Монстр из протокола: реальная история из жизни Фермер Дэн Коллинз теряет скот от странной напасти. Расследуя причины, он находит на дне пересохшего протока чёрную слизь, которая движется против течения. Вскоре Дэн замечает, что его руки покрываются плесенью. А по ночам он выползает к реке и стоит по грудь в воде, глядя на луну пустыми глазами.
«Я проснулся в подвале собственного дома, привязанный к трубе женой. Она плакала и говорила, что вчера вечером я пытался просверлить дрелью свой череп, чтобы “выпустить их”. Я не помнил этого. Но во рту у меня был вкус речной воды. Ила. И чего-то живого».
Дорога до ранчо Коллинзов петляла между кукурузных полей, которые в августе стояли жёлтыми, как кости. Дэн вёл пикап, хмуро глядя на горизонт. За месяц он потерял трёх коров, двух овец и любимого пса — старого Брута, который ушёл к протоку и не вернулся.
Сосед Джейк, — сказал он жене Бекки за завтраком, — нашёл свою тёлку в овраге. Говорит, у неё в башке дырка. Идеально круглая, как из коронки.
Бекки перестала мешать кофе. Может, волки?
Волки не сверлят, Бек. И не высасывают мозги до последней капли.
Он вышел на крыльцо, закурил. Ранчо стояло в низине, прямо у пересохшего русла реки Канзас. Проток здесь почти высох — только чёрная жижа на дне да запах гнилой рыбы. Дэн помнил этот проток полноводным, когда сам был мальчишкой. Тогда отец учил его: «Никогда не пей из реки ниже по течению от фермы Миллеров. Там вода жирная». Но сейчас никакой фермы Миллеров не было. Только тишина и мухи.
Он спустился к протоку в полдень. Солнце пекло так, что плавились камни. Дэн нагнулся посмотреть на воду — и замер. На дне, в чёрной слизи, лежала Брутова ошейник. Целый, с бляхой, даже карабин не сломан. Как будто пёс просто снял его и положил на дно. Дэн сунул руку в воду, чтобы достать — и отдёрнул. Жижа была ледяной, хотя на воздухе стояло плюс тридцать пять. И она шевелилась. Медленно, как студень, чёрная масса обтекала его пальцы, стремясь к запястью. Дэн вытер руку о джинсы и ушёл. Но до конца дня его левая ладонь чесалась.
Через три дня он заметил чёрные нити под кожей. Тонкие, как волоски, они тянулись от запястья к локтю. Никакой боли. Только зуд и странное ощущение, что рукой управляет кто-то другой. Вечером Бекки спросила, почему он стоит посреди кухни и смотрит на входную дверь. Дэн не мог ответить. Он не помнил, как оказался на кухне. И не знал, почему во рту у него привкус речного ила.
Джейк, сосед, приехал через неделю. Он выглядел плохо: глаза запали, губы потрескались, на шее — такая же чёрная сетка вен, как у Дэна на руке.
Ты тоже ходил к протоку? — спросил Дэн вместо приветствия.
Джейк кивнул. Она зовёт, Дэн. Она говорит голосом тех, кого мы похоронили. Моя мать умерла в 82-м, а вчера ночью я слышал, как она плачет из воды. «Джейк, сынок, мне холодно, зайди согрей».
Что ты делал?
Я разделся. Я хотел зайти. Бекки закричала, вылила на меня ведро святой воды. Но я… я хочу туда. И ты захочешь.
Джейк уехал до темноты. Дэн провёл ночь на кухне, сидя на стуле и глядя на кран. Вода не капала. Но ему казалось, что из крана доносится голос. Неразборчивый, низкий, словно кто-то шепчет через толщу ваты. «Дэн… Дэн… помнишь, как ты купался здесь мальчишкой? Помнишь, как вода пахла тобой? Вернись. Вернись домой».
Утром Дэн проснулся на крыльце. Босиком. Ноги по щиколотку в чёрной грязи. Он не помнил, как вышел из дома. Бекки трясла его за плечи, но он смотрел на восток, туда, где за лесом струился проток. И улыбался.
