Виктор Семёнович вышел из машины на окраине деревни, когда солнце уже клонилось к закату. Он шёл разбираться с трактористом, который, как ему казалось, разрушил его жизнь, и не собирался слушать оправданий. Но дверь дома оказалась не заперта, а на кровати лежал человек, которого он не узнал — серый, высохший, с руками, которые уже не держали ничего тяжелее стакана воды. Тракторист умирал, и это было только начало.
Городок назывался Заречный, хотя реки здесь не было уже лет двадцать — только высохшее русло, заросшее лебедой. Здесь все знали друг друга по именам, по машинам, по тому, кто кому и что должен. Виктор Семёнович Громов, мэр, пять лет назад приехал сюда из области с обещанием поднять район из руин. Он поднял — по крайней мере, так говорили на собраниях. А в реальности Заречный тонул в долгах, мусоре и слухах.
Лучшей самогонщицей в районе считалась баба Зина — Зинаида Петровна Ковалёва. Её напиток на травах, собранных в полнолуние, знали за пределами области. Говорили, что он лечит, но чаще — что он сводит с ума. Пили его аккуратно, маленькими стопками, закусывая квашеной капустой и не задавая лишних вопросов.
Виктор Семёнович заказал у бабы Зины три литра для инаугурации. Вторая свадьба, молодая жена — двадцать восемь лет, городская, с глазами цвета мокрого асфальта. Он хотел показать ей, что значит настоящая русская традиция. И заодно — что он, мэр, умеет договариваться даже с колдуньями.
Баба Зина передала бутыли через внука, худого парня с татуировкой на шее. На вопрос, что за травы, ответила коротко: те, что надо. И добавила, чтобы пили по одной, не больше. Виктор Семёнович не послушал.
Первая ночь
Инаугурация прошла шумно. После официальной части гости пили медовый самогон из гранёных стаканов, и Виктор Семёнович, расстегнув воротник, сам наливал жене. Она смеялась, краснела, просила ещё. Он не останавливал — хотел, чтобы она запомнила этот вечер.
Ночью, в доме с видом на пустую площадь, она уснула первой. А потом заговорила во сне — чётко, по слогам, с нежной улыбкой, которая предназначалась не ему.
— Коля… Коля, не уходи…
Виктор Семёнович лежал неподвижно, глядя в потолок. Коля. В Заречном был только один Коля — Николай Ветров, тракторист, тридцать шесть лет, разведён, живёт на окраине. Тот самый, кто чинил мэрии крышу прошлой осенью и оставался на чай.
Утром он ничего не сказал. Поцеловал жену в плечо, ушёл на работу. А вечером в его кабинете уже лежала папка с записями скрытых камер, которые он поставил в доме после первой кражи. Не из ревности — из привычки контролировать всё. На записи была его жена. И тракторист. И время — два часа дня, когда он был на совещании в области.
Сделка с бабой Зиной
Виктор Семёнович приехал к бабе Зине в тот же вечер. Дом стоял на холме, пахло дымом и сушёными травами. Она встретила его на пороге, вытирая руки о фартук, и сразу сказала:
— Знаю, зачем пришёл. Только зря.
— Ты знала, — сказал он. — Ты знала, что она…
— Я травы собирала, а не за твоей женой следила, — отрезала баба Зина. — Что налил, то и выпили. Мёд правду вытягивает. Не моя вина.
— Что мне теперь делать?
Она долго смотрела на него, потом налила себе самогона, выпила залпом и вытерла губы ладонью.
— Разбираться не надо. Ты и так уже себя сломал. А он… — она махнула рукой в сторону деревни. — Он своё получит.
Виктор Семёнович не понял. И не стал уточнять.
Дорога на окраину
Три дня он собирался. Надевал лучший пиджак, чтобы в случае чего его запомнили прилично. Сказал жене, что едет на встречу с инвестором. Внутри всё кипело — горячо, как самогон, и так же слепо.
Дорога до окраины заняла двадцать минут. Он шёл по грязи, обходя лужи, и повторял про себя: я мэр, я имею право. Но права не было. Была только ярость, которую он не знал, куда деть.
