашка. Пингвин. — Вижу, что не страус, — хмыкнул Михалыч. — И на чем это ты катаешься? — Это «Вьюга». Скейтборд. Михалыч прищурился, взял доску, повертел в огромных лапах. — Баланс хороший, — вынес вердикт он, постучав когтем по колесикам. — Подшипники, правда, забились. Слушай, пингвин. Ты в Бухту Трех Тюленей идешь? — Откуда вы знаете? — У нас тут радио есть, — Михалыч кивнул на старый приемник в углу. — Котики на всех частотах орут, спасателей зовут. Только спасатели к ним не пойдут. Там лед тонкий, тяжелые провалятся. А ты легкий.
Михалыч достал из ящика стола банку с надписью «СМАЗКА ДЛЯ ТАНКОВЫХ ГУСЕНИЦ (СЕКРЕТНО)». — На, — он протянул банку Пашке. — Смажь колеса. А то завоешь на полпути. И вот, — он сунул пингвину за пазуху огромный шерстяной носок. — Это грелка. Засунешь Малышу за шиворот, а то застудится.
На третий день Пашка добрался до Бухты Трех Тюленей. Картина была душераздирающая. На берегу метался огромный, как скала, вожак котиков. Он ревел так, что с ближайших скал сходили мини-лавины. Вокруг него сидели другие котики и сочувственно вздыхали. А из-подо льда, из узкой черной щели, доносился тоненький плач. — Папа! Папочка! Мне холодно! И я уронил свой сопливый носок в воду! — Сынок! — ревел вожак. — Держись, папа сейчас будет биться головой об лед, чтобы сделать ступеньки! — Не надо головой! — крикнул Пашка, выкатываясь на своей «Вьюге» из-за сугроба. — Я пролезу!
Котики замолчали. Вожак уставился на пингвина. — Ты? Эта селедка на деревяшке? Ты туда не влезешь, там повороты! — У меня подшипники танковые! — гордо сказал Пашка. — И баланс императорский!
Он снял сумку, достал отмычку Тетушки Шельмы, термос, рыбку и носок-грелку от Михалыча. — Открывай, — скомандовал он вожаку.
Вожак поддел ледяной нарост своим могучим носом. Образовался проход, в который с трудом пролез бы футбольный мяч. — Я пошел, — сказал Пашка. — Никому не дышать, лед трясется. Если услышите «бум» — значит, я врезался. Тяните за веревку.
Он привязал к хвосту веревку, зажмурился и нырнул в темноту.
Внутри было тесно. Пашка лег на «Вьюгу». Он не мог грести ластами — они задевали стены. Он поплыл, отталкиваясь от гладкого льда задними лапами и хвостом. Скейтборд летел в темноте, как торпеда. Пашка чувствовал повороты всем телом. Наклон влево — доска уходит влево. Наклон вправо — вправо. Он слился с «Вьюгой» в одно целое.
Впереди забрезжил свет. — Кто здесь? — пискнул тоненький голос. — Свои, — пропыхтел Пашка, влетая в ледяной зал. — Я от папы. И от Михалыча.
В углу, дрожа, сидел маленький котик. — У тебя есть бутерброд? — первым делом спросил Малыш. — У меня есть ставрида! — Пашка протянул рыбку. — И чай! И носок!
Пока Малыш уплетал ставриду, Пашка осмотрелся. Выход действительно замыло. Но над их головами, под самым сводом грота, была узкая ледяная труба, ведущая наверх. Для котика она была слишком узкой. А для пингвина на доске — в самый раз.
— План такой, — сказал Пашка. — Ты садишься мне на спину. Держись за шарф. Я разгоняюсь и прыгаю в трубу. — А если мы застрянем? — спросил Малыш. — Тогда нас назовут идиотами, — честно ответил Пашка. — Но мы же не застрянем? У меня баланс.
Малыш оказался тяжелым. Пашка крякнул, но лег на «Вьюгу». Котик взгромоздился ему на загривок, вцепившись в моховый шарф. — Поехали! — крикнул Пашка.
Это был самый безумный спуск в его жизни. «Вьюга» неслась по гладкому полу, вылетела на ледяной трамплин, который Пашка сам не заметил, и птицей взмыла вверх. Они влетели в ледяную трубу. Сверху посыпалась крошка. Пашка зажмурился. Доска скребла боками о лед, искры летели из-под колес.
«Бум!» — это они пробили ледяную корку на выходе.
Пашка и Малыш вылетели из дыры в сугроб прямо под ноги ревущему вожаку.
На берегу воцарилась тишина. А потом вожак котиков подошел к Пашке, который пытался выплюнуть снег, и аккуратно, двумя когтями, поднял его в воздух. — Ты… ты не селедка, — пробасил вожак. — Ты — Молния.
Весь вечер в бухте был праздник. Котики выдали Пашке обещанный мешок ставриды, Тетушка Шельма получила премию за координацию, а Михалычу передали бочку меда.
А на следующее утро в родную колонию Пингвинов прибыл гонец от котиков.
Когда Старейшина Тупик вышел на край льдины медитировать, он чуть не упал в воду. Прямо на него, стоя на задних лапах, заложив крутой вираж, несся Пашка на «Вьюге». За ним, пытаясь повторить трюк, неуклюже скользил на брюхе Малыш-котик, а следом, переваливаясь, бежал сам вожак.
— Это что такое?! — заверещал Тупик. — Это, дедушка, — сказал Пашка, элегантно тормозя в сантиметре от Старейшины и обдавая его брызгами, — называется «экстренная доставка свежей рыбы для нужд колонии». А это, — он кивнул на котиков, — «межвидовое соглашение о культурном обмене».
Вожак котиков подошел к Совету Старейшин. — Этот парень, — сказал он, почесывая пузо, — спас моего сына. Если вы его выгоните, мы заберем его к себе. Но тогда ваши дети никогда не научатся кататься с горок так, чтобы дух захватывало. И рыбу вам придется ловить самим, мы вам ее больше на санках возить не будем.
Старейшины переглянулись. Перспектива ловить рыбу самим их ужаснула.
— Мы… мы пересмотрели правила, — прокашлялся Старейшина Морж. — Стоять на краю и медитировать — это, конечно, хорошо. Но, пожалуй, иногда можно и… прокатиться. Для скорости доставки.
С тех пор в Антарктиде все изменилось. Колония пингвинов разделилась на две фракции: «Стоики» (те, кто продолжал медитировать) и «Вьюжники» (те, кто встал на доски). Пашка стал их тренером. Он учил пингвинов делать «олли» и «киктерны», объясняя, что баланс в животе нужен не только для трюков, но и для того, чтобы не важничать.
А Старый Хрыч, кряхтя и ругаясь, каждый вечер тайком брал старую доску Пашки, отходил за торос и пытался проехать хотя бы метр. У него не получалось, он падал, но упорно вставал.
Потому что даже самый старый и важный пингвин в глубине души знает: стоять на месте и делать умный вид — это, конечно, солидно. Но мчаться на «Вьюге» навстречу ледяному ветру, когда в животе щекочет от скорости, — это и есть настоящее счастье.
И только Тетушка Шельма сидела в своей пещере, пила чай и бормотала в усы: — Я же говорила. Баланс, мой мальчик. Главное — баланс. И хорошие подшипники.
