«Опасная Венера. Самая горячая планета солнечной системы — Венера» — хоррор-триллер на стыке автофикшн и фантастики
«Иногда нам кажется, что мы исследуем космос. А на самом деле космос давно исследует нас. Просто ждёт, когда мы забудем, кто здесь гость.»
Глава 1. Сны о планете, которой не должно быть больно
Арсений проснулся от того, что подушка была мокрой. Нет — не от слёз. От пота. Или от того странного маслянистого вещества, которое в последнее время проступало у него на коже по ночам. Он потёр переносицу — пальцы скользнули, как по стеклу, покрытому конденсатом.
За окном подмосковной «сталинки» ещё лежал мартовский снег, серый, как старая вата. Дворник у подъезда скрёб лопатой по асфальту — металл взвизгивал, и этот звук напоминал Арсению крик чайки, сломанной пополам. Он жил на пятом этаже без лифта, в квартире, где пахло старыми книгами, сухой горчицей и чем-то ещё — тем, что он не мог идентифицировать. Что-то кислое, чужеродное, как будто в стене завелась бактерия с другой планеты.
— Хватит, — сказал он пустой комнате. — Тебя нет. Ты не болит.
Арсений вообще часто разговаривал сам с собой после того случая. Случай этот имел медицинское название «клиническая смерть, длительность — четыре минуты двадцать три секунды». Произошёл он три года назад в кардиологии города Электросталь. Остановка сердца. Потом — реанимация, дефибриллятор, синяки на груди, которые не проходили два месяца. И тишина.
А потом начались сны.
Он помнил их обрывками, но каждый раз всё отчётливее. Сначала просто жёлтый фон — как старая фотография, проявленная в мочевине. Затем — горизонт. Искривлённый, неестественно близкий, как будто он смотрел на мир через донышко бутылки. Атмосфера, густая, как жидкий мёд. И давление — давящее, ласковое, почти материнское. Ему снилось, что он идёт по поверхности, и она под ногами не твёрдая, а податливая, как плоть.
Вчера во сне он коснулся камня — и камень раскрылся, как цветок. Внутри была пустота. Но пустота эта смотрела на него.
— На Венере нет камней, — пробормотал Арсений, натягивая старый свитер с катышками. — На Венере всё плавится.
Он знал это. Он учил в школе. Венера — самая горячая планета Солнечной системы. Даже ближайший к Солнцу Меркурий уступает ей из-за парникового эффекта. Атмосфера из углекислого газа, давление в 92 раза выше земного, температура — почти пятьсот градусов по Цельсию. И никаких «камней, раскрывающихся как цветы». Только сернистые облака, кислотные дожди и базальтовые равнины, которые текут, как расплавленный воск.
Тогда почему он чувствовал запах? Почему во сне он слышал звук — низкий, инфразвуковой, похожий на работу гигантского насоса? И почему каждый раз после пробуждения в углу комнаты, на том месте, куда падал луч фонаря с окна напротив, чуть заметно мерцали… буквы?
Арсений никогда никому не рассказывал о буквах. Даже Лере. Особенно Лере.
Он подошёл к окну. Дворник исчез. Снег лежал нетронутый, только вмятина от лопаты — и больше ничего. Арсений провёл пальцем по стеклу — на внутренней стороне, там, где не могло быть влаги, осталась тонкая белая полоса. Не иней, нет. Что-то похожее на след от кислоты.
— Ты сходишь с ума, — сказал он своему отражению. — Это просто стресс. Развод. Долги. Смерть. Всё вместе.
Отражение не ответило. Оно только чуть-чуть, на долю секунды, отстало от него, когда Арсений отвернулся к чайнику.
Глава 2. Лера и изотопный подарок
Квартира Леры находилась на юго-западе Москвы, в районе Тёплый Стан, где даже воздух казался дороже. Она выбрала эту однушку после развода — «чтобы дышать», сказала тогда. Арсений не понял, что она имела в виду. Сейчас, сидя на её продавленном диване цвета хаки и слушая, как за стеной сосед учит гаммы на расстроенном пианино, он начинал догадываться.
Лера вошла с кухни, неся две кружки. Чай. Имбирный — её новая страсть. Волосы собраны в высокий пучок, на шее — тонкая серебряная цепочка с кулоном в виде капли. Арсений знал, что внутри той капли — крошечная ампула с изотопом. Лера работала в Институте космических исследований, спектральный анализ атмосфер экзопланет, и носила с собой трекер радиационного фона «потому что привыкла». Это была ложь. Она носила его потому, что боялась потерять связь с тем, что однажды увидела в телескоп.
