Пролог: То, что шепчут в трубке
Вы держите в руках не книгу. Это дверь. За ней — не тьма, не тишина, а нечто живое, дышащее вам в затылок уже сейчас, пока вы читаете эти строки. Оно всегда рядом, но вы не замечали его раньше. «Лысый дед» — не прозвище и не легенда. Это сущность, рожденная из настоящих свидетельств, протоколов допросов и аудиозаписей, которые хранятся в запечатанных сейфах районного отдела милиции Приозёрска. Когда вы прочтете последнее слово, вы начнете слышать шаги в пустой комнате. Ваш пульс участится, а спина покроется липким потом не из-за сквозняка. Помните: те, кто выжил после встречи с Ним, до сих пор не спят без света. Вы готовы узнать, что скребется в стены вашего дома по ночам? Тогда листайте дальше. Будет больно, страшно и невыносимо реально.
Основание: Эта история не выдумана от начала до конца. В основе — документированные события, произошедшие в Приозёрске (условное название поселка Северо-Западного округа России) с 15 ноября по 23 декабря 2007 года. За этот период было зарегистрировано 14 заявлений от жителей трех многоквартирных домов на улице Лесной. Все они описывали одну и ту же худую фигуру лысого мужчины в черном, который появлялся у постели спящих. Трое заявителей впоследствии были госпитализированы с острой сердечной недостаточностью, хотя ранее не имели проблем с сердцем. Следователь Андрей Викторович Морозов, ведущий дело, исчез 20 декабря. Его нашли через трое суток в подвале собственного дома: он сидел в углу, обхватив колени, и непрерывно шептал: «Он внутри меня». Морозов ослеп на оба глаза без физического повреждения тканей. Психиатры поставили ему диагноз «диссоциативное расстройство идентичности», но один из экспертов, профессор Геннадий Сергеевич Рябинин, добавил в карточке: «Контаминация внешним агентом, не поддающимся классификации». Я изменил имена выживших и точные адреса, чтобы защитить их, но кошмар, который вы увидите, абсолютно реален. Осторожно: некоторые факты были дополнены художественными деталями, потому что сама реальность была слишком бессвязной, чтобы в нее можно было поверить без содрогания.
Глава 1: Первый звонок
15 ноября, четверг, 22:47. Приозёрск, ул. Лесная, д. 7, кв. 12.
Ольга Павловна Серебрякова, 54 года, бывшая медсестра, сидела на кухне и пила корвалол прямо из пузырька. Ее руки тряслись так, что капли попадали на выцветшую скатерть, оставляя маслянистые разводы. Трубка стационарного телефона висела на рычаге, но в ней уже три минуты билась какая-то неживая, липкая тишина — та, что бывает только на дне колодца или в морге.
— Я говорю вам, он здесь! — крикнула она в пустоту, хотя диспетчер уже повесил трубку пятнадцать минут назад. — В коридоре. За дверью. Он смотрит в замочную скважину. Я вижу его палец. У него нет ногтя. Просто мясо. Красное, живое…
Треск. Телефон ожил. Голос был нечеловеческий — слишком низкий, словно говорили через несколько слоев мокрой ткани.
— Выйди к нему, Оля. Он холодный уже тридцать лет. Ему нужно твое тепло.
Ольга Павловна выронила трубку и, задыхаясь, поползла в спальню. За окном первого этажа мелькнула тень — но не снаружи. Тень шла изнутри, от стен, от батарей, от самих обоев с ромашками. Она сползала вниз, конденсируясь в углу комнаты. Ольга зажмурилась, но веки больше не были защитой. Сквозь них она видела ЕГО — высокого, под два метра, лысого, с кожей, похожей на старый пергамент. Глаз не было. Вообще. Только две впадины, из которых сочилась черная слизь. Губы — тонкая линия, но когда он улыбался (а он улыбался всегда, даже когда не должен был), они растягивались до самых ушей.
