Книга на обратный путь
Книгу я купила за триста рублей, хотя продавец просил пятьсот.
— Она старая, — сказал он, будто это объясняло цену. — И хорошая. Видите, страницы целые.
Страницы были целые, но мягкие от времени, как старые полотенца. На обложке красовался парусник, над ним крупными буквами было написано: «Море вокруг нас». Издательство — «Детгиз», год — 1968-й.
— За триста заберёте? — спросила я.
Продавец, укутанный в пуховик до самого подбородка, задумчиво поглядел на книгу.
— Забирайте. Только если найдёте внутри клад, поделитесь.
Я рассмеялась, расплатилась и сунула покупку в сумку.
Я тогда неделю жила у тёти Зои в Сосновске — маленьком приморском городе, куда вернулась после маминой смерти. Нужно было разобрать её квартиру, решить, что оставить, что продать, что отвезти на дачу. В такие дни человек хватается за любое простое занятие. Можно пересчитать чашки, перебрать фотографии, купить книгу, которую не собирался читать. Лишь бы не решать сразу всё.
С книгой я отправилась в кафе у старого рынка. Села у окна, заказала чай с лимоном и раскрыла её.
Между страницами о морских течениях обнаружилась фотография. Чёрно-белая, выцветшая: девочка лет двенадцати держала на руках огромного полосатого кота. Сзади, печатными буквами, кто-то написал: «На память папе. Вера. 1976».
Фотография была вложена в сгиб страницы, а за ней прятался сложенный вчетверо листок.
Бумага пожелтела и стала тонкой, но почерк оставался чётким:
Папа.
Я не уехала. Я была на вокзале, как мы договорились. Мама сказала, что ты не пришёл, потому что передумал. Но я до сих пор не знаю, правда ли это.
Если ты найдёшь эту записку, приезжай к старому маяку в первое воскресенье сентября. Я буду там.
Вера.
1984 год.
Я перечитала записку дважды.
За окном торговка поправляла на прилавке яблоки, мальчик тащил за руку уставшего отца, по мокрой мостовой ехал велосипедист, обрызгивая прохожих. Всё вокруг продолжалось, как прежде. А у меня на столе лежала маленькая человеческая жизнь, сложенная вчетверо и спрятанная между страниц.
Я перевернула книгу. На внутренней стороне обложки обнаружился библиотечный штамп:
П. А. Морозов. Сосновск, улица Портовая, 12.
Ниже карандашом было приписано: «Возвращена 1979 г.»
Но записка датировалась 1984-м. Значит, после возвращения в библиотеку книгу снова забрали — или она вообще никогда туда не вернулась. Возможно, Вера прятала письмо для отца, рассчитывая, что он найдёт. Возможно, не рассчитывала ни на что, просто не смогла выбросить.
Я долго сидела над книгой. Потом перевернула листок ещё раз, будто на обороте могло появиться объяснение. Его не было.
В тот вечер я показала записку тёте Зое.
Она отложила спицы.
— Паша Морозов? — переспросила она. — Он жил у старой пристани. Учитель истории был. А Вера — его дочка. Помню её. Только давно не видела.
— Он жив?
Тётя помолчала.
— Если не помер, то ему под девяносто. Дом на Портовой давно снесли. Там теперь стоянка.
— А вы не знаете, куда он переехал?
— Знаю, где спросить. Завтра отведу тебя в библиотеку. Там до сих пор заведует Лидия Сергеевна, она всех помнит. И кого не помнит, того найдёт.
На следующий день я уже почти пожалела, что начала это дело. Мне предстояло разбирать мамину квартиру, а я вместо этого охотилась за адресом незнакомого старика. Но записка лежала в кармане пальто, и всякий раз, когда я касалась её пальцами, чувствовала себя человеком, которому поручили важное дело.
Городская библиотека помещалась в бывшем купеческом доме с белыми колоннами. В читальном зале пахло пылью, мокрой одеждой и чем-то сладким — возможно, яблочным пирогом из соседнего кабинета.
Лидия Сергеевна выслушала нас, сняла очки и уставилась на книгу.
— Морозов Павел Андреевич. Конечно, помню. Он проводил у нас кружок краеведения. Вечно спорил со школьниками, что Сосновск основали не рыбаки, а контрабандисты.
— А Веру?
— Я её помню лучше. Тихая была, но упёртая. Как отец. Вы хотите отдать ему книгу?
— Если он жив.
Лидия Сергеевна встала и исчезла за дверью. Через минуту вернулась с телефонной книжкой, открыла её на алфавите «М» и провела пальцем по строчкам.
— Вот. Пансионат «Сосны», улица Лесная. Он живёт там уже лет шесть. Недавно руку сломал, когда пытался сам залезть на чердак.