— Ты плохо выглядишь, — сказала Лера, ставя кружку на стопку журналов. Журналы были старые, «Вокруг света» и «Наука и жизнь», с обложками, где ещё улыбались космонавты в шлемах без очков виртуальной реальности.
— Спасибо. Ты тоже прекрасна.
— Я серьёзно, Арсений. Мешки под глазами, как у человека, который не спит неделю. Или который… — она запнулась. — Который видит то, чего не должен видеть.
Он посмотрел на неё. Лера никогда не была красивой в обычном смысле — слишком острый подбородок, слишком бледная кожа, слишком внимательные серые глаза, которые, казалось, видели изотопный состав твоей крови по одному только твоему дыханию. Но в ней было что-то от тех самых венерианских пейзажей, которые он видел во снах: опасная красота, которая притягивает и одновременно предупреждает: не подходи.
— Ты поэтому позвала? — спросил он. — Чтобы сказать, что я сплю?
Лера села напротив, положив руки на колени. Чайник на кухне пикнул — второй раз за вечер. В доме у неё всё пикало. Даже зубная щётка.
— Я позвала потому, что Венера ведёт себя странно, — сказала она тихо. — В последние три месяца мы фиксируем аномальные выбросы в её верхних слоях атмосферы. Не сернистый газ, не углекислота. Что-то другое. Спектрограф показал длинноволновое излучение в диапазоне, который обычно соответствует органике.
Арсений усмехнулся. Взял чай, обжёг губы.
— Ты хочешь сказать, на Венере есть жизнь? Бактерии в облаках? Это старая гипотеза, Лер. Ещё Сэган говорил.
— Не бактерии, — Лера подняла на него глаза. — Не органическая жизнь в том смысле, к которому мы привыкли. Что-то другое. Арсений, ты знаешь, что такое «эффект зловещей долины»?
— Когда робот выглядит почти как человек, но не совсем, и это вызывает отвращение.
— Да. Так вот, данные наших радаров… они вызывают у меня то же чувство. Потому что они выглядят почти как геологические структуры. Но почти. И если присмотреться… — она развернула ноутбук. — Посмотри.
На экране чернела фотография, сделанная советским аппаратом «Венера-13» в 1982 году. Сепия, зернистость, низкое разрешение. И на этом фоне — очертания грунта, похожие на лицо.
Не лицо в стиле «марсианские пирамиды» или «человек на Луне». Не оптическая иллюзия. Лицо с чёткими скулами, закрытыми глазами, чуть приоткрытым ртом. Такое лицо могло быть у статуи, которую ветер выдувал из песчаника тысячу лет. Только на Венере нет песчаника.
И нет ветра, который что-то выдувает.
— Где ты это взяла? — спросил Арсений, и голос его сел.
— Это не я взяла. Это нашла программа распознавания паттернов прошлой неделей. Мы скормили ей все снимки Венеры за пятьдесят лет, — Лера говорила быстро, почти шёпотом. — И она нашла сорок семь аномалий. На разных снимках, с разных аппаратов, в разное время. Все они похожи на человеческие лица, Арсений. Но ни одно из этих лиц не принадлежит ни одному известному нам человеку. Понимаешь? Это не мы. Но это похоже на нас. Как будто…
— Как будто кто-то скопировал проект «человек» с ошибками, — закончил Арсений. — Как будто сделал нас, но не смог повторить.
За стеной сосед на пианино заиграл «Лунную сонату». Две ноты — и тишина. Будто пианино запнулось. Будто воздух в квартире Леры стал слишком тяжёлым для звука.
— Почему ты мне это показываешь? — спросил Арсений, не отрывая взгляда от лица на экране. — Ты же знаешь, что я больше не пишу статьи про космос. Я пишу романы про мёртвых девочек и заброшенные санатории. Мой жанр — автофикшн, триллер, ужасы. Я не учёный.
— Ты писатель, который три года назад умер на четыре минуты, — Лера положила руку ему на запястье. Пальцы у неё были ледяные. — После клинической смерти меняется электрохимическая активность мозга. Нейрологи это знают. Но мало кто говорит, что у некоторых людей после этого появляется… способность. Видеть искажения. Чувствовать то, что лежит за пределами.
— Способность видеть призраков? — Арсений хотел усмехнуться, но усмешка застряла где-то в горле.