— Тебя предупреждали? — шепотом спросил кто-то сзади. Ее собственный голос. — Мама говорила: «Не ходи в подвал дома семь». А ты ходила. В семь лет. Ты видела его тогда. И забыла. А он запомнил.
Ольга попыталась заорать, но вместо крика из горла вылетело влажное бульканье. Язык стал ватным, тяжелым, как кусок сырого мяса. Она упала на колени. Паркет под ней начал гнить — прямо на глазах доски чернели, покрывались плесенью, из щелей полезли мокрицы и какие-то длинные белые черви, которых она никогда не видела в биологии.
— Не бойся, — сказала Тень. Теперь она обрела форму. Лысая голова наклонилась, упираясь почти в потолок. — Я не причиню тебе вреда. Я просто возьму то, что ты не используешь. Твой страх. Твою память. Твой сон.
В тот момент Ольга поняла, что умирает. Не физически — сердце билось, легкие дышали. Умирала та ее часть, которая знала, что такое «утро», «солнце», «тепло». Сознание сжималось, превращаясь в маленький черный шарик, который катился куда-то вглубь черепа. Последнее, что она запомнила: его палец без ногтя коснулся ее виска. Холод был таким, что показалось — кожу содрали скальпелем.
16 ноября, 08:15. Соседка, Зинаида Аркадьевна Кукушкина, вызвала полицию, потому что из квартиры Серебряковой третий час непрерывно работал телевизор на полную мощность, показывая только «белый шум». Дверь выломали. Ольга сидела на кухне, голая, облепленная вареньем и перьями из разорванной подушки. Она улыбалась той самой улыбкой — до ушей. Глаза были открыты, но зрачки закатились так, что видна была только белая склера.
— Где дед? — спросила она у сержанта Николая Гаврилова. — Лысый. Он обещал вернуться. Сказал, мне еще рано… Он придет за вами. За всеми.
Гаврилов потом в рапорте напишет: «Гражданка Серебрякова не была агрессивна. Но ее голос звучал так, как будто внутри нее разговаривал кто-то еще. Кто-то гораздо старше и злее. И когда я вышел из квартиры, мне почудилось, что в подъезде пахнет формалином и сырой землей». Он сменит участок через две недели. А через месяц повесится в собственной машине, привязав ремень к рулю. Перед смертью успеет отправить жене СМС: «У него руки холодные. Как у мертвого. Но я не мог убрать его ладонь от своей шеи. Я хотел, чтобы он задушил меня. Я хотел этого больше жизни».
В тот же день, 16 ноября, участковый уполномоченный майор Петр Ильич Берестов (48 лет, ни разу не бравший больничный) пошел проверять подвалы дома №7. Он взял с собой понятых — двух студентов из соседнего общежития, Дмитрия Азарова и Алексея Короля. Оба потом в один голос утверждали, что спускались по лестнице три минуты, хотя в реальности подвал находится на глубине полутора метров. Ступени были липкими, влажными. Стены — не из бетона, как положено, а из какого-то мягкого, податливого материала, напоминающего кожу. На каждой ступеньке лежали окурки, но не сигаретные. Скрученные вручную из черной бумаги. Внутри — волосы. Седина. Длинные, ломкие.
— Мы не пошли дальше, — скажет Азаров на допросе. Он будет плакать. — Потому что в конце коридора кто-то дышал. Не как человек. Как большая собака, у которой сломана челюсть. Хрипло, с присвистом. И пахло… пахло так, как пахнет в морге после вскрытия, когда уже началось разложение, но тело еще не успели забальзамировать. Петр Ильич пошел один. Он сказал: «Я старший, мне не страшно».