В участок шерифа Хендерсона позвонила Бекки в полдень. Сказала, что муж сошёл с ума, что у него под кожей что-то живёт, что он разобрал дрель и точит сверло. Хендерсон приехал через час. Он был старым шерифом — видел и убийства, и насилие, и самоубийства. Но когда он вошёл в дом Коллинзов и увидел Дэна, сидящего в кресле-качалке с дырявой тряпкой на голове, он впервые испугался. Из-под тряпки сочилась чёрная слизь. Сам Дэн улыбался и напевал колыбельную, которую Хендерсон не знал.
Он пытался просверлить себе голову, — прошептала Бекки. — Я связала его ремнями. Он кричал, что ему нужно выпустить «их». Что они хотят выйти и полить поля.
Шериф приказал отвезти Дэна в госпиталь Уичито. Врачи списали на психоз, вызванный «неустановленным токсином». Назначили антипсихотики. Дэн лежал в палате три дня, ничего не ел, только пил воду из-под крана, хотя медсёстры клялись, что не приносили ему стакан. Он просил окно открыть — туда, где не было реки, только парковка. На четвёртый день Дэн исчез. Из больницы. Охрана показала запись: в три часа ночи он встал, снял смирительную рубашку (как — никто не понял) и вышел на улицу. В одних трусах. Он шёл ровно, как робот, и улыбался в камеру. Камеры за парковкой кончились. Дальше — поле и через пять километров — проток.
Тело нашли на пятый день. Не в протоке. В двадцати километрах вниз по течению, в водозаборной станции города Хатчинсон. Он сидел в отстойнике, скрестив ноги, и его кожа была покрыта чёрной слизью. Вскрытие показало: мозг отсутствовал. Черепная коробка была пуста и выстлана изнутри тонким слоем вещества, которое биологи из университета штата назвали «неизвестный мицелий». Оно продолжало расти на стекле лаборатории. Оно дышало. И оно пыталось разговаривать — через динамик микроскопа, который улавливал низкочастотные вибрации, преобразуемые в звук. Лаборантка записала три слова: «Ещё. Воды. Люди».
Шериф Хендерсон закрыл дело через месяц. Но сам продолжил расследование. Он объездил все фермы вдоль протоков реки Канзас — от Джанкшен-Сити до Канзас-Сити. Он обнаружил семнадцать пропавших без вести с 1983 года, тела которых никогда не находили. И тринадцать трупов скота с высосанным мозгом. Он записывал всё в синий блокнот. Последняя запись была сделана на клочке бумаги, вложенном в блокнот: «Сегодня ночью я спустился к реке. Я не помню, как разделся. Я стоял по колено в воде, и мне было тепло. Она назвала меня по имени. Голосом моей дочери Сьюзи, которая родилась мёртвой в 71-м. “Папа, — сказала она, — папа, у нас тут так хорошо. Все мы здесь. Зайди”. Я вышел из воды, когда услышал сирену. Проехала полицейская машина. Я стоял на берегу голый, и мои ноги были чёрными. Я не знаю, зайду ли завтра. Но мне кажется, я хочу зайти. Прошу, если меня найдут без мозга — сожгите тело. Не дайте ей позвать кого-то ещё».
Через три дня Хендерсона нашли мёртвым в его собственном гараже. Официальная версия — самоубийство. Пистолет в руке, пуля в голове. Но патологоанатом заметил странность: входное отверстие было аккуратным, круглым. Выходного не было. Рентген показал — пуля так и не вышла. Она застряла в чём-то чёрном и мягком, что заполняло черепную коробку вместо мозга.
Блокнот исчез. Исчезли и образцы мицелия из лаборатории. Университет закрыл исследование, сославшись на «недостаточное финансирование». А река Канзас до сих пор течёт через поля, и никто не проверяет воду на наличие чёрных нитей. Местные фермеры пьют из колодцев. Их дети купаются в протоках. А по ночам, когда ветер дует с востока, старики запирают двери и шепчут: «Она всё ещё ищет. Она хочет не просто мозги. Она хочет наши голоса. Чтобы кричать ими на том берегу».
Бекки Коллинз продала ранчо через месяц после смерти мужа. Она уехала в Аризону, где нет рек. Говорят, она до сих пор не пьёт воду из-под крана — только бутилированную, и то после того, как прокипятит. А иногда, когда она засыпает, ей снится муж. Он стоит по колено в чёрной реке и улыбается. И говорит голосом, которого никогда не было при жизни: «Бекки, брось стакан. Вода хорошая. Вода живая. Зайди».
Конец
