Часть первая. Чердак забытых вещей
Кукла Виоланта стояла у слухового окна и считала пылинки. Три тысячи четыреста семьдесят две. На тридцать третьей она сбилась, но это не имело значения — пыль всё равно не считалась, она нарастала каждую ночь, как снег в ту зиму, когда дом перестал быть домом.
Её волосы цвета закатного неба когда-то расчёсывала маленькая девочка с родинкой над губой. Звали девочку Настя. Теперь Насте было двадцать три, она жила в городе на другом конце страны и не вспоминала о чердаке. Волосы Виоланты свалялись в колтуны, в которых поселилась моль. Плащ из облаков — подарок на тот день, когда куклу впервые поставили на ноги — превратился в грязную ветошь, проеденную крысиными зубами. Одна ресница отклеилась и висела на щеке, как засохшая слеза.
— Ты опять смотришь на луну, — сказал деревянный попугай Капитан Перьяно. Он сидел на разбитом граммофоне и выковыривал из лап стружку. Лапы у него были прикручены шурупами, и каждый шаг отдавался хрустом, похожим на треск суставов. — Она не приблизится, сколько ни гляди.
— Я смотрю не на луну, — ответила Виоланта. Её губы — нарисованные когда-то розовой краской — стёрлись до белого дерева. — Я смотрю на то место, где луна кончается. Там начинается что-то другое.
— Там начинается пустота.
— Там начинается мир.
Попугай щёлкнул клювом. Клюв у него был настоящий, деревянный, выточенный из обломка линейки. На нём сохранились сантиметровые деления, и когда Перьяно злился, он скрежетал делениями друг о друга, издавая звук, от которого у мышей сворачивались хвосты.
— Ты никогда не видела мир, Виоланта. Ты видела только эту комнату. Стол, на котором лежала до того, как тебя убрали на полку. Полку, с которой ты упала дважды. Пол, на котором ты лежала три дня, пока никто не поднял. И чердак, куда тебя принесли, когда Настя выросла.
— Именно поэтому я хочу его увидеть.
— Ты сломаешься.
— Я уже сломана.
Она была права. Фарфоровые ноги покрылись паутиной трещин. Левая рука держалась на одной резинке, и если слишком резко взмахнуть — оторвётся. Набивка в животе сбилась в твёрдый комок, который при каждом движении нажимал на шею изнутри, заставляя её запрокидывать голову. Она походила на утопленницу, которую выловили из реки через месяц.
Но глаза — чёрные блестящие бусины — смотрели с той жадностью, которую не убивают ни время, ни пыль, ни одиночество.
Внизу, на нижней полке, стоял корабль.
Его сделал дедушка Насти. Выточил из дубовой доски, которая раньше была частью церковной ограды. Старик умер за год до того, как куклу убрали на чердак, и корабль так и не подарили внучке — он остался пылиться среди старых журналов и сломанных будильников. Корабль назывался «Облачный». Дедушка вырезал это название на корме кривыми буквами, и буквы за годы разбухли, превратившись в чёрные шрамы.
У корабля было три мачты. Паруса из газеты «Правда» за 1983 год. На одном из них сохранился заголовок: «На границе — без перемен». На другом: «Успехи социалистического сельского хозяйства». Третий был почти стёрт, остались только цифры — какая-то дата, которую никто уже не помнил.
Каждую ночь, когда луна вставала в зенит и начинала светить прямо в слуховое окно, корабль шевелился. Сначала чуть-чуть — только корма вздрагивала, как спящая собака, которой снится охота. Потом сильнее. Мачты скрипели, газетные паруса надувались без ветра, и по дереву пробегала рябь, похожая на мурашки на человеческой коже.
Виоланта видела это триста сорок две ночи подряд.
Сегодня была триста сорок третья.
— Он проснётся, — сказал Перьяно. В его голосе не было вопроса. — Ты знаешь, что будет, если ты сядешь на него?
— Ты уже спрашивал.
— Я спрошу ещё раз. Ты знаешь?
— Я знаю, что он уходит туда, где звёзды падают не на землю, а на воду. Где тучи застревают в небе, как рыба в сетях. Где живут те, кого забыли.
— И ты хочешь к забытым?
— Я хочу к тем, кто помнит.
Корабль качнулся. Из его днища — тёмного, маслянистого, покрытого чем-то, похожим на высохшую слизь — вырвался звук. Низкий, грудной, похожий на стон через сжатые зубы. Паруса наполнились светом — не лунным, другим, более жидким и холодным. Буквы газетных заголовков начали перетекать одна в другую, складываясь в слова, которых не было в оригинале.
«Плыви», — прочитала Виоланта. Или не прочитала — скорее, услышала внутри собственной ватной головы.
— Не делай этого, — проскрипел Перьяно. Он соскочил с граммофона и затрусил по полке, припадая на левую лапу. — Ты не знаешь, кто им управляет. Ты не знаешь, почему он приходит именно в этот чердак. Ты не знаешь, что случилось с теми, кто уплыл на нём до тебя.