— Способность видеть Венеру такой, какая она есть на самом деле. А не такой, какую нам рисуют учебники, — Лера убрала руку. — Ты сказал, что тебе снятся странные сны. О жёлтом небе. О камнях, которые дышат. Скажи мне, Арс. Что ещё ты там видел?
Он молчал долго. Пианино за стеной снова заиграло — на этот раз правильную мелодию. Сосед, видимо, решил всё же выучить Бетховена. За окном смеркалось. Мартовские сумерки в Тёплом Стане — они не серые, не синие. Они как бледная охра, как цвет старых советских плакатов с космонавтами. И в этом свете лицо на экране ноутбука казалось почти живым.
— Я видел город, — наконец сказал Арсений. — Не город, как мы понимаем. Нет домов, нет улиц. Но какое-то… скопление форм. Они двигались. Медленно, как… как тектоника плит. И в центре этого — впадина. Огромная. Как кратер, но если кратер может хотеть. Он хотел меня. Я чувствовал это.
Лера выключила ноутбук. Лицо пропало.
— Венера не может хотеть, — сказала она тихо. — Венера — это планета. Не живое существо.
— Значит, я сошёл с ума, — Арсений пожал плечами. — Так даже проще.
— Нет, — Лера покачала головой. — Не проще. Потому что если ты не сошёл с ума, то это реально. А если это реально — то каждый из тех, кто пережил клиническую смерть, может быть связан с Венерой. И знаешь, сколько таких людей на Земле?
— Нет.
— Миллионы. Сотни миллионов. И некоторые из них, возможно, тоже видят сны. И некоторые, возможно, уже не просто видят. Некоторые — уже там.
Она встала, подошла к окну, раздвинула шторы. На стекле — точно такое же пятно, как утром у Арсения дома. Белая полоса. След, похожий на кислоту. Или на палец, которым кто-то невидимый написал слово на чужом языке.
Арсений подошёл ближе, чтобы разглядеть.
На стекле, едва заметное, проступало:
«ПОМНИШЬ?»
Он не знал, что это значит. Но ноги вдруг стали ватными, и в горле запершило, как будто он надышался сернистым газом. Запах — тот самый, кислый, чужеродный — вернулся.
— Лера, — сказал он. — Что происходит?
Она обернулась. Её серые глаза теперь были жёлтыми. Совсем жёлтыми, как небо во снах Арсения.
— Мы исследовали космос, — сказала Лера чужим голосом. — А он исследовал нас. Просто ждал, когда кто-то умрёт и вернётся с открытой дверью. Ты открыл дверь, Арсений. Когда твоё сердце остановилось. Венера вошла через тебя. И теперь она ждёт, когда ты вернёшься.
Она моргнула — и глаза снова стали серыми, обычными, усталыми.
— Прости, — сказала она, потирая веки. — Я переутомилась. Спектральные данные… мне кажется, я начинаю галлюцинировать.
Но Арсений уже знал, что это не галлюцинация. Потому что на стекле, там, где только что была надпись «ПОМНИШЬ?», теперь появилось другое слово:
«ЖДУ».
Глава 3. Дом на Кедровой, 7
Арсений не помнил, как вернулся домой. Трамвай, переход, запах мокрых варежек в подземном переходе — всё это прошло сквозь него, как плёнка с замедленной съёмки. Он зашёл в квартиру, запер дверь на три замка (отец научил — «в Москве нельзя иначе»), достал из шкафа бутылку дешёвого коньяка, налил полстакана и выпил залпом. Обожгло горло, но не помогло. Запах кислого никуда не делся.
Он жил в доме на Кедровой, 7 — типичная панельная пятиэтажка конца 70-х, с облупившейся штукатуркой, мусоропроводом, который вечно забивали, и лифтом, где кто-то однажды написал фломастером: «Здесь был Вася, 1989». Вася, наверное, уже вырос, уехал, забыл. А надпись осталась. Как маленький портал в прошлое, которое никто не замечал.
Арсений иногда думал, что Венера похожа на этот дом. Тоже старая, облупленная, с запахом, который не выветривается. И внутри — какая-то неправильная пустота, которая притворяется жизнью.
Он сидел на кухне, пил коньяк и смотрел на холодильник, где магнитная буква «А» уже третий месяц висела вверх ногами. Он специально не переворачивал. Пусть будет. Пусть всё в этом мире будет немного искажённым. Тогда и его сны перестанут быть странными.
В дверь позвонили.