Тётя Зоя покосилась на меня:
— Паше девяносто, а на чердак лезет. Такой и в сто лет будет за архивом гоняться.
Я набрала номер пансионата. Ответила женщина с усталым, но добрым голосом. Да, Павел Андреевич у них. Да, посетителям будут рады. Только лучше приехать после обеда: утром у него занятия с врачом.
Я сказала, что приеду, и положила трубку.
— Вот и всё, — произнесла тётя Зоя.
Но ничего не было «всё». Я просто узнала, где живёт человек, которому, возможно, было нечего сказать на эту записку. И не знала, что делать, если он спросит, откуда она у меня.
Пансионат стоял в сосновом парке за городом. У входа дворник сгребал иголки в большие мокрые кучи. На стеклянной двери висела бумажная снежинка, хотя до зимы было ещё далеко.
Павел Андреевич сидел на веранде в кресле, укрыв колени пледом. Он был худой, с длинными пальцами и почти прозрачными голубыми глазами. На подлокотнике лежала раскрытая книга.
— Я от библиотеки? — спросил он, когда медсестра назвала меня.
— Нет. Я купила одну старую книгу. В ней было ваше имя.
Он взглянул на том у меня в руках.
— «Море вокруг нас», — сказал он. — Вера любила её. Странно. Я думал, она осталась у неё.
Я пододвинула кресло.
— Там была записка.
Павел Андреевич не потянулся к листку. Только спросил:
— От кого?
— От Веры. Вам.
Я развернула записку и протянула ему.
Он прочёл быстро, потом медленно, от начала. На последней строке задержался. Его пальцы дрогнули, и бумага тихо зашуршала.
— Первое воскресенье сентября, — сказал он. — Старый маяк.
— Вы помните, что было тогда?
— Я помню всё, что хотел бы забыть.
Он долго смотрел на записку. Потом опустил её себе на колени.
— Мы с Верой должны были встретиться на вокзале. Она собиралась уехать к моей сестре в Ленинград. Ей было шестнадцать. Моя жена считала, что девочке незачем лезть в чужой город. Мы с ней тогда почти не разговаривали. Ссорились каждый день — из-за пустяков, из-за денег, из-за того, что я много работал. Из-за всего, что копилось годами.
Он говорил негромко, словно рассказывал не мне, а кому-то давно знакомому.
— Я должен был встретить Веру на станции и проводить до поезда. Но в тот день умерла моя мать. Я получил телеграмму уже утром и уехал в областную больницу. Вернулся поздно вечером. Думал, дочка уже уехала. Жена сказала, что Вера передумала и осталась дома.
— А Вера думала, что вы не пришли.
— Жена сказала ей, будто я отказался ехать с ней в Ленинград. Мне она сказала, что Вера решила уехать одна и даже не попрощалась. Я не поверил. Вера не могла не попрощаться. Но я был зол. Очень зол. Гордый. Ждал, что она сама придёт и объяснит.
Он умолк.
— А она пришла?
— Нет.
— Вы её искали?
Павел Андреевич усмехнулся без радости.
— Искал. Но поздно и глупо. Сначала ждал, что вернётся. Потом писал. Письма приходили обратно. Потом мне сказали, что она уехала в Ленинград. Адреса я не знал. Жена не хотела говорить. У нас с Верой была общая фамилия, но в те годы мало ли Вёр Морозовых по всему Ленинграду?
Он прикрыл глаза.
— Жена умерла через несколько лет. Перед смертью призналась, что солгала. Сказала, что не хотела терять дочь. Но после её признания было уже поздно. Я написал в несколько газет, просил передать Вере, что хочу её увидеть. Без ответа.
Он отдал мне записку. На сгибе бумаги уже появилась свежая трещина.
— Вы думаете, она правда пришла к маяку?
— Я не знаю. Там написано — первое воскресенье сентября. Но записка могла пролежать в книге до самой продажи. К тому времени я уже жил в другом месте. Я книги собирал всю жизнь. Потом библиотека забрала часть, потом племянник вывез остальное. Возможно, она знала, что я буду перечитывать эту книгу. А может, просто не знала, кому ещё доверить письмо.
— Вы хотите, чтобы я поискала Веру?
Павел Андреевич впервые посмотрел на меня внимательно.
— Я хотел этого сорок лет назад. Потом перестал хотеть. Потом снова хотел, но не верил, что успею. Сейчас мне девяносто. Не надо превращать мою жизнь в задачу.
Я почувствовала, как у меня краснеют щёки.
— Простите. Я не хотела…
— Нет, — мягко сказал он. — Вы не виноваты. Просто есть двери, которые человек так долго боится открыть, что потом уже убеждает себя: там стена.