Дверь дома тракториста оказалась приоткрыта. Виктор Семёнович вошёл без стука. В комнате стоял запах болезни и старого белья. А на кровати лежал Николай — неузнаваемый, серый, с ввалившимися щеками и руками, которые уже не держали ничего тяжелее стакана воды.
— Ты… — прошептал он, пытаясь приподняться. — Ты пришёл.
— Пришёл, — сказал Виктор Семёнович. И вдруг понял, что не знает, с чего начать.
Общая ненависть
Он не стал кричать. Не смог — голос не слушался. Николай смотрел на него без страха, и это было хуже любого удара.
— Болезнь, — сказал тракторист, кивнув на тумбочку с лекарствами. — Врачи говорят, немного осталось. Ты из-за неё, да?
— Из-за неё, — выдавил Виктор Семёнович.
— Она ни при чём, — Николай говорил тихо, но твёрдо. — Я её не трогал. Она приходила ко мне сама. Говорила, что ты её не видишь. Что ты видишь только город и свои бумажки.
— И ты её утешал.
— Я её слушал. Это разное.
Виктор Семёнович сел на табурет у кровати. Он вдруг понял, что не может вспомнить, когда последний раз слушал жену — по-настоящему, не перебивая, не глядя на телефон.
— Почему ты не сказал мне? — спросил он. — Почему не пришёл?
Николай усмехнулся, и усмешка вышла жалкой, потому что дышать ему было тяжело.
— Ты мэр. К тебе не приходят. К тебе записываются. А я кто? Тракторист.
Они замолчали. За окном лаяла собака, где-то далеко гремел поезд. Виктор Семёнович смотрел на больного человека и чувствовал, как из него уходит ярость — медленно, как вода из треснувшего ведра. Оставалась пустота. И ещё одно чувство, которое он не сразу узнал. Ненависть.
Только не к Николаю. К городу. К Заречному, который двадцать лет пил из него кровь, требовал, тянул, не отпускал. К людям, которые голосовали за него и тут же шептались за спиной. К системе, где мэр не может просто прийти и поговорить — потому что мэр должен быть сверху, а сверху не слышно.
— Ты её прости, — сказал вдруг Николай. — Она не злая. Просто одинокая. Как мы все.
Виктор Семёнович встал. На табурете осталась лежать его визитка — он сам не понял, как её выронил.
— Я не знаю, как прощать, — сказал он.
— Я тоже не знал. Пока не начал болеть.
Прощение через ненависть
Он вернулся в город к вечеру. Жена ждала на кухне, бледная, с заплаканными глазами.
— Я всё знаю, — сказала она. — Про камеры. Про то, что ты видел.
— И что теперь?
— Не знаю. — Она обхватила себя руками. — Я не хотела. Просто… ты всегда занят. А он…
— Он болеет, — сказал Виктор Семёнович. — Тяжело. Врачи говорят, немного осталось.
Жена заплакала — громко, некрасиво, как плачут, когда больно по-настоящему. Он не подошёл. Но и не ушёл.
Через неделю Николай умер. На похороны пришли человек двадцать, в основном мужики с завода. Виктор Семёнович стоял в стороне, в том же пиджаке. Баба Зина подошла к нему после, держа в руках банку с мёдом.
— Это тебе, — сказала она. — Травы другие. Успокаивают.
Он взял. Дома поставил банку на полку и не трогал. Но каждый вечер смотрел на неё и вспоминал тракториста, который попросил его простить.
С женой они остались вместе. Не из любви — из упрямства. Из общей ненависти к городу, который их обоих сделал такими. Иногда по ночам она плакала, и он гладил её по волосам, думая о том, что прощение — это не когда перестаёт болеть. Это когда перестаёшь искать виноватого.
Через месяц Виктор Семёнович нашёл на крыльце своего дома коробку без записки. Внутри лежала старая фотография: молодой Николай на тракторе, а рядом — баба Зина, ещё не седая, с косой до пояса. На обороте было написано одно слово. Сын.
Виктор Семёнович смотрел на фотографию и понимал, что ничего не знал ни об этом городе, ни о его людях. А самое страшное — что теперь придётся узнать.