Один раз. Короткий. Так звонят либо почтальоны, либо очень вежливые убийцы.
Арсений посмотрел на часы. Половина двенадцатого ночи. В подъезде горела тусклая лампа, которая моргала с частотой, похожей на предынфарктный пульс.
— Кто там? — спросил он в домофон.
Молчание. Потом — скрип. Будто кто-то провёл ногтями по металлу.
— Арсений, открой. Это Коля.
Коля. Коля Шишкин — школьный друг, бывший оператор на «Первом канале», теперь — ведущий ютуб-шоу про заброшки и аномальные зоны. Человек, который однажды ночью у костра под Рязанью сказал: «Если ты видел смерть, она запоминает твоё лицо». Тогда Арсений посмеялся. Сейчас — нет.
Он открыл дверь.
Коля стоял в коридоре, в расстёгнутом пуховике цвета хаки, с красным лицом и рюкзаком, который весил явно не меньше пятнадцати кило. Из рюкзака торчал штатив. И ещё что-то — блестящее, как новогодняя мишура, но если присмотреться — фольгированный экран. Тепловой рефлектор. Арсений такие видел только в фильмах про тех, кто снимает полтергейст.
— Ты чего? — спросил Арсений, отступая. — Давай раздевайся.
— Не могу, — Коля выдохнул, скидывая рюкзак на пол. Рюкзак упал с глухим металлическим лязгом. — Я пришёл, потому что… ты не поверишь.
— После сегодняшнего вечера я поверю во что угодно.
— У меня тоже сны, — Коля поднял глаза. Глаза у него были бешеные, с расширенными зрачками, как у человека, который обкурился солями или не спал трое суток. — Сны про жёлтое небо. Про землю, которая течёт, как пластилин. И про звук. Про низкий звук. Будто кто-то поёт на частоте, которую сердце не выдерживает.
Арсений молчал. Кухонные часы тикали. Где-то сверху соседка включила стиральную машину — барабан загудел, и этот гул странно совпал с тем самым звуком из сна.
— Ты тоже умирал? — спросил Арсений.
— Нет. Но в детстве я падал в прорубь на Байкале. Меня вытащили через пять минут. Клинической смерти не было, но вода была такая холодная, что мозг… — Коля запнулся. — Врачи сказали, что я на грани. Что часть нервной системы просто… выключилась. На время. Как будто кто-то сбросил настройки.
— И ты думаешь, это открыло дверь?
— Я думаю, это не дверь, Арсений. Это приёмник. Мы — приёмники. А Венера — передатчик. И она транслирует на одной частоте с теми, кто был на грани. Тебя, меня, ещё сотню тысяч людей по всему миру. Посмотри в интернете — форумы, группы, чаты. Люди пишут одно и то же: жёлтое небо, текучая земля, звук. И некоторые — некоторые из них исчезают.
— Как это — исчезают?
Коля вытащил из рюкзака планшет, открыл вкладку с новостной лентой. Три статьи подряд:
«Житель Перми вышел на балкон покурить и не вернулся — на месте только странный налёт на перилах», «В Твери пропал астроном-любитель: жена утверждает, что он сказал «Венера зовёт» и вышел в сад», «Учёный из Обнинска пропал после аномальной вспышки в небе — свидетели говорят о жёлтом свечении».
— Это за последний месяц, — сказал Коля. — Я собрал двадцать семь случаев по России. И триста по миру. Все — люди, пережившие граничное состояние. Все — исчезли при странных обстоятельствах. И у всех — жёлтый налёт на окнах, на мебели, на коже. Как у тебя сейчас.
Арсений посмотрел на свои руки. Пальцы — обычные, с заусенцами, с татуировкой в виде маленького чёрного круга, которую он сделал в девятнадцать лет, потому что «это символизирует пустоту». Но если присмотреться — кожа на кончиках пальцев чуть блестела. Будто их окунули в жидкое стекло.
— Это началось три года назад, — сказал Арсений. — После остановки сердца.
— Нет, — Коля помотал головой. — Это началось не три года назад. Это началось в 1982-м, когда «Венера-13» прислала первый снимок лиц. Просто тогда никто не понял. И три года назад — у тебя случилась остановка сердца. А у меня — падение в прорубь. А у кого-то — инсульт, анестезия, удар током. Все эти события — как синхронизация. Венера настраивала нас. И теперь, когда мы настроены…
— Что теперь? — тихо спросил Арсений.
