Пасхальное колесо Страшилка о ведьме, которая катилась с церкви Хотите узнать, что случилось с теми, кто встретил на Пасху катящееся колесо? Готовьтесь к леденящему душу ужасу. Читать эту реальную историю удобно прямо здесь и сейчас.
«Не видите? Ведьма с церкви катится. Уйдите с дороги, если жить хотите».
Глава 1. Тревога на рассвете
Весна в тот год выдалась поздняя, слякотная. Пасха пришлась на середину апреля, но по утрам землю ещё схватывало хрупким ледком, а воздух был колючим, как битое стекло. Мы с мамой и младшей сестрой вышли затемно. Мне было шестнадцать, сестре — тринадцать. Мама несла корзину с пасками, накрытую чистым вышитым рушником. Пахло тестом, ванилью и сыростью просыпающейся земли.
Дорога наша лежала через старую посадку. С одной стороны тянулись корявые стволы акаций, с другой, чуть поодаль, виднелись покосившиеся кресты сельского кладбища. Я с детства боялась этого места. Даже днём здесь было неуютно, а уж в предрассветных сумерках и подавно.
Мы шли молча, экономя дыхание на скользкой грязи. Мама читала про себя молитву, губы её едва шевелились. Сестра сонно зевала, спотыкаясь о корни. А меня вдруг охватило странное, липкое чувство. Будто за нами кто-то наблюдал из глубины посадки. Не звериным взглядом, а внимательным, оценивающим, как смотрят старики на незваных гостей.
— Мам, — тихо позвала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Давай в обход пойдём, где люди. Через посёлок. Мне страшно через кладбище.
Мама остановилась так резко, что сестра налетела на неё сзади. Обернулась. В полумраке её лицо казалось серым, как пепел.
— Хорошо, — сказала она одними губами. — Пошли через посёлок. Так дальше, но спокойнее.
И мы свернули. Гравий захрустел под ногами. Я выдохнула, но тревога не ушла. Она свернулась где-то под сердцем, как холодный уж.
Глава 2. Оно катилось само
Посёлок встретил нас тёмными окнами. Люди уже проснулись, но ещё не выходили — собирались к заутрене, зажигали лампады, одевались. Мы шли по улице, и вдруг сестра схватила меня за рукав.
— Глянь, — прошептала она.
Впереди, метрах в тридцати, прямо по дороге катилось колесо.
Обычное такое, с телеги или тачанки. Деревянный обод, вытертый до блеска, чугунная втулка. Оно катилось ровно, будто его подталкивала невидимая рука. Не вихляло, не падало. Просто плыло по мокрой земле, оставляя за собой узкую колею.
— Откуда оно? — спросила сестра, и в голосе её было не страха, а жадное детское любопытство.
— Аня, не подходи! — крикнула мама.
Но сестра уже шагнула вперёд, вытянув руку.
— Не трогай!!! — раздался вдруг громкий, хриплый крик.
Мы все замерли как вкопанные. Кричали не мы. Кричал мужик, появившийся из дворов, как призрак. Высокий, лет пятидесяти, в наспех накинутом тулупе и резиновых сапогах. В руке он держал моток пеньковой верёвки.
— Уйдите с дороги! — рявкнул он, подбегая. — Не видите, что ли?!
Мы отскочили к забору. А он, не замедляясь, ринулся прямо к колесу.
— Ведьма с церкви катится! — выдохнул он на бегу.
И со всего маху ударил колесо верёвкой.
Звук был такой, будто хлестнули по сырой земле. Колесо дёрнулось, будто живое, и на мгновение мне показалось, что я услышала короткий, сдавленный визг. Мужик не останавливался. Он ловко продел верёвку сквозь ступицу, затянул узел, подтащил колесо к старому клёну, что рос у дороги, и резким движением перекинул верёвку через толстую ветку. Колесо вздёрнулось вверх и повисло, слегка покачиваясь.
Мы стояли, прижавшись друг к другу. Корзина с пасками дрожала в маминых руках. Мужик вытер пот со лба, перекрестился и только потом посмотрел на нас.
— Идите, куда шли, — сказал он уже спокойнее. — И не оглядывайтесь.
Глава 3. Чужая старуха
В церкви было людно и светло. Пахло воском, ладаном и свежими вербами. Священник гулким басом выводил молитвы, прихожане крестились, дети то и дело шмыгали носами от утреннего холодка. Всё было так, как и должно быть на Пасху.
Но в голове у меня не было праздника. Я стояла, машинально повторяя слова тропаря, а перед глазами всё катилось то самое колесо. И мужик с верёвкой. И этот его крик: «Ведьма с церкви катится».
После службы мы вышли на паперть. Мама перекрестила нас, дала поцеловать рушник с освящёнными пасками. Сестра, казалось, уже забыла о случившемся — она беззаботно болтала с подружкой и смеялась.
Мы возвращались другой дорогой, через центр посёлка, где уже собрались люди. Обходили стайки нарядных женщин, мужиков с праздничными куличами. Настроение понемногу выравнивалось. Солнце поднялось выше, растопило лёд на лужах. Утро обещало быть тёплым.
И тут мы дошли до того места.
