Оборотень в постели: жуткая тайна комы жены Агустина Узнайте жуткую правду о поместье и рискните войти в этот мрачный готический рассказ.
Автобус, дребезжащий всеми стёклами, остановился на пустой площади и, словно живое существо, с облегчением выдохнул облако сизого дыма. Дверь со скрипом отворилась, выпуская единственную пассажирку. Анастасия, или просто Ана, как она предпочитала себя называть, спрыгнула на потрескавшийся асфальт, чувствуя, как мелкая осенняя морось оседает на ресницах и тяжёлых прядях светлых волос. В одной руке она сжимала ручку большого, потрёпанного чемодана, а в другой — распечатку электронного письма, адрес которого уже успел выцвести от пота на её ладони.
«Уважаемая Анастасия! Благодарим вас за отклик на вакансию сиделки. Мы рады предложить вам проживание, полный пансион и щедрое вознаграждение. Пациентка нетранспортабельна, поэтому ваше постоянное присутствие в поместье обязательно. С уважением, Агустин Рохас».
Захолустный городок, название которого с трудом выговаривалось, встретил её тишиной, нарушаемой лишь шелестом ветра в кронах старых платанов. Дома по обе стороны узкой мостовой были каменными, мрачными, с тёмными провалами окон, будто слепыми глазницами, разглядывающими чужачку. Ана поёжилась, но не от холода. Духота, царившая в автобусе, сменилась промозглой сыростью, пробирающей до костей. Она никогда не считала себя трусихой, но в этом месте чувствовалась какая-то затаённая, давящая тревога, словно сам воздух здесь был густым от невысказанной тайны.
Дорога к поместью шла в гору. Асфальт закончился, перейдя в каменистую тропу, над которой нависали вековые сосны, чьи лапы почти полностью перекрывали скудный дневной свет. Через двадцать минут утомительного подъёма за поворотом открылся и сам особняк. Он был стар, фундаментален и абсолютно не гармонировал с убогой простотой городка у подножия холма. Высокие стрельчатые окна, каменные химеры на водостоках и массивная дверь из тёмного дуба, обитая кованым железом, создавали впечатление, что Ана шагнула на страницы готического романа. Над крышей, на флагштоке, которого она вначале не заметила, лениво колыхался потрёпанный флаг, родовой герб, который она не смогла разглядеть.
Стук дверного молотка гулким эхом разнёсся по дому. Прошла минута, другая, прежде чем тяжёлая створка бесшумно приоткрылась. На пороге стоял мужчина. Он был высок, широк в плечах, а его смуглое лицо, обрамлённое иссиня-чёрными волосами, казалось вырезанным из красного дерева. Самыми поразительными в нём были глаза — тёмные, почти карие до черноты, но с янтарными искрами, вспыхивающими на дне зрачков при определённом освещении. Ане стало неуютно под его изучающим взглядом. Он скользнул по её фигуре, задержался на лице, и, казалось, смотрел не на неё, а внутрь неё.
— Сеньорита Ана? — голос у него был низкий, бархатистый, с лёгким, почти неуловимым акцентом. — Прошу. Агустин Рохас. Мы вас ждали.
Он отступил в сумрак прихожей, пропуская её в дом. Внутри пахло старым деревом, воском и чем-то ещё, неуловимо знакомым, терпким, как запах зверя в зоопарке, но смешанным с дорогим одеколоном. Ана напряглась, но виду не подала. В конце концов, она — профессионал, а в старых поместьях всегда водятся свои запахи.
— Как добрались? — спросил Агустин, беря её чемодан так, словно тот был пушинкой. — Дорога через лес не из приятных, особенно в это время года.
— Нормально, — коротко ответила Ана, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — Я бы хотела сразу увидеть пациентку. И получить инструкции.
Брови Агустина чуть дрогнули, тень удивления или, возможно, одобрения скользнула по его красивому лицу.
— Разумеется. Это правильный подход. Изабель наверху. Но прежде позвольте показать вам вашу комнату и кратко… ввести в курс дела.
Он провёл её в просторную кухню, где в огромном камине весело потрескивал огонь. Жар от очага здесь был почти удушающим, и Ана расстегнула лёгкое пальто. Агустин указал ей на стул, а сам остался стоять, прислонившись к массивному дубовому столу и скрестив руки на груди. В этом жесте, в самой его позе чувствовалась скрытая сила и собственническое отношение ко всему, что его окружало.
— Моя жена, Изабель, находится в коме уже три месяца, — начал он без предисловий. — Врачи разводят руками. Все анализы в норме, органических поражений нет. Они называют это «идиопатической летаргией». Говорят, может проснуться завтра, а может и через десять лет.