17 ноября, 04:30 утра. Берестова нашли в том же подвале. Он сидел на корточках в самом дальнем углу, за ржавыми трубами. Его форменная куртка была вывернута наизнанку и натянута на голову. В зубах он держал обрывок собственного удостоверения, прожеванный в кашицу. Из носа текла прозрачная жидкость — ликвор. Спинномозговая жидкость. Медики не могли объяснить, как она может вытекать без трепанации черепа. Берестов был жив, но когда его выводили на свет, он закричал так, что лопнули капилляры в глазах.
— Заберите меня отсюда, — прошептал он, уже сидя в машине скорой. — Он сказал, что я его внук. Что я должен был родиться мертвым в восемьдесят третьем. Что моя мать… моя мать выбросила его в выгребную яму, когда он был еще плодом. А он выжил. Он всегда выживает. Он просто ждал, пока я вырасту. Чтобы забрать меня обратно. В тепло. В то место, где пахнет железом и кровью.
Через день Берестова перевели в закрытое отделение психиатрической больницы №4 города Н-ска. В его истории болезни появилась запись: «Пациент утверждает, что его внутренние органы заменили на чужие. С бредовой настойчивостью просит удалить ему позвоночник, потому что „он из другого человека, он старше, он помнит, как его убивали“». На третий день Берестов вырвал себе катетер и написал на стене палаты кровью фразу, которую никто из психиатров не смог перевести с древнерусского. Только приглашенный лингвист из университета предположил, что это означает: «Лысый дед кормит меня с руки своим страхом».
Он умер 22 ноября в 21:15. Остановка сердца. Вскрытие показало, что миокард буквально разорван на волокна, как если бы кто-то сжал сердце кулаком изнутри. На левой руке трупа обнаружили странный след — отпечаток пальца. Но не человеческий. Слишком длинная фаланга, отсутствие ногтевой пластины, а главное — дермальный гребень складывался в узор, который патологоанатом Валентин Ефимович Круглов описал как «спираль, закрученную против часовой стрелки, уходящую в бесконечность». Снимки этого отпечатка потом пропали из дела. Вместе с ними пропал и сам Круглов. Говорят, его видели на вокзале. Он шел и смеялся, а за ним, метрах в десяти, двигалась высокая лысая тень.
Вечер того же дня, дом №9, квартира 5.
Оксана Юрьевна Ткаченко (31 год, воспитательница в детском саду) кормила трехлетнюю дочь Алису ужином. Девочка вдруг перестала жевать и уставилась в угол кухни, где висело зеркало в деревянной раме.
— Мама, там дядя. Лысый. Он просит открыть холодильник, — сказала Алиса спокойным, даже скучающим голосом.
Оксана обернулась. В зеркале было только ее отражение и потрескавшийся подоконник. Но когда она снова посмотрела на дочь, та уже стояла у открытой морозилки. Изнутри, между пакетами с пельменями и брикетом брокколи, кто-то выложил мясо. Ровные ломти. Розовые, с жировой прослойкой. Их было много — слишком много, чтобы они поместились в маленькую морозилку старого «ЗИЛа».
— Кто это сделал, Алиса? — спросила Оксана, чувствуя, как ее тошнит от запаха сырой плоти.
— Дед. Он сказал, что это его еда. Он попросил у тебя разрешения оставить. Ты же не против, мама? Он добрый. Просто у него нет кожи на лице. И он все время улыбается.
Оксана закрыла морозилку. Потом перекрестила дочь, хотя была атеисткой. Потом позвонила матери в соседний город. Мать сказала: «Не корми его, дочка. Никогда не корми то, что приходит без приглашения». И положила трубку. А через тридцать минут перезвонила сама, но голос у нее был чужой, скрипучий:
— Слишком поздно. Он уже вошел через глаза. У девочки теперь два зрачка в каждом глазу. Посмотри. Посмотри на свою дочь.
Оксана посмотрела. Алиса улыбалась той же улыбкой. До ушей. И в ее голубых глазах действительно пульсировали два темных ядра — вторые зрачки, которые двигались независимо от первых, следя за чем-то за спиной матери.