Коля вытащил из рюкзака термометр. Не обычный — лазерный, инфракрасный. Навёл на стену. На экране замигали цифры.
— Температура стены в твоей квартире, — сказал Коля. — Двадцать два градуса. Норма. А теперь посмотри.
Он направил лазер на подоконник — туда, где утром была белая полоса. Термометр запищал. Цифры поползли вверх: 24… 27… 33… 46…
— Это невозможно, — сказал Арсений. — Подоконник не может нагреваться сам.
— Он и не греется, — Коля опустил термометр. — Он получает тепло изнутри. Из другого места. Того, где средняя температура 460 градусов по Цельсию. Того, которое на втором месте от Солнца.
— Венера, — выдохнул Арсений.
За окном, в мартовской ночи, что-то вспыхнуло. Жёлтое. Мгновенное. Как будто дворник зажёг спичку величиной с дом.
Коля подошёл к окну, прижался лбом к стеклу.
— Она не просто планета, Арсений, — сказал он, не оборачиваясь. — Она — память. У Венеры нет поверхности, как у нас. Её поверхность — это запись. Запись всего, что когда-либо пыталось жить и умерло. Каждая мысль, каждый крик, каждый выдох — они не исчезают. Они улетают к ней, потому что она самая горячая. Потому что её тепло — это не огонь. Это сохранение.
— Ты бредишь, — сказал Арсений, но в голосе не было уверенности. — Ты просто начитался Уэллса.
— Посмотри в зеркало, — Коля развернулся. — Сними рубашку.
Арсений снял. На груди, там, где три года назад поставили электроды дефибриллятора, кожа больше не была розовой. Она стала янтарной. Почти прозрачной. И под ней, глубоко, в слоях мышц и сосудов, что-то мерцало — слабое жёлтое сияние, как далёкая звезда, запертая в клетках.
— Ты уже не полностью здесь, — сказал Коля. — Часть тебя — там. И когда та часть станет больше… ты просто перестанешь быть на Земле. Исчезнешь, как те двадцать семь человек. И оставишь только жёлтый налёт.
Арсений опустил рубашку. Сел на табуретку. Коньяк стоял нетронутый — он даже не заметил, когда перестал пить.
— И что делать? — спросил он. — Как остаться?
Коля пожал плечами. Это было самое страшное — не знание. Беспомощное, человеческое пожатие плечами.
— Может быть, никак, — сказал Коля. — Может быть, Венера не спрашивает разрешения. Она просто забирает то, что уже однажды принадлежало ей. А мы — мы лишь временные арендаторы. И аренда кончилась.
За окном снова вспыхнуло жёлтое.
На этот раз ближе.
На этот раз — не гасло.
Глава 4. Город, которого нет на картах
Арсений проснулся на полу. Не от толчка, не от звука — просто открыл глаза, и понял, что лежит лицом вниз на чём-то тёплом и липком. Пол в квартире на Кедровой, 7, никогда не был тёплым. И липким — тоже.
Он приподнялся. Комната изменилась. Мебель осталась на месте: старый диван, книжный шкаф, телевизор с кинескопом. Но всё это покрывал тонкий слой вещества, похожего на топлёный мёд. Оно стекало с полок, собиралось в лужицы у плинтусов, пахло серой и гвоздикой.
Коля исчез.
Вместо него на полу лежал рюкзак, расстёгнутый, пустой. И — штатив. И — фольгированный рефлектор, смятый, будто по нему прошёлся каток.
— Коля? — позвал Арсений. Голос прозвучал глухо, как в подушку.
Никто не ответил.
Он встал. Ноги слушались плохо — не болели, но казались ватными, как после долгой анестезии. Подошёл к окну. Вместо двора, машин, фонарей и снега — там была… она.
Арсений вцепился в подоконник, потому что ноги отказали окончательно.
За окном простиралась поверхность, которую он видел только во снах. Жёлтое небо — не просто жёлтое, а плотное, тяжёлое, как старый мёд. Облака сернистой кислоты висели низко, почти касаясь земли. А земля — базальтовая равнина, потрескавшаяся, но не застывшая — подёргивалась, как кожа живого существа. Камни дышали. Он видел это отчётливо: каждый валун медленно расширялся и сжимался, с частотой человеческого пульса.
Но самое страшное было не в этом.
Самое страшное — впереди. Километрах в трёх от того места, где должна была быть стена его дома, стоял город.