— Зачем же вам постоянная сиделка в таком случае? — спросила Ана, стараясь подбирать слова аккуратно. — В коматозном состоянии основные потребности минимальны. Регулярного медицинского ухода раз в день обычно бывает достаточно.
Янтарные искры в его глазах вспыхнули ярче, и на мгновение Ане показалось, что зрачки его сузились, став вертикальными, как у кота. Но это был лишь обман зрения, игра племени в камине.
— Изабель не совсем… обычная пациентка, — его голос стал на тон тише, интимнее. — У неё бывают периоды… беспокойства. Это сложно объяснить. Лунатизм, только в коме. Она мечется, стонет, пульс учащается до опасных значений, иногда пытается что-то говорить. Местные врачи лишь разводят руками и предлагают перевести её в специализированную клинику в столице, но я не могу её трогать. Перевозка убьёт её. Мне нужен кто-то, кто будет рядом в такие моменты. Кто сможет ввести успокоительное и просто… присмотреть.
— Я работала с буйными больными, сэр, — спокойно ответила Ана. — Думаю, справлюсь. Но мне нужно будет ознакомиться с историей болезни, со списком препаратов, которые ей назначены.
— Конечно. Всё в её комнате. Идёмте.
Первый этаж освещался электричеством, но наверх, в башню, вела лестница, которую освещали лишь масляные лампы на стенах. Их неровный свет создавал на каменной кладке причудливые, пляшущие тени. Ана шла за Агустином, и её не покидало чувство, что они спускаются в подземелье, а не поднимаются на второй этаж. Давление этого места, его мрачная, древняя аура, казалось, физически давили на плечи.
Комната Изабель находилась в конце длинного коридора. Это была большая, круглая зала, окна которой были плотно занавешены. В центре стояла широкая кровать под балдахином. Именно в центре, а не у стены. На тумбочке мерно пикал кардиомонитор, капельница отбрасывала причудливую тень на ковёр. В камине умирали последние угли, не давая ни света, ни тепла.
Но всё внимание Аны приковала к себе фигура на кровати. Женщина была поразительно красива. Её иссиня-чёрные волосы разметались по подушке, кожа, цвета слоновой кости, казалась почти прозрачной в полумраке, а тонкие, благородные черты лица делали её похожей на надгробную статую. Но самым жутким было её спокойствие. Она не просто спала. Она казалась пустым сосудом, фарфоровой куклой, из которой вынули жизнь.
Ана приблизилась. Пальцы привычно коснулись запястья, нащупывая пульс. Он был медленным, ровным, но временами, как и говорил Агустин, вздрагивал, пропуская внеочередной, сильный удар.
— Она так реагирует на моё присутствие, — тихо проговорил Агустин, встав у изголовья. — Чувствует меня. Вот видите, пульс участился.
Ана и сама это заметила. Пальцы Изабель дрогнули, бледные губы беззвучно шевельнулись. В этот момент свет от лампы упал на лицо мужчины, и Ана увидела, как нежно, как исступлённо-страстно он смотрит на свою жену. Это не был взгляд, полный печали или надежды на выздоровление. Это был собственнический, почти хищный взгляд, взгляд, полный голода и… страха.
— Я оставлю вас, — сказал он, резко выпрямляясь. — Чтобы вы могли осмотреться и… привыкнуть. Ваша комната напротив. Если что-то понадобится, мой кабинет на первом этаже, в восточном крыле. Прошу вас, без необходимости не бродите по дому ночью. Здесь много старых вещей, легко пораниться.
В этом предупреждении ей почудилась скрытая угроза.
Первые дни прошли в рутине. Ана вставала рано, купала Изабель, меняла бельё, проверяла показатели, вводила препараты. Она быстро освоилась со всем оборудованием, которое было хоть и не новым, но содержалось в идеальном порядке. Агустин появлялся раз в день, чаще всего вечером. Он всегда был безупречно вежлив, обаятелен, интересовался её удобством, рассказывал об истории поместья и городка — о древних кельтских святилищах в окрестных лесах, о римских каменоломнях. Он был прекрасным рассказчиком, но каждый его визит в комнату жены неизменно вызывал у Изабель одну и ту же реакцию: учащение пульса и слабые попытки двигаться, как будто её тело на молекулярном уровне откликалось на его зов, пытаясь бежать или, напротив, подчиниться.
Ночами, во время приступов беспокойства, Ана оставалась с ней. Она фиксировала всё в блокноте, пытаясь найти закономерность. И вскоре нашла. Нестабильное поведение Изабель жёстко коррелировало с лунным циклом. В обычные ночи она была спокойна. Но когда лунный серп на небе набирал силу, она начинала метаться. А в полнолуние, когда лес за окном заливал мертвенный, серебристый свет, начинался настоящий ад.