Толпа. Милицейский «бобик». Скорая. И чёрная труповозка, которая в нашей округе появлялась редко и всегда не к добру.
Я сжала мамину руку. Люди гудели, как растревоженный улей. Из обрывков разговоров складывалась картина, от которой ноги стали ватными.
— Повесилась…
— На клёне…
— Да какое повесилась! Не сама!..
— Говорят, мужик её верёвкой…
Мы пробрались ближе. Дерево было оцеплено жёлтой лентой, но сквозь просветы в толпе я увидела то, что навсегда останется в моей памяти.
На ветке висела старуха.
Не колесо. Живая (точнее, уже мёртвая) женщина. Наша соседка, бабка Макариха. Та самая, дом которой мы всей семьёй обходили десятой дорогой. Говорили, что она нехорошая. Что похоронила четырёх мужей. Что по ночам у неё в избе горит свет, хотя свечей там никто не зажигал. Что она умеет заговаривать скотину и сглазить невесту.
Сейчас она висела на той же ветке, где утром покачивалось колесо. Руки вытянуты вдоль тела, голова неестественно повёрнута. А пол-лица — сплошная багровая гематома, будто кто-то ударил с нечеловеческой силой.
Я перевела взгляд на мужика. Он стоял поодаль, бледный, как полотно, и курил. Милиционер что-то записывал в блокнот. Мужик отвечал коротко, не глядя.
— Я ж не знал, — донёсся до меня его хриплый голос. — Я думал, оно колесо. Оно и было колесо.
Глава 4. Смех в пустом доме
Неделю спустя мы с мамой снова пошли в тот конец посёлка. Нужно было отнести долг соседке — банку прошлогоднего варенья. Дорога шла мимо дома Макарихи. Я старалась не смотреть на покосившиеся ворота, на тёмные окна, затянутые паутиной.
Дом словно умер вместе с хозяйкой. Ещё вчера в нём что-то жило, а теперь он стоял, как гнилой зуб в челюсти улицы.
Мы прошли мимо. И тут я услышала.
Смех.
Старческий, дребезжащий, женский. Он доносился из-за забора Макарихи. Я замерла. Мама тоже остановилась, побледнев.
— Ты слышала? — прошептала я.
— Не оборачивайся, — процедила мама. — Иди.
Смех повторился. Громкий, отчётливый, как будто старуха стояла прямо за нашими спинами.
Мы ускорили шаг, потом побежали. Варенье выскользнуло из маминых рук и разбилось о камни. Но мы не остановились.
Когда уже сворачивали к дому, нас догнала жена того самого мужика. Она шла по улице, пошатываясь, как пьяная, и лицо её было залито слезами. Увидев нас, она вцепилась в мамин рукав.
— Помер, — выдохнула она. — Помер мой-то. Сегодня утром.
Глава 5. Перекошенное от страха лицо
Мама усадила её на лавку у нашего забора, сбегала за водой. Женщина пила, расплёскивая, и рассказывала, сбивчиво, то и дело оглядываясь.
— Он утром встал, как всегда, до света. Скотину покормил. Потом зашёл… говорит, что-то крикнул, да я не разобрала. Спала ещё. А потом слышу — грохот. Будто мешок с картошкой упал. Я сквозь сон-то не поняла. Думала, он уронил чего. Ну и задремала опять.
Она сделала ещё глоток, зубы стучали о край кружки.
— А проснулась от смеха. Старческого такого, противного. Будто прямо в доме кто-то хохотал. Я глаза открыла — а по стенам тени пляшут. И смех этот… Господи, не приведи никому такое слышать.
Мама перекрестилась. Я сидела, вцепившись в край лавки, и слушала.
— Я выскочила на веранду… — продолжала женщина, и голос её сорвался на шёпот. — А он лежит на полу. Мёртвый. Глаза открыты. И лицо… лицо перекошено, будто он увидел что-то такое, отчего разум сразу полетел. А у него в кулаке — клок серых волос. Бабьих. Длинных.
Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
— И знаете что? — она подняла на нас глаза, в которых плескался чистый ужас. — Веревка. Та самая, пеньковая. Она вокруг его ноги была обмотана. Как будто его что-то тащило. Или кто-то.
Глава 6. Эпилог. Пасха, которой не было
Той осенью мы переехали. Семья мачехи (как выяснилось позже, эта история случилась именно с ней) не могла больше жить в этом посёлке. Да и сама земля там будто пропиталась страхом.
Старый дом Макарихи сожгли. Люди говорили, что огонь не сразу взялся, будто стены сопротивлялись. А когда пламя всё же охватило сруб, из дыма повалил густой чёрный столб, и в нём многим почудился силуэт сгорбленной старухи.
Мужика похоронили тихо, без священника. Жена его уехала к родне на север и больше не возвращалась.
А колесо то… наверное, так и катится. Где-нибудь по другой дороге, в другой год. Ведь если на Пасху увидишь катящееся колесо — знайте: это не колесо вовсе. И если услышите крик «отойди!» — бегите без оглядки. Потому что тот, кто остановит его, обрекает себя на встречу с той, что притворялась деревом и железом.
И она не прощает.