Нет — не город. Что-то, что пыталось быть городом. Слепленные из того же податливого камня формы, напоминающие дома, но без окон. Башни, но без дверей. Улицы, но без углов — всё текло, всё было скруглено, как будто архитектор страдал боязнью прямых линий. И в центре этого — огромная впадина. Кратер? Колодец? Рот?
Арсений вспомнил сон. Впадина, которая хотела его. Она и сейчас хотела. Он чувствовал это физически — как тяжесть в груди, как давление, которое тянет, манит, шепчет.
И тут он понял, что может слышать.
Голоса. Тысячи голосов. Мужских, женских, детских — и нечеловеческих тоже. Они звучали не в ушах, а прямо в черепе, на той частоте, где мозг не различает реальность и галлюцинацию.
— Помнишь? — шептал один. — Ты был здесь. До того, как родился.
— Это просто сон, — отвечал другой. — Проснись.
— Не просыпайся, — говорил третий, самый тихий. — Здесь хорошо. Здесь тепло. Здесь мы никогда не умираем.
Арсений закрыл глаза. Открыл — картина не изменилась. Тогда он поднёс руку к лицу. Кожа на пальцах полностью стала янтарной, прозрачной, под ней мерцало — не жёлтое уже, а белое, раскалённое, как нить накаливания в лампочке.
Он понял, что Коля был прав. Часть его уже была здесь. И та часть росла.
— Нет, — сказал он вслух. — Я не хочу.
Впадина в центре города дрогнула. Сжалась. А потом — открылась шире. И Арсений увидел, что на дне её лежат люди. Не мёртвые. Не живые. Другие. Их тела были такими же янтарными, как его пальцы. Их глаза были открыты, но смотрели не вверх, а внутрь — туда, где под прозрачной кожей пульсировал тот же свет. Свет Венеры.
Они улыбались.
И каждый из них, когда Арсений всмотрелся, был похож на кого-то, кого он знал. Вот женщина с острым подбородком — Лера. Вот мужчина с рюкзаком — Коля. Вот старик с бородой — сосед снизу, дядя Гриша, который каждое утро выгуливал таксу и здоровался с Арсением за руку.
— Ты видишь, — сказал голос, самый тихий. — Ты видишь, что происходит, когда отказываешься. Никто не уходит навсегда. Все остаются. В памяти. В тепле.
— Это не память, — прошептал Арсений. — Это тюрьма.
— Это дом, — ответила Венера. — Ты просто забыл, как он выглядит.
Арсений ощутил, как пол под ногами становится мягче. Его квартира на Кедровой, 7, таяла. Сначала исчезли стены, потом потолок, потом запах коньяка и старых книг. Осталась только жёлтая равнина, дышащие камни и город, который не был городом.
Он посмотрел на свои руки. Теперь янтарными были уже не только пальцы — вся кисть до локтя. Свет внутри становился ярче. Он чувствовал, как сознание начинает двоиться: одна его часть всё ещё помнила Москву, снег, март, Леру, Кедровую, 7. А другая — уже знала только жёлтое небо и тяжесть, которая ласково давила на плечи, как мать, обнимающая ребёнка перед сном.
— Нет, — сказал Арсений в третий раз. — Я не готов.
Впадина вздохнула. Люди на её дне зашевелились, открыли рты — но не закричали, а запели. Низкий звук, инфразвуковой, который дробил кости и сворачивал реальность в трубочку. Арсений упал на колени. Свет под его кожей вспыхнул — и погас.
Он очнулся на полу собственной кухни.
Коля сидел напротив, живой, целый, с кружкой коньяка в руке.
— Ты орал во сне, — сказал Коля. — Разбудил весь подъезд. Пришлось открыть дверь соседке, сказать, что смотрим ужастик.
Арсений медленно поднялся. Комната была обычной. Холодильник с буквой «А» вверх ногами. Плитка на стене. Чайник на плите. Ни жёлтого налёта, ни янтарной кожи, ни серного запаха.
Он посмотрел на окно. На стекле — ничего.
— Всё нормально? — спросил Коля.
— Да, — сказал Арсений. — Сон. Просто сон.
Он улыбнулся. Коля улыбнулся в ответ. Чокнулись коньяком. Выпили.
Но когда Арсений пошёл в ванную умыться, зеркало над раковиной показало ему правду: его глаза на долю секунды стали жёлтыми.
И на стекле, на самом краю, кто-то вывел:
«УВИДИМСЯ, АРСЕНИЙ. ВЕНЕРА НЕ ЗАБЫВАЕТ».
Конец