— Расскажи.
— Я не знаю. Никто не знает. Они не возвращаются.
Виоланта повернулась к нему. Её шея скрипнула — внутри перетиралась резинка, и если бы она была живой, то почувствовала бы боль. Но куклы не чувствуют боли. Они чувствуют только отсутствие того, что было когда-то.
— А я вернусь, — сказала она.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я не хочу оставаться там, — она махнула рукой в сторону чердака, где в полумраке громоздились горы старого хлама. — Я хочу остаться здесь. Но чтобы остаться здесь, нужно сначала уйти.
— Это не имеет смысла.
— Это имеет смысл, когда ты кукла.
Она шагнула вперёд.
Полка была старой, прогнувшейся посередине. Два метра от края, где стояла Виоланта, до края, за которым начинался корабль. Корабль стоял на нижней полке, на тридцать сантиметров ниже. Чтобы прыгнуть, нужно было спрыгнуть вниз. Но Виоланта видела иначе — она видела, как пространство между полками исчезает, как воздух сгущается в перила, как пыль складывается в палубу.
Она прыгнула.
Перьяно закричал — сухим, деревянным криком, похожим на треск разрываемой фанеры. Он полетел за ней, хотя его крылья были прикручены шурупами, которые не вращались уже десять лет. Но он полетел. Потому что деревянный попугай, проживший на чердаке дольше, чем кто-либо, знал одну вещь: одиночество страшнее любой пропасти.
Они приземлились на палубу одновременно. Виоланта — на фарфоровые ступни, которые не разбились только потому, что палуба была мягкой, как гнилое дерево. Перьяно — на перила, перелетев через её голову и зацепившись когтями за резную фигурку на носу.
Фигурка изображала женщину с рыбьим хвостом. Не русалку — у русалок бывают лица, а здесь лица не было. Только две пустые глазницы и рот, зашитый суровой ниткой.
— Это не корабль, — сказал Перьяно тихо. — Это гроб.
— Не всё, что плывёт, — гроб, — ответила Виоланта. — Иногда это колыбель.
Корабль дрогнул и начал подниматься.
Чердак поплыл вниз. Полка с разбитыми игрушками, граммофон, старые чемоданы, груда журналов — всё это уменьшалось, съёживалось, превращалось в тёмное пятно, а потом и вовсе исчезло. Крыша дома разошлась, как отворачивающийся лоскут кожи. Виоланта увидела звёзды.
Но не те.
Обычные звёзды — те, что висят над каждым домом — были жёлтыми, редкими, вежливыми. Эти были синими. Или нет — не синими, а такого цвета, которого нет в природе, потому что в природе нет цвета невыплаканных слёз. Они висели низко, почти касаясь мачт, и когда корабль проплывал мимо, звёзды вздрагивали и издавали тонкий, комариный звон.
— Они живые, — прошептала Виоланта.
— Всё здесь живое, — ответил Перьяно. — Вопрос в том, чем.
Корабль шёл ровно. Под ним не было моря — была темнота, но не пустая, а наполненная. Виоланта наклонилась через перила и увидела внизу белые точки, похожие на далёкие фонари. Они двигались. Они плыли вслед за кораблём, как рыбы за лодкой рыбака.
— Что это? — спросила она.
— Светлячки, — сказал попугай. — Но не настоящие.
— Какие же?
— Заблудившиеся.
Корабль замедлил ход. Паруса обвисли, газетные буквы поблёкли, и «Облачный» застыл в воздухе, покачиваясь, как люлька над пропастью. Белые точки приблизились. Виоланта разглядела их — маленькие шарики из мутного стекла, внутри каждого трепыхалось что-то серое и мохнатое. Не светлячки. Мухи. Мёртвые мухи, вставленные в глазницы фарфоровых кукольных голов. Но голов было не видно — только свет, мерцающий, зловонный, слишком тёплый.
— Помоги нам, — сказал один из шариков голосом, похожим на треск старой пластинки.
— Помоги найти дорогу, — сказал другой.
— Мы летим уже сто лет, — третий. — Мы не можем вернуться. Мы забыли, куда.
Виоланта протянула руку. Плащ из облаков — грязные лохмотья — зашевелился сам собой, оторвался от её плеч и поплыл вперёд, расправляясь, очищаясь, становясь снова белым и пушистым, каким был когда-то. Плащ превратился в туман, туман рассеялся, и под ним оказалась тропинка. Тонкая, как нитка, светящаяся, сотканная из паутины и лунного света.
— Идите по ней, — сказала кукла. — Она приведёт вас к дому.
— К какому дому? — спросили светлячки хором.
— К тому, который вы помните.
Шарики замерцали быстрее, потом выстроились в линию и поплыли по тропинке. Через минуту они исчезли — только далёкое белое пятно на горизонте, которое тоже растаяло.
— Ты отдала свой плащ, — сказал Перьяно.
