Медовый самогон, измена и смертельная тайна

В маленьком городе, где все друг друга знают, мэр заказывает у лучшей самогонщицы напиток на травах для собственной инаугурации. В первую брачную ночь молодая жена, хлебнув медовухи, называет его именем деревенского тракториста. Скрытые камеры фиксируют то, что он хотел бы не знать. Мэр едет разбираться — и находит соперника сломленным болезнью. Прощение приходит через общую ненависть к городу, который их обоих предал. Современный любовный роман о том, как месть оборачивается милосердием, а ненависть становится единственным, что связывает двух мужчин крепче любви.
Медовый самогон, измена и смертельная тайна

Виктор Семёнович вышел из машины на окраине деревни, когда солнце уже клонилось к закату. Он шёл разбираться с трактористом, который, как ему казалось, разрушил его жизнь, и не собирался слушать оправданий. Но дверь дома оказалась не заперта, а на кровати лежал человек, которого он не узнал — серый, высохший, с руками, которые уже не держали ничего тяжелее стакана воды. Тракторист умирал, и это было только начало.

Городок назывался Заречный, хотя реки здесь не было уже лет двадцать — только высохшее русло, заросшее лебедой. Здесь все знали друг друга по именам, по машинам, по тому, кто кому и что должен. Виктор Семёнович Громов, мэр, пять лет назад приехал сюда из области с обещанием поднять район из руин. Он поднял — по крайней мере, так говорили на собраниях. А в реальности Заречный тонул в долгах, мусоре и слухах.

Лучшей самогонщицей в районе считалась баба Зина — Зинаида Петровна Ковалёва. Её напиток на травах, собранных в полнолуние, знали за пределами области. Говорили, что он лечит, но чаще — что он сводит с ума. Пили его аккуратно, маленькими стопками, закусывая квашеной капустой и не задавая лишних вопросов.

Виктор Семёнович заказал у бабы Зины три литра для инаугурации. Вторая свадьба, молодая жена — двадцать восемь лет, городская, с глазами цвета мокрого асфальта. Он хотел показать ей, что значит настоящая русская традиция. И заодно — что он, мэр, умеет договариваться даже с колдуньями.

Баба Зина передала бутыли через внука, худого парня с татуировкой на шее. На вопрос, что за травы, ответила коротко: те, что надо. И добавила, чтобы пили по одной, не больше. Виктор Семёнович не послушал.

Первая ночь

Инаугурация прошла шумно. После официальной части гости пили медовый самогон из гранёных стаканов, и Виктор Семёнович, расстегнув воротник, сам наливал жене. Она смеялась, краснела, просила ещё. Он не останавливал — хотел, чтобы она запомнила этот вечер.

Ночью, в доме с видом на пустую площадь, она уснула первой. А потом заговорила во сне — чётко, по слогам, с нежной улыбкой, которая предназначалась не ему.

— Коля… Коля, не уходи…

Виктор Семёнович лежал неподвижно, глядя в потолок. Коля. В Заречном был только один Коля — Николай Ветров, тракторист, тридцать шесть лет, разведён, живёт на окраине. Тот самый, кто чинил мэрии крышу прошлой осенью и оставался на чай.

Утром он ничего не сказал. Поцеловал жену в плечо, ушёл на работу. А вечером в его кабинете уже лежала папка с записями скрытых камер, которые он поставил в доме после первой кражи. Не из ревности — из привычки контролировать всё. На записи была его жена. И тракторист. И время — два часа дня, когда он был на совещании в области.

Сделка с бабой Зиной

Виктор Семёнович приехал к бабе Зине в тот же вечер. Дом стоял на холме, пахло дымом и сушёными травами. Она встретила его на пороге, вытирая руки о фартук, и сразу сказала:

— Знаю, зачем пришёл. Только зря.

— Ты знала, — сказал он. — Ты знала, что она…

— Я травы собирала, а не за твоей женой следила, — отрезала баба Зина. — Что налил, то и выпили. Мёд правду вытягивает. Не моя вина.

— Что мне теперь делать?

Она долго смотрела на него, потом налила себе самогона, выпила залпом и вытерла губы ладонью.

— Разбираться не надо. Ты и так уже себя сломал. А он… — она махнула рукой в сторону деревни. — Он своё получит.

Виктор Семёнович не понял. И не стал уточнять.

Дорога на окраину

Три дня он собирался. Надевал лучший пиджак, чтобы в случае чего его запомнили прилично. Сказал жене, что едет на встречу с инвестором. Внутри всё кипело — горячо, как самогон, и так же слепо.