Он попросил оставить записку у него.
Я положила её на книгу. Он накрыл листок ладонью.
Когда я уходила, Павел Андреевич окликнул меня:
— Девушка.
Я обернулась.
— Если вдруг найдёте её… скажите, что я не ждал у маяка только потому, что не знал. Я думал, что она уехала. Всё это время думал, что она выбрала уехать.
Обратно в город я ехала с тяжёлым чувством, будто принесла человеку не ответ, а ещё один вопрос.
Но тётя Зоя, узнав, что сказал Павел Андреевич, только фыркнула:
— Лидия Сергеевна говорила, что Вера в Ленинград уехала. Работала там в каком-то издательстве. А потом, кажется, вернулась сюда. Но это было давно.
— Она живёт в Сосновске?
— Может, живёт. Тебе Лидия Сергеевна и тут поможет.
На этот раз библиотекарь слушала меня молча.
— Вера Павловна Морозова, — наконец повторила она. — Возвращалась. Лет двадцать назад. Точно. Она работала в детской библиотеке, потом ушла. Я знаю, что у неё была фамилия другая.
— Какая?
— Не помню. У меня, милая, в голове все люди города, но не всегда в правильном порядке.
Она начала звонить знакомым. Один звонок привёл ко второму, второй — к третьему. Через сорок минут мы знали, что Вера Павловна, возможно, теперь Вера Павловна Лебедева, живёт в доме на улице Маячной и занимается маленьким музеем при старом маяке.
Тётя Зоя посмотрела на меня так, будто только сейчас поняла всю нелепость происходящего.
— К маяку, значит. Как в записке.
Я не стала звонить. Мне показалось, что если Вера действительно живёт там, то появиться у неё с телефонным вопросом было бы неправильно. Я дождалась утра и поехала одна.
Старый маяк стоял на каменистом мысу, далеко от центра. Он давно не работал: по берегу провели современные навигационные огни, а башню превратили в музей. Ветер гнал с моря мелкий дождь. Над водой висело низкое свинцовое небо.
У входа висела табличка: «Музей истории маячной службы. Вера Лебедева».
Внутри было прохладно. Вдоль стен стояли модели кораблей, на стеклянных полках лежали компасы и старые фонари. Из дальней комнаты доносился стук молотка.
Женщина лет шестидесяти с короткими серебристыми волосами вышла навстречу, вытирая руки о полотенце.
— Здравствуйте. Музей пока закрыт, но если вам что-то нужно…
— Вы Вера Павловна?
Женщина посмотрела на меня настороженно.
— Да.
Я достала фотографию девочки с котом.
Улыбка исчезла с её лица.
— Где вы это нашли?
Я рассказала про книжный развал, книгу, записку и Павла Андреевича. Когда произнесла его имя, Вера Павловна села на ближайший стул.
— Он жив?
— Да. Живёт в пансионате за городом.
Она сняла очки и закрыла лицо ладонью. Я стояла рядом и не знала, следует ли говорить что-нибудь утешительное. Утешительные слова обычно приходят слишком рано или слишком поздно.
— Я каждый год в первое воскресенье сентября приходила сюда, — сказала она наконец. — До темноты. Несколько лет подряд. Потом перестала. Маяк тогда был заброшен. Можно было подняться наверх по старой лестнице, если не бояться мышей.
— Почему вы решили, что он не пришёл?
— Мама говорила, что папа отказался ехать со мной. Сказала, что у него свои дела и что я ему надоела. А потом уверяла, что он переехал, женился и не хочет меня видеть. Я ей верила не до конца. Но ребёнку мало не верить — ему всё равно надо на что-то опираться.
Она посмотрела на фотографию.
— Эту книгу я оставила ему в квартире. Я уже уезжала в Ленинград и хотела, чтобы он понял: я не злюсь. Думала, он откроет, увидит фотографию. А записку написала позже. Мама тогда сказала, что папа собирается уехать из города. Я спрятала письмо между страницами, чтобы он его нашёл. Потом выяснилось, что мама ничего не знала. Она всё выдумала, чтобы я осталась с ней.
— А письмо он не нашёл.
— Нет.
Вера Павловна смотрела не на меня, а куда-то сквозь окно, на море.
— Когда я была молодой, мне казалось: если он захочет меня увидеть, он меня найдёт. Потом стало казаться, что я не должна ему мешать. Потом, что мне уже поздно. А потом это стало обычной мыслью, такой же, как «купить хлеб» или «закрыть окно».
Она улыбнулась, но в улыбке было что-то измученное.
— Смешно. Я всю жизнь работала с книгами и не догадалась, что моя записка всё ещё в одной из них.