Оксана схватила нож. Но не для защиты. Она вдруг поняла — ей ужасно, дико, невыносимо хочется отрезать собственное лицо. Потому что под ним, она знала это абсолютно точно, находится другое лицо. Лысое. Без глаз. Без губ. И оно уже ждет, когда его снимут, как маску.
Глава 2: Крики из-под земли
24 ноября, суббота, 02:17. Ул. Лесная, д. 7, подвал.
Последний раз туда спускалась бригада МЧС — трое мужчин и женщина-диспетчер на поверхности. Старший группы, капитан Владимир Степанович Беркут (47 лет), имел за плечами две войны и разбор завалов после землетрясения в Нефтегорске. Он не верил в паранормальное, зато верил в техногенку — утечку газа, аномально высокий радиационный фон, инфразвук. Перед спуском он сказал своим:
— Что бы вы там ни услышали — это воздух гудит в трубах. Что бы ни увидели — это галлюцинация от гипоксии. Работаем по протоколу.
В подвал вела дверь, которую опечатали после случая с Берестовым. Печать была цела. Но когда прапорщик Эдуард Ким попытался ее сломать, дверь открылась сама — внутрь, а не наружу, как того требовала конструкция. Потянуло сквозняком. Сквозняк пах так, как пахнет только в одном месте — в склепе, который вскрыли спустя сто лет после погребения. Сладковато-гнилостный дух с нотами миндаля.
— Цианид? — спросил Ким, надевая противогаз.
— Не похоже, — ответил Беркут. Он шагнул первым.
Фонари выхватили из темноты сырые стены. Но это был не бетон. Беркут дотронулся до поверхности — она оказалась теплой, упругой и покрыта мелкой, как у гуся, пупырчатой кожей. При нажатии из стены выступила капля прозрачной жидкости, соленой на вкус (Беркут лизнул, повинуясь странному импульсу). Пот.
— Стены потеют, — сказал он в рацию. Наверху диспетчер Таня Сокол записала: «Сеанс связи 02:23. Обнаружен неизвестный биоматериал». Она потом уничтожит запись — но перед этим перечитает раз десять, и каждый раз ей будет казаться, что во время прослушивания кто-то дышит в динамик.
Группа прошла двадцать метров. Коридор сужался, но не из-за сужения стен, а потому что пол и потолок начали сближаться. Пол стал мягким, пружинистым. Потолок — низким, влажным. Ким, который шел третьим, вдруг вскрикнул и упал. Его ногу что-то схватило за щиколотку. Что-то длинное, тонкое, с суставами, которых не бывает у человека.
— Отпусти! — заорал Ким, вскидывая топорик.
В свете налобного фонаря все увидели руку. Или то, что было рукой. Пять пальцев, но каждый длиной с ладонь взрослого мужчины. Ногтей нет — только мясо, изъязвленное, с белыми прожилками червей. Кисть тянулась из трещины в полу — из той самой липкой черной плоти, которая заменила бетон. И тянула Кима вниз, в эту трещину, в эту утробу.
— Режь! — скомандовал Беркут.
Ким рубанул топором. Конечность отсеклась с чавкающим звуком, из культи хлынула не кровь, а густая черная масса, пахнущая немытыми волосами и старыми бинтами. На полу, среди этой жижи, отрубленная рука продолжала шевелиться. Ее пальцы перебирали, как слепые щупальца, и находили друг друга. И через несколько секунд она уже снова приросла к тому месту, откуда ее отрубили. Только быстрее. И теперь тянулась к ногам остальных.
— На выход! — крикнул Беркут.
Но выхода не было. Дверь, через которую они вошли, исчезла. Вместо нее — стена. Та же пупырчатая кожа, пульсирующая в такт чьему-то гигантскому сердцу. Где-то далеко, в глубине этого живого коридора, раздался звук. Сначала Беркут подумал — плач ребенка. Но потом понял: это смех. Старческий, беззубый, мокрый смех человека, который задыхается собственной слюной.
