Пикачу и Зеркальный Анти-Качу В Бухте Тишины Пикачу встречает своего точного двойника — Анти-Качу, который крадёт его голос. Все «пика-пика» превращаются в злые шипения. Чтобы вернуть голос, Пикачу должен совершить три чуда для своих злейших врагов: исцелить шипованного Колюма, накормить призрака Хихануса и рассмешить плачущую луну. После каждого подвига Анти-Качу становится меньше.
«Чтобы победить своё тёмное отражение, нужно трижды сделать добро тому, кто делал тебе зло».
Бухта Тишины называлась так не случайно.
Там никогда не пели птицы, не шумели волны, даже ветер дул беззвучно. Говорили, что в глубине бухты живёт древнее зеркало, которое крадёт звуки. Но Пикачу не верил в легенды. Он пришёл сюда потому, что Эш потерял свою кепку — её унёс порыв ветра прямо в пещеру за водопадом.
«Пика-пика, я мигом», — сказал Пикачу и нырнул под струи воды.
Внутри пещеры было темно и влажно. С потолка капала вода, и каждая капля падала с неестественной тишиной — даже шлепка не было слышно.
«Странно», — подумал Пикачу и пошёл вперёд.
В центре пещеры стояло зеркало.
Оно было огромным, в рост человека, с резной рамой из чёрного дерева. Но стекло в нём было не прозрачным, а мутным, как застывший дым. Пикачу подошёл ближе, чтобы разглядеть своё отражение.
И замер.
Из зеркала на него смотрел… он сам. Но что-то было не так. У отражения были такие же уши, такой же хвост-молния, такие же красные щёки. Но глаза. Глаза у него были белыми, без зрачков. И улыбка — слишком широкая, слишком острая.
«Привет, оригинал, — сказало отражение, но голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь. — Давно я ждал, когда ты зайдёшь».
Пикачу попятился, но зеркало вдруг выплюнуло отражение наружу.
Анти-Качу вывалился из стекла и встал на ноги. Он был точной копией Пикачу, только цвета поменялись: жёлтая шерсть стала серой, красные щёки — фиолетовыми, а чёрные кончики ушей — белыми.
«Что тебе нужно?» — спросил Пикачу, и его голос прозвучал испуганно.
«Твой голос, — сказал Анти-Качу. — Я краду звуки. А твоё «пика-пика» самое звонкое в мире. Оно будет отлично смотреться в моей коллекции».
Анти-Качу щёлкнул пальцами, и из зеркала вылетела тёмная тень. Она обвилась вокруг горла Пикачу, сжалась — и Пикачу открыл рот, но не смог издать ни звука. Только беззвучный шепот вырвался наружу.
«П-ш-ш-ш…» — прошипел он.
«Отлично, — улыбнулся Анти-Качу. — Теперь твой голос мой. А ты иди и попробуй его вернуть. Если сможешь. Но для этого тебе придётся сделать три чуда. Три добрых дела для тех, кого ты ненавидишь. Ха! Да ты даже не знаешь, с чего начать».
И Анти-Качу растворился в воздухе, оставив после себя маленькое зеркальце, которое упало к ногам Пикачу.
Пикачу поднял зеркальце. В нём он увидел не своё лицо, а три слова: КОЛЮМ, ХИХАНУС, ЛУНА.
«Колюм? — подумал Пикачу. — Это же тот самый шипованный покемон, который несколько раз атаковал меня шипами, когда я проходил через Тернистый лес. Он мой враг».
Он вздохнул и побрёл искать Колюма.
Тернистый лес находился в двух часах ходьбы от Бухты. Пикачу шёл молча — всё равно говорить он не мог, только шипел. Без голоса мир казался серым и чужим.
Он нашёл Колюма у старого дуба. Шипованный покемон лежал на боку и тихо постанывал. Его иглы, обычно острые и блестящие, сейчас были тусклыми и сломанными. А одна лапа опухла и посинела.
«У-у-у», — простонал Колюм, увидев Пикачу. — «Ты пришёл добить меня? Ну давай, добивай. Я всё равно сдохну. В мою лапу попал яд Гладкого Гада. Только противоядие от светлых искр может меня спасти. Но где ж я возьму светлые искры?»
Пикачу замер.
Светлые искры — это были его электрические разряды, но не обычные, а те, которые он выпускал, когда искренне желал добра. Он никогда не пробовал лечить ими врага.
Он подошёл к Колюму и положил лапу на его опухшую ногу.
«Что ты делаешь? — испугался Колюм. — Сейчас ударишь меня?»
Пикачу закрыл глаза. Он вспомнил, как Колюм однажды помог ему, когда Пикачу упал в яму — не специально, конечно, но иглы Колюма стали лестницей, по которой он выбрался. Он не думал об этом тогда, но сейчас понял: даже враги иногда делают добро.
Он выпустил искру.
Она была мягкой, золотистой, не похожей на гром. Искра коснулась лапы Колюма — и опухоль начала спадать. Шипы на спине снова заблестели.
Колюм открыл глаза. «Ты… ты вылечил меня. А ведь я тебя столько раз… Прости, Пикачу».
Пикачу только улыбнулся и показал на зеркальце. Там первая надпись — КОЛЮМ — исчезла. Анти-Качу, который невидимо наблюдал за ним, стал чуть меньше ростом.
Вторая надпись — ХИХАНУС.
Хиханус был призраком, который жил на старом кладбище. Он появлялся по ночам и пугал путников своим противным хохотом «хи-хи-хи». Но сейчас, когда Пикачу пришёл на кладбище, он не смеялся. Он сидел на могильной плите и рыдал.
«Уходи, — прошептал Хиханус, когда увидел Пикачу. — Я не в настроении пугать. Я голоден».