В ту ночь Ану разбудил не писк монитора, а звук, от которого кровь застыла в жилах. Это был вой. Протяжный, низкий, вибрирующий вой волка, который, казалось, доносился не из леса за окном, а из стен самого дома, из-под пола, из каменной кладки башни. Она вскочила, набросила халат и бросилась в комнату к Изабель. Монитор сходил с ума, вычерчивая на экране острые пики пульса. Женщина на кровати выгнулась дугой, её лицо исказила гримаса запредельного ужаса или боли. Губы побелели, на них выступила кровь — она прокусывала их в этом диком приступе.
Ана метнулась к капельнице, чтобы увеличить дозу седативного, и тут увидела это. Лунный свет из-за туч ударил в незашторенное окно и залил кровать. И в этом свете прекрасное, бледное лицо Изабель, казалось, изменилось. Ане на миг почудилось, что черты его заострились, приобрели что-то звериное, неуловимое. Линия скул стала резче, а тени под бровями — глубже. Она смотрела на пациентку, и та, не открывая глаз, впервые за всё время отчётливо, хрипло произнесла три слова:
— Убей… меня… останови…
В то же мгновение дверь за спиной Аны с треском распахнулась. На пороге стоял Агустин. Он был в расстёгнутой рубашке, босиком, и весь его вид выражал дикую, нечеловеческую ярость, которую он мгновенно, титаническим усилием воли, подавил. Его лицо исказила маска участия.
— Я помогу, — бросил он, отодвигая Ану в сторону. Его руки, казалось, горели жаром, когда он взял жену за плечи.
Странно, но это прикосновение подействовало мгновенно. Тело Изабель обмякло, пульс начал выравниваться прямо на глазах оторопевшей медсестры. Агустин уложил жену, поправил ей волосы, и в этом жесте Ана вновь увидела ту же страшную, неразрывную связь, что и в первый день.
— Полнолуние, — произнёс он, не оборачиваясь. — С Изабель такое случается. Это началось сразу после того, как она заболела. Деревенские судачат, что это лунатизм. Лесные духи, смеются они. Но мы-то с вами люди науки, Ана, не так ли?
— Конечно, — ответила она, чувствуя, как колотится её собственное сердце. — Наука. Но что она сказала? Вы слышали? «Убей меня». Это не бред. Это осмысленная просьба.
Агустин резко развернулся. Янтарные глаза впились в неё с такой силой, что она отступила на шаг.
— Вам послышалось. Гортанный хрип, ничего более. Она не может внятно говорить. И прошу вас, не забивайте голову подобными мыслями. Это просто болезнь, которую мы с вами обязаны лечить. Или, по крайней мере, облегчать её течение. Вы наш ангел-хранитель, Ана. Вот что вам нужно помнить.
После этой ночи всё изменилось. Завеса тайны, казалось, начала приоткрываться, явив лишь более глубокую бездну. Ана больше не могла спокойно спать. Она чувствовала себя запертой в клетке с затаившимся хищником. Обаяние Агустина теперь казалось ей идеально подогнанной маской, за которой скрывалось нечто, чего её рациональный разум принять не мог.
На следующий день, воспользовавшись тем, что Агустин отлучился в город, она решила исследовать дом. Её комната и комната Изабель были в жилой башне. Но было ещё восточное крыло, куда ей ходить запрещалось под предлогом ветхости перекрытий. Именно туда, превозмогая страх, она и направилась.
Массивная дверь, ведущая в восточную галерею, оказалась незапертой. За ней царил полумрак, пахло пылью и чем-то затхлым, но лестницы и полы были на удивление крепкими. Ана медленно шла по коридору, заставленному старой мебелью, укрытой белыми полотнищами. Она заглядывала в комнаты, пока не наткнулась на одну, дверь которой была приоткрыта. Это оказался кабинет, не тот, что на первом этаже, а личный, тайный.
На стенах висели старинные гравюры и фотографии. На одной из них был Агустин, но выглядел он точно так же, как сейчас. А рядом с ним, в одежде начала прошлого века, стояла женщина, как две капли воды похожая на Изабель. Та же линия подбородка, тот же разрез глаз. «Бабушка», — пронеслось в голове у Аны. Но на столе, среди прочего хлама, она нашла дагерротипы ещё более старые. На них был запечатлён тот же мужчина и та же женщина. Они проходили вереницей сквозь десятилетия, сквозь века, всегда вдвоём, всегда неизменные, словно сам Агустин и его жена были бессмертными гостями в мире, текущем сквозь пальцы.