— Лысый дед, — прошептала Светлана Васильева, единственная женщина в группе (41 год, спасатель третьего класса). — Это он. Он в стенах. Он и есть стены.
Она опустила взгляд вниз. И замерла. Пол, мягкий и теплый, теперь был прозрачным. Сквозь него, на глубине полуметра, она видела лица. Много лиц. Черты размытые, глазницы пустые, рты открытые в беззвучном крике. Одни лица были старыми, дряблыми, покрытыми лишаями. Другие — детскими, с пухлыми щечками. Третьи — совсем крошечные, младенческие, скрюченные. Все они шевелили губами, произнося одно и то же слово. Светлана прочитала по губам. «Тепло. Тепло. Дай нам тепла».
— Он собирает их, — сказала Васильева, не своим голосом. В ее глазах отражалась бесконечная вереница мертвых. — Всех, кто когда-либо боялся в этом доме. Всех, кто плакал по ночам. Всех, кто шептал: «Кто там?» Он забирает их страх и строит из него свое тело. Но ему мало. Ему всегда мало.
Внезапно пол под ногами прорвался. Светлана провалилась по пояс. Лица внизу разомкнули рты — и из них хлынули потоки ледяной, вязкой слюны, которая начала затягивать ее глубже. Беркут ухватил ее за руки. Ким — за пояс. Они тянули ее, чувствуя, как пол сопротивляется, как он жаждет оставить эту добычу себе. Васильева кричала — и в ее крике смешивались голоса всех, кто когда-либо умирал в этом доме. Старуха, замерзшая насмерть в сорок первом. Младенец, задушенный колыбелью. Подросток, разбившийся в лифте. Все они разом завопили из ее глотки.
— Отпустите меня! — заорала она вдруг. — Я хочу к нему! Он мой дед! Он настоящий! Вы не понимаете, он просто хочет обнять меня!
Беркут не отпустил. Из последних сил они вытащили ее наверх — туда, где вместо двери теперь зиял неровный, рваный проем, похожий на свежую рану. Вывалились в подъезд. Дверь захлопнулась за ними с глухим ударом, оставив на полу лужу черной слизи. Ким сидел на корточках и смотрел на свои руки — там, где он держал Светлану, кожа побелела и начала шелушиться, как после сильного обморожения.
— Что это было? — спросил он.
Беркут не ответил. Он смотрел на свою рацию. Динамик шипел, и в этом шипении иногда проступали слова. Тихие, ласковые. «Вова, ты так давно не был у бабушки. А дед соскучился. Он хочет поиграть с тобой в ту игру. Помнишь? Ту, где надо залезть в холодильник и закрыть за собой дверцу. Там темно. Там тепло. Там мы все».
26 ноября. Беркут подал рапорт об увольнении. Написал всего три слова: «Я его помню». Психиатр в военном госпитале поставил «острую реакцию на стресс» и выписал феназепам. Но через неделю Беркут исчез из палаты. Охрана клялась, что не видела, как он выходил. Камеры наблюдения зафиксировали ровно то, что и ожидалось: в 03:15 дверь палаты открылась сама собой, и в коридор ступил человек. Но это был не Беркут. Точнее, это был он — та же форма тела, та же походка. Но его лицо… Оно стало гладким. Совершенно гладким. Ни глаз, ни рта, ни носа. Только бледная кожа, натянутая на череп. И на этой коже — улыбка. Нарисованная? Нет. Вырезанная. Тонкая линия, рассекающая лицо пополам.
Он шел по коридору, и за ним тянулся след из слизи. Он шел к выходу, и по пути к нему присоединялись другие. Четыре человека из соседних палат. Все с такими же гладкими лицами. Все улыбались. Все шептали: «Мы идем домой. Дед ждет». Их нашли утром на окраине города, у входа в заброшенный бункер. Они стояли в кругу, взявшись за руки. Их лица уже обрели прежние черты — но глаза были пусты, как у кукол. И во рту у каждого лежал… ключ. Старый, ржавый, от подвала дома №7.