Дорога до окраины заняла двадцать минут. Он шёл по грязи, обходя лужи, и повторял про себя: я мэр, я имею право. Но права не было. Была только ярость, которую он не знал, куда деть.

Дверь дома тракториста оказалась приоткрыта. Виктор Семёнович вошёл без стука. В комнате стоял запах болезни и старого белья. А на кровати лежал Николай — неузнаваемый, серый, с ввалившимися щеками и руками, которые уже не держали ничего тяжелее стакана воды.

— Ты… — прошептал он, пытаясь приподняться. — Ты пришёл.

— Пришёл, — сказал Виктор Семёнович. И вдруг понял, что не знает, с чего начать.

Общая ненависть

Он не стал кричать. Не смог — голос не слушался. Николай смотрел на него без страха, и это было хуже любого удара.

— Болезнь, — сказал тракторист, кивнув на тумбочку с лекарствами. — Врачи говорят, немного осталось. Ты из-за неё, да?

— Из-за неё, — выдавил Виктор Семёнович.

— Она ни при чём, — Николай говорил тихо, но твёрдо. — Я её не трогал. Она приходила ко мне сама. Говорила, что ты её не видишь. Что ты видишь только город и свои бумажки.

— И ты её утешал.

— Я её слушал. Это разное.

Виктор Семёнович сел на табурет у кровати. Он вдруг понял, что не может вспомнить, когда последний раз слушал жену — по-настоящему, не перебивая, не глядя на телефон.

— Почему ты не сказал мне? — спросил он. — Почему не пришёл?

Николай усмехнулся, и усмешка вышла жалкой, потому что дышать ему было тяжело.

— Ты мэр. К тебе не приходят. К тебе записываются. А я кто? Тракторист.

Они замолчали. За окном лаяла собака, где-то далеко гремел поезд. Виктор Семёнович смотрел на больного человека и чувствовал, как из него уходит ярость — медленно, как вода из треснувшего ведра. Оставалась пустота. И ещё одно чувство, которое он не сразу узнал. Ненависть.

Только не к Николаю. К городу. К Заречному, который двадцать лет пил из него кровь, требовал, тянул, не отпускал. К людям, которые голосовали за него и тут же шептались за спиной. К системе, где мэр не может просто прийти и поговорить — потому что мэр должен быть сверху, а сверху не слышно.

— Ты её прости, — сказал вдруг Николай. — Она не злая. Просто одинокая. Как мы все.

Виктор Семёнович встал. На табурете осталась лежать его визитка — он сам не понял, как её выронил.

— Я не знаю, как прощать, — сказал он.

— Я тоже не знал. Пока не начал болеть.

Прощение через ненависть

Он вернулся в город к вечеру. Жена ждала на кухне, бледная, с заплаканными глазами.

— Я всё знаю, — сказала она. — Про камеры. Про то, что ты видел.

— И что теперь?

— Не знаю. — Она обхватила себя руками. — Я не хотела. Просто… ты всегда занят. А он…

— Он болеет, — сказал Виктор Семёнович. — Тяжело. Врачи говорят, немного осталось.

Жена заплакала — громко, некрасиво, как плачут, когда больно по-настоящему. Он не подошёл. Но и не ушёл.

Через неделю Николай умер. На похороны пришли человек двадцать, в основном мужики с завода. Виктор Семёнович стоял в стороне, в том же пиджаке. Баба Зина подошла к нему после, держа в руках банку с мёдом.

— Это тебе, — сказала она. — Травы другие. Успокаивают.

Он взял. Дома поставил банку на полку и не трогал. Но каждый вечер смотрел на неё и вспоминал тракториста, который попросил его простить.

С женой они остались вместе. Не из любви — из упрямства. Из общей ненависти к городу, который их обоих сделал такими. Иногда по ночам она плакала, и он гладил её по волосам, думая о том, что прощение — это не когда перестаёт болеть. Это когда перестаёшь искать виноватого.


Через месяц Виктор Семёнович нашёл на крыльце своего дома коробку без записки. Внутри лежала старая фотография: молодой Николай на тракторе, а рядом — баба Зина, ещё не седая, с косой до пояса. На обороте было написано одно слово. Сын.

Виктор Семёнович смотрел на фотографию и понимал, что ничего не знал ни об этом городе, ни о его людях. А самое страшное — что теперь придётся узнать.

Комментарии: 0