Под стеклом на столе лежала рукопись на старом, пергаментном листе. Буквы были выписаны от руки, вычурным готическим шрифтом. Ана знала латынь, достаточно, чтобы разобрать медицинские термины, но этого хватило, чтобы в ужасе расширить глаза. Это был не медицинский трактат. Это был договор, или, скорее, описание проклятия — «В полнолуние зверь выходит наружу, а вечная невеста погружается в сон…»
Дальше шли описания ритуала, способного разорвать эту связь. Судя по тексту, проклятие было наложено на сам род Рохас. Мужчина в роду каждое поколение становился оборотнем, зверем, обречённым на одиночество и убийства. Но любовь, настоящая любовь могла дать искупление. Женщина, вышедшая за него замуж, принимала на себя часть проклятия. В моменты, когда муж обращался в зверя, его человеческая душа, чтобы не быть запятнанной кровью, переселялась в жену, погружая её тело в кому. Таким образом, он мог убивать, оставаясь невинным, а она становилась его вечным хранилищем, клеткой для его души, спящей хранительницей его человечности.
Разорвать круг могла только женщина, способная увидеть и принять звериную сущность мужа, не отвернувшись, и убить зверя голыми руками в момент его обращения. Но цена была страшна — если зверь умирал, умирала и его вечная невеста, навеки связанная с ним.
Ана отшатнулась от стола, хватая ртом воздух. Так вот почему Изабель умоляла убить её. Она была заложницей, добровольной жертвой, прожившей в бесконечном цикле насилия и сна столетия. И её кажущееся спокойствие было лишь спокойствием бездны, вечностью повторяющегося кошмара.
В тот момент она услышала шаги. Тяжёлые, неторопливые. Агустин вернулся раньше. Она запаниковала, метнулась в соседнюю комнату, какую-то кладовую, и замерла за пыльной портьерой, стараясь унять бешеное сердцебиение. Шаги остановились у двери кабинета. Воцарилась мёртвая тишина. Затем раздался его голос, но он звучал иначе, в нём не было лоска, только усталость веков:
— Любопытство — опасная черта, Ана. Я знаю, что ты здесь. Выходи.
Сопротивляться было бесполезно. Она вышла, стараясь держать спину прямо. Агустин стоял в дверях, заслоняя проход. Его облик почти не изменился, но аура власти, которую он излучал, стала почти осязаемой.
— Ты всё прочитала, — это был не вопрос, а утверждение.
— Оборотень… — прошептала Ана, впервые произнося это слово вслух. — Ты — чудовище. Ты обрёк её на вечные муки, чтобы спасти себя.
В его глазах мелькнула боль. Настоящая, неизбывная мука.
— Ты думаешь, это мой выбор? — его голос дрогнул. — Я люблю её больше жизни. Больше всех жизней, что мы прожили. Это она пришла ко мне когда-то, узнала тайну и сказала: «Я готова. Я разделю это с тобой. Лучше спать и видеть тебя внутри своего сознания, чем жить и знать, что ты убиваешь в одиночестве». Ты, со своей молодостью, думаешь, любовь — это улыбки и прогулки под луной? Любовь — это такая клетка. Это готовность вечно лежать в коме, пока твой возлюбленный, превратившись в монстра, рвёт глотки в лесу, и при этом хранить в себе то единственное, что удерживает его от полного превращения в скота — его душу. Она — моя душа. И она просит смерти не потому, что ненавидит меня, а потому, что бесконечно устала.
Его лицо исказилось. Черты начали плыть, кости лица словно перестраивались под кожей. Волосы стали дыбом. Он боролся с обращением, глядя на полную луну, восходящую за окном. Вой, полный тоски, вырвался из его горла.
— Сегодня ночью я снова стану зверем. И я уйду в лес, чтобы никого не убить здесь. Но ты знаешь способ разорвать круг. Только ты, Ана. Изабель чувствовала, что ты придёшь. Ты — наша надежда. Либо освободить нас обоих, либо запереть в этом аду ещё на одно столетие.
Он бросил к её ногам длинный серебряный кинжал с рукоятью в виде волчьей головы. Тот зазвенел о каменный пол.
— Как только я уйду, и луна поднимется в зенит, ты должна будешь выбрать. Или просто наблюдай и делай свою работу дальше, продлевая наше проклятие.
Он выбежал, и вскоре из леса донёсся его яростный, звериный вой. Ана осталась одна в гулком доме. С кинжалом в руке она поднялась в комнату Изабель. Та, как и всегда в полнолуние, металась в своей безмолвной агонии. Монитор истерично пищал. Но теперь Ана видела не просто пациентку. Она видела пленницу, уставшую женщину, которая бесчисленное количество раз переживала эту ночь, держа в себе зверя.