Глава 3: Свадебный марш мертвецов
10 декабря, понедельник. Приозёрск, ЗАГС.
Елена Борисовна Решетникова (29 лет, парикмахер) и Игорь Леонидович Подольский (32 года, водитель автобуса) решили пожениться именно в этот день, несмотря на все слухи о «Лысом деде» и странные происшествия на Лесной. Елена была беременна четвертым месяцем и хотела узаконить отношения до того, как живот станет заметен. Она не знала главного: плод в ее утробе уже не был человеческим.
За три дня до свадьбы Елене приснился сон. Она лежит на операционном столе, а вокруг — ни врачей, ни медсестер. Только он. Лысый. Теперь она рассмотрела его подробно: ростом под два метра, сутулый, с непропорционально длинными руками, которые волочились по полу. На нем нет одежды — тело покрыто не кожей, а чем-то вроде старой, потрескавшейся резины. Из трещин сочилась тягучая желтая жидкость. И лицо — самое страшное. Оно помнило всё. Каждую смерть, каждую роженицу, каждого брошенного ребенка. Его глаза были не просто пустыми — они были дверями. Впусти Елена взгляд в эти провалы, и она бы увидела бесконечный коридор, стены которого состоят из людских позвоночников.
— Не бойся, Леночка, — сказал он голосом ее умершей бабушки. — Я помогу тебе родить. Это будет мальчик. Я назову его в свою честь. Он будет лысым. И он будет жить вечно.
Она проснулась с криком, вся мокрая от пота. Но живот — теплый, тяжелый — успокаивал. Ребенок пинался. Слишком сильно для четвертого месяца. И слишком… костляво. Будто отбивался не пяткой, а чем-то острым, твердым. Елена зажгла свет. На животе, на самом пупке, была родинка. Новая. Темно-коричневая, с неровными краями. Присмотревшись, она поняла: родинка имеет форму лица. Лысого лица. С улыбкой.
11 декабря, 16:00. ЗАГС, церемония бракосочетания.
Все шло по плану: марш Мендельсона, кольца на бархатной подушке, свидетель с фамилией Ухтомский. Но когда регистраторша Лариса Павловна Мороз произнесла: «Объявляю вас мужем и женой», в зале погас свет. На пару секунд — потом зажглись аварийные лампы. И все увидели: Елена изменилась. Ее подвенечное платье было разодрано от горла до лобка. А из живота… из живота торчала рука. Маленькая, сморщенная, с тонкими пальцами. И на одном из пальцев не было ногтя. Просто мясо. Красное, живое.
— Я хочу к отцу, — сказал рот на животе Елены. У младенца не было голосовых связок, но все услышали. Ясно, отчетливо, с дребезжанием, как по радио. — Выпустите меня. Мне тут тесно. Я хочу играть с вами. В прятки. Вы спрячетесь, а я найду. Я всегда нахожу.
Игорь стоял белый, с открытым ртом. Гости начали кричать. Кто-то упал в обморок — свидетельница Надежда Сергеевна Федина (56 лет). Ее голова ударилась об угол стола, и из раны потекла не кровь, а черная слизь. Она открыла глаза, и они стали полностью черными.
— Не надо было играть свадьбу в декабре, — сказала Надежда чужим, гулким голосом. — В декабре дед просыпается. Он хочет есть. Он любит молодое мясо, с кровью. Особенно то, что еще не родилось.
Елена закричала — дико, нечеловечески. Ее тело стало выгибаться, хрустеть. Ребенок внутри нее рос прямо на глазах. Живот раздулся так, что платье лопнуло окончательно. Изо рта Елены полилась пена с примесью крови. Она упала на колени. А из ее естества, разрывая плоть, полезло оно. Существо. Размером с новорожденного котенка, но уже лысое, уже с зубами — острыми, как осколки стекла. И уже улыбающееся. До ушей.
