Сергей стоял у окна. На стекле расплывались круги — не от капель, а от его дыхания. Мир за окном дрожал, терял резкость, и он машинально поправил очки. Диоптрии «+2» больше не помогали. Буквы на ценниках в магазине, номера автобусов, лица прохожих — всё это превратилось в сплошное белое пятно. Но хуже всего было то, что и внутри него всё стало таким же размытым. Грань между «было» и «есть» стерлась.
Год назад умерла мать. Сергей держал её за руку, когда та остановилась. Он помнил, как в палате было тихо, а потом кто-то на улице открыл окно, и в комнату влетел вороний грай. Птицы кричали так отчаянно, будто пытались заглушить писк кардиомонитора, вытягивающего прямую линию. Тогда он подумал: «Вороны слетаются на боль». Это было глупо, но он поверил.
Жена ушла раньше. Сказала: «Ты как пустой стакан, Сережа. В тебя что ни налей — всё вытекает». Он не спорил. Сын уехал в другой город, звонил сначала каждый день, потом по праздникам, а потом перестал. Сергей не обижался. У сына своя жизнь, свои дети, свой воздух, в котором нет места запаху старых книг и остывшего чая.
Теперь он остался один в двухкомнатной квартире, где вещи давно перестали быть вещами. Они стали декорациями. Часы на стене шли, но время не двигалось. Оно застыло где-то в горле, комом, который нельзя ни проглотить, ни выплюнуть.
По утрам он всё ещё заваривал две чашки чая. Потом одну выливал в раковину и смотрел, как тёмная струя уходит в слив, закручиваясь спиралью. Это было единственное движение, которое он ещё контролировал.
Иногда он выходил на улицу. Надевал очки, которые уже не читали реальность, и шёл. Люди проходили мимо, их лица были смазаны, как на старых фотографиях. Он пытался разглядеть хоть что-то чёткое, но видел только пятна. Красное пальто. Синий шарф. Жёлтый зонт. Мир распался на цвета, потеряв форму.
А вороны слетались. Они сидели на проводах, на карнизах, на антеннах. Они смотрели на него чёрными бусинами глаз, и ему казалось, что они знают. Знают, что он один. Знают, что внутри него уже ничего не осталось. Они кричали — резко, надрывно, вгрызаясь в тишину, как клюв в падаль. И он шёл дальше, сгорбившись, слушая этот хор, который, казалось, пел только для него одного.
Вечером он садился в кресло. Включал телевизор, но не смотрел. Звук был фоном, белым шумом, который заглушал звон в ушах. Иногда он говорил сам с собой. Просто чтобы услышать голос. Свой голос. Он спрашивал: «Серёжа, ты поел?» И отвечал: «Да, поел». Врал. Он не помнил, когда ел в последний раз.
Однажды он нашёл старый фотоальбом. Открыл. На него смотрели лица — чёткие, резкие, настоящие. Мать, молодая, смеётся. Жена, счастливая, держит его за руку. Сын, маленький, с разбитой коленкой. Он смотрел на них, и вдруг понял, что это и есть реальность. А то, что вокруг — серое, размытое, воронье — это не жизнь. Это то, что осталось после неё.
Он закрыл альбом. Поправил очки. Посмотрел в окно. Там сидела ворона. Одна. Она смотрела прямо на него. И молчала.
Сергей улыбнулся. Впервые за год. Он понял: вороны не слетаются на боль. Они слетаются на тишину. На ту самую, которая остаётся, когда уходят все. И тогда он снял очки. Мир стал совсем размытым. Но ему было всё равно. Он больше не пытался прочитать, что правда, а что формат.
Он просто сидел. И ждал. Тихо. Как умеют ждать только те, кому уже нечего терять.