«У-ш-ш?» — спросил Пикачу шипящим шёпотом.
«Я триста лет не ел нормальной еды, — всхлипнул призрак. — Потому что меня никто не угощает. Все боятся. А я люблю жареные желуди. Но откуда мне взять жареные желуди? Я же призрак, я не могу готовить».
Пикачу огляделся. Рядом рос дуб. Он набрал желудей, нашёл камень-очаг (на кладбище были следы старых костров) и начал жарить. Без голоса он не мог позвать на помощь, но его искры отлично разжигали огонь.
Через десять минут желуди зааппетитно запахли.
Хиханус смотрел на это с удивлением. «Ты… ты для меня? Для призрака?»
Пикачу кивнул и пододвинул лист с едой.
Призрак схватил желудь и впился в него прозрачными зубами. «О-о-о, — простонал он от удовольствия. — Я вспомнил вкус жизни! Спасибо тебе, маленький жёлтый. Знаешь, я ведь когда-то пугал тебя специально. Просто было скучно. А теперь мне стыдно».
Пикачу пожал плечами — мол, бывает.
Вторая надпись в зеркальце исчезла. Анти-Качу стал ещё меньше, уже размером с самого Пикачу. Но оставалась третья: ЛУНА.
Пикачу поднял голову. Луна висела высоко, полная и яркая. Но она… плакала.
С неба падали не звёзды, а капли, похожие на слезы. Они были холодными и солёными.
«Луна плачет, — прошептал Хиханус, который теперь был сыт и добр. — Она плачет уже сто лет. Потому что её обидело солнце. Солнце сказало, что она тусклая и никому не нужна. И теперь луна не может улыбнуться. А без её улыбки земля не получает мягкого света, только холод».
Пикачу смотрел на луну. Как рассмешить небесное тело? Он не мог до неё дотянуться. Он не мог рассказать анекдот — у него не было голоса. Он мог только одно: делать чудачества, как в прошлый раз.
Он начал танцевать.
Но не обычный танец. Он изображал лунного покемона: ходил по кругу, подпрыгивал, притворялся, что его ноги прилипают к земле, как у астронавта в невесомости. Он упал, встал, снова упал. Он попытался изобразить, как луна пытается стать квадратной.
Хиханус смотрел на это и хихикал.
Луна — нет.
Тогда Пикачу сделал нечто совершенно безумное. Он нашёл два круглых камня, положил их себе на щёки (как большие красные пятна) и начал прыгать, изображая… луну с щеками! Он закатил глаза, надул щёки и начал дрыгать хвостом.
И тут — раздался звук.
Не с земли. С неба.
«Хи-хи-хи», — тихо засмеялась луна. Сначала робко, потом громче. «Ты изображаешь меня с щеками? Глупый мышонок! У меня нет щёк!»
И она засмеялась. Громко, раскатисто, так, что её смех превратился в серебряный дождь, который упал на землю и растопил все слёзы.
«Ты рассмешил меня, — сказала луна. — Спасибо. Я сто лет не смеялась. Я думала, что если я тусклая, то не имею права на радость. А оказывается, даже тусклая луна может улыбаться. Особенно когда маленький жёлтый покемон прыгает на одной лапе с камнями на щеках».
Третья надпись в зеркальце исчезла.
И в тот же миг зеркальце треснуло, и из него вывалился Анти-Качу — теперь крошечный, размером с Пичу. Он стоял на земле, злой и жалкий.
«Ты победил, — прошипел он. — Твои добрые дела уничтожили мою силу. Но ты не сможешь вернуть свой голос, потому что… потому что…» Он замялся.
«Потому что что?» — хотел спросить Пикачу, но вместо этого из его рта вырвалось: «Пика?»
Голос вернулся!
«Как? — изумился Анти-Качу. — Я же не отдавал его!»
Старая Чанси, которая появилась из ниоткуда (она всегда появлялась, когда была нужна), сказала: «Когда ты делал чудеса для врагов, каждый твой безмолвный поступок был громче любого слова. Твоя доброта сама вылепила новый голос — чище прежнего».
Пикачу потрогал горло. Он попробовал сказать: «Пика-пика-чу!» — и это прозвучало звонко, радостно, как колокольчик.
Анти-Качу закашлялся и начал таять. «Несправедливо, — пропищал он. — Я хотел быть главным. А стал маленьким». Он превратился в крошечное зеркальце, которое подкатилось к ногам Пикачу.
Пикачу поднял его. В зеркальце отражался… он сам, обычный, жёлтый, с добрыми глазами. Но сбоку, на раме, было написано маленькими буквами: «Твой страх быть плохим. Не прячь его, но не слушайся».
Пикачу спрятал зеркальце в карман и пошёл обратно к Эшу.
Эш сидел на берегу без кепки и грустил. «Пикачу, я обыскался тебя. И кепку не нашёл».
Пикачу улыбнулся. Он подошёл к водопаду, засунул лапу в расщелину и вытащил кепку — целую и невредимую.
«Пика-пи!» — сказал он.
Эш обнял его. «Ты лучший друг на свете».
По дороге домой Пикачу думал о том, что самое тёмное отражение — это не тот, кто крадёт голос. А тот, кто шепчет: «Не делай добра врагам, они этого не заслуживают». Но Пикачу знал теперь точно: заслуживают. Потому что добро, сделанное тому, кто тебя обижал, превращает самого обидчика в маленькое зеркальце — которым можно любоваться, но не бояться.
С тех пор Пикачу иногда смотрится в то зеркальце. И видит там не своего двойника, а напоминание: даже если у тебя украли голос, твои поступки скажут громче любых слов.
Конец