— Папа, — сказало существо, поворачивая слепую голову к Игорю. — Иди сюда. Дед хочет обнять всю семью. Похороны за наш счет. Обещаю.
Игорь Подольский, здоровый мужик, водитель автобуса, который возил детей в школу, бросился к выходу. Но дверь ЗАГСа была заперта. Изнутри. Без ключа. Без задвижки. Просто — не открывалась, будто стена срослась с косяком. Гости бились в нее руками, головой. Кто-то разбил окно — но вместо улицы за окном была тьма. И в этой тьме стоял ОН. Лысый дед. Теперь не смутная тень, а плоть от плоти. Его кожа светилась тусклым, гнилостным светом. Его лицо — без глаз, без ноздрей — поворачивалось к каждому присутствующему персонально. И каждый слышал свое:
— Аня, ты не вернула библиотечную книгу в девяносто третьем. Я пришел за задолженностью.
— Дима, ты убил кошку в детстве. Она просила тебя передать: «Мяу».
— Света, ты думала, что твоя мама умерла от рака. Она умерла от страха. Моего страха.
Игорь упал на колени рядом с распластанной Еленой. Она была еще жива, но глаза отсутствовали — вместо них две кровавые ямы. Из живота торчала пуповина, привязанная к шее существа, как удавка.
— Прости, — прошептал Игорь. — Я не знал, что его зовут… я не знал, что он настоящий.
— Он всегда настоящий, — ответила Елена. — Просто мы смотрели не туда. Мы смотрели в глаза, а надо было смотреть в промежутки. Между пальцами. Между слов. Между жизнью и смертью. Там он сидит. Лысый. Ждет.
В этот момент существо, которое вылезло из нее, засмеялось. То был не детский смех — старческий, гнилой, с присвистом. Оно поползло к выходу, и дверь открылась сама: настежь, в снежный, белый, но почему-то абсолютно беззвучный мир. Город молчал. Ни машин, ни людей, ни собак. Только снег, который падал не вниз, а вверх — к небу, холодному и черному, как зрачок Лысого деда.
13 декабря. ЗАГС закрыли на карантин. Из 32 присутствовавших выжили 11. У всех были стерты воспоминания о периоде с 11 по 13 декабря, но кошмары остались. Каждую ночь они видят одно и то же: лысая голова склоняется над их кроватью, беззубый рот шепчет ласковые слова, а холодные руки гладят по голове, вызывая не отвращение, а… желание. Желание уйти с ним. Туда, где темно, тепло и пахнет формалином. Следователь прокуратуры Михаил Дмитриевич Соболев, который вел дело после исчезновения Морозова, застрелился 20 декабря. В предсмертной записке было одно слово: «Дед». И приписка детским почерком: «Спасибо за игру. Приходи еще».
Эпилог: Глаза закрываются, но он остается
Вы закончили читать. Закройте книгу. Положите на стол. Но чувствуете? Уже есть. Вот он — холодок на шее, будто кто-то дышит. Сквозь веки, когда вы зажмуритесь, проступает не тьма, а тусклый, гнилостный свет. И в этом свете — силуэт. Высокий. Лысый. Он стоял за вами всё время, пока вы перелистывали страницы. Он кормился вашим страхом, каждой дрожащей жилкой, каждым учащенным ударом пульса. Не оборачивайтесь. Не надо. Просто знайте: сегодня, когда вы уснете, он придет во сне. И спросит: «Ну что, понравилась история? Моя история. Потому что я — тот самый Лысый дед. И ты теперь мой читатель навсегда. Я буду шептать тебе эти строки по ночам. Каждую ночь. Пока ты сам не станешь историей. Которую кто-то прочтет со светом. И придет ко мне. Все вы придете. Я жду. Мне холодно одному».
Вы уже слышите шаги в коридоре? Да. Это он. И он улыбается.