Я рассказала ей, что Павел Андреевич просил передать: он не знал, что она ждёт.
Вера Павловна отвернулась.
Несколько минут мы слушали, как дождь стучит по стеклу.
— Вы поедете к нему? — спросила я.
— Не знаю.
— Я могу вас отвезти.
— А если он не захочет меня видеть?
— Он попросил меня вас найти.
— Это ещё не значит, что он попросил меня прийти.
Я не нашла, что ответить. Мы ведь и правда не знаем, что у другого человека в душе, даже если он сам вроде бы объяснил.
— Вы можете хотя бы позвонить ему, — сказала я.
Вера Павловна долго молчала. Затем подошла к стене, сняла со связки маленький медный ключ и открыла ящик письменного стола.
Внутри лежал старый конверт, выцветший, с надписью «Папе».
— Это я написала в Ленинграде, — сказала она. — Уже после того, как решила, что он не придёт. Не отправила. Потом привезла с собой обратно.
— Можно прочитать?
Она покачала головой.
— Не мне вы его нашли.
Она убрала конверт в карман и начала закрывать музей.
В пансионат мы приехали ближе к вечеру. Вера Павловна всё ещё сомневалась, но так и не попросила отвезти её назад.
Павел Андреевич, увидев её в дверях, сначала решил, что это сотрудница пансионата. Потом она сняла мокрый плащ и положила на стол фотографию девочки с котом.
Он долго смотрел на снимок.
— Рыжий, — сказал он.
— Кот был полосатый.
— Полосатый, — согласился он. — Но я помню его рыжим. Он всё время крал мой бутерброд.
— Он крал у всех.
— А ты сказала, что это он первый начинает.
— Потому что ты его пугал.
— Я пытался подружиться.
Вера Павловна улыбнулась.
— У тебя плохо получалось.
Павел Андреевич не встал с кресла. Она не бросилась к нему. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — два человека, которым слишком много лет не удавалось произнести нужные слова.
Потом он протянул руку. Вера подошла и взяла её.
— Я ждал тебя, — сказал он.
— Я тоже.
— Я не знал.
— Я теперь знаю.
Он хотел ещё что-то сказать, но не смог. Она села рядом, не отпуская его руки.
Я оставила их одних.
В коридоре пахло лекарствами и супом. За окном темнели сосны, и где-то на верхушке одной из них шумел ветер. Я вышла на крыльцо и вдохнула сырой воздух.
Телефон в кармане завибрировал.
Звонил отец.
Мы не разговаривали больше года. Последний наш спор начался с какой-то ерунды и закончился, как обычно, тем, что каждый припомнил другому всё старое. Потом мы оба сделали вид, что заняты.
Я смотрела на имя на экране, пока звонок не оборвался.
Через минуту он позвонил снова.
Я ответила.
— Привет, — сказала я.
В трубке послышался короткий вздох.
— Даша. Я не знал, в Сосновске ли ты ещё. Хотел спросить, когда собираешься возвращаться.
— Скоро. Ещё разбираю мамину квартиру.
— Хорошо. Я могу помочь, если нужно.
Я закрыла глаза. Передо мной стоял Павел Андреевич, его ладонь в руке дочери, и записка, которую сорок лет никто не читал.
— Помощь нужна, — сказала я. — Но не сегодня. Давай завтра поговорим. По-настоящему.
— Давай, — тихо ответил отец.
Когда я вернулась в музей за сумкой, Вера Павловна вышла меня проводить. На её пальто блестели капли дождя.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что.
— За то, что не оставили книгу на полке.
Я посмотрела на старый маяк за её спиной. В его верхнем окне горел тёплый свет. Маяк давно не показывал кораблям дорогу, но, кажется, нашёл для себя другую работу.
— Я просто не смогла пройти мимо записки.
Вера Павловна улыбнулась и закрыла за собой дверь.
Книга осталась у Павла Андреевича. Он попросил медсестру поставить её рядом с кроватью, а записку вложил на прежнее место, между страницами о течениях. Фотографию девочки с котом положил на тумбочку.
На следующий день я уехала из Сосновска, пообещав отцу вернуться через месяц.
А в первое воскресенье сентября Вера Павловна снова поднялась на старый маяк. Только теперь она не ждала там одна. Павел Андреевич приехать не смог, но позвонил ей утром, ещё до рассвета.
Они разговаривали почти два часа.
В разговоре не нашлось места для чудесного примирения, которое стирает все обиды. Нашлось место для другого: для неловких вопросов, старых упрёков, воспоминаний о коте, который крал бутерброды, и нескольких пауз, в которых никто не спешил класть трубку.
Иногда этого достаточно, чтобы начать обратный путь.