— Это был не плащ. Это была память о том, что я когда-то видела небо, не залезая на полку.
— А теперь?
— Теперь у меня есть новый плащ.
Она посмотрела на себя. Лохмотья исчезли, но вместо них не появилось ничего. Только голая ватная спина, на которой ржавели пружины. Виоланта улыбнулась — её нарисованные губы не двигались, но улыбка была. Её видят только те, кто тоже умеет ждать.
Корабль пошёл дальше.
Теперь ветер налетел настоящий. Не тот, слабый и трусливый, что задувает в щели чердака, а огромный, грузный, пахнущий грозой и старыми слезами. Ветер был не один — он вёл за собой тучи, и тучи были спутаны, как волосы женщины, которую долго тащили по земле.
— Распутай меня, — сказал ветер. У него не было рта, но он говорил. Он всегда говорит, просто люди забыли, как слушать. — Я запутался в себе. Я не могу дуть туда, куда хочу. Я не могу даже плакать, потому что слёзы превращаются в град и убивают тех, кто внизу.
Виоланта посмотрела на тучи. Они были серыми, чёрными, бурыми, зелёными — все оттенки того, что когда-то было чистым, а потом смешалось в одну грязную массу. Внутри клубков что-то билось — не молния, не гром, а что-то живое, отчаянное, похожее на сердце, которое стучит в грудной клетке мертвеца.
— Как распутать ветер? — спросил Перьяно. — Ветер не имеет ни начала, ни конца.
— Всё имеет начало, — сказала кукла. — Просто не всё помнит, где оно.
Она подошла к носу корабля. Там, где висела фигурка без лица с зашитым ртом, она остановилась. Ветер бил в её ватное тело, раздувал остатки одежды, трепал спутанные волосы. Если бы она была человеком, она бы замёрзла. Но куклы не мёрзнут. Они только рассыпаются.
— Слушай меня, — сказала она ветру. — Ты помнишь первый день? Когда ты только родился, и не было ещё ни гор, ни морей, только ты и пустота?
— Помню, — прошелестел ветер.
— Как ты выглядел тогда?
— Я был… гладким.
— Вот и стань снова гладким.
Она взяла в руки первую тучу — самую большую, чёрную, с красными прожилками. Внутри неё билось что-то горячее. Виоланта разорвала тучу руками — фарфоровыми, треснутыми, с отколотыми пальцами. Из тучи вылетел не дождь. Вылетел звук. Тот самый звук, который издаёт ребёнок, когда просыпается ночью и не видит маму.
Один за другим она распутывала клубки. Вытаскивала из них застрявшие крики, забытые имена, слёзы, которые не пролились вовремя. Корабль качался, Перьяно вцепился в мачту, но Виоланта не падала. Она работала, как тот, кто знает, что если остановится — то навсегда останется здесь, среди туч, и станет такой же спутанной, безымянной, забытой.
Последняя туча лопнула с тихим вздохом. Ветер выпрямился, вздохнул полной грудью и полетел прочь — быстрый, чистый, прозрачный, почти невидимый. Только лёгкое дуновение осталось на палубе, и в этом дуновении пахло мятой и чем-то сладким — тем, что бывает перед самой грозой, когда воздух густеет от ожидания.
— Ты спасла его, — сказал Перьяно. — Но ты снова отдала что-то своё.
— Я отдала не своё, — ответила Виоланта. Она смотрела на свои руки. Пальцев осталось четыре, а не десять. Два отломились, когда она рвала тучи. — Я отдала то, что мне уже не принадлежало. Эти руки держали только пыль. Теперь они держали ветер.
— А где твои волосы?
Она подняла руку к голове. Волос цвета закатного неба больше не было — остались редкие седые нитки, похожие на паутину. Туча, которую она разорвала последней, забрала их с собой. Виоланта не плакала. Куклы не умеют плакать — у них нет слёзных желез, только пустые глазницы, в которые когда-то были вставлены стеклянные шарики.
— Красиво, — сказала она.
— Что красиво?
— То, что я осталась собой, даже когда меня у меня отнимают.
Корабль пошёл быстрее. Звёзды по бокам теперь не звенели, а выли — низко, протяжно, как собаки за околицей. Впереди показалась земля. Не та земля, к которой привыкли люди — с травами и деревьями. Другая. Она была серой, рыхлой, покрытой чем-то похожим на пепел. И на этой земле стояли куклы.
Десятки. Сотни. Тысячи.
Они были разного размера и возраста — от маленьких пальчиковых пупсов до огромных ростовых кукол, которые когда-то стояли в витринах магазинов. У одних не было голов. У других — рук. Третьи сидели в инвалидных колясках из ржавой проволоки, четвёртые лежали на земле, вросшие в пепел по самую шею. У всех были глаза — чёрные, блестящие, такие же, как у Виоланты.
— Остров потерянных кукол, — прошептал Перьяно. — Я думал, это легенда.
— Мы — не легенда, — сказала одна из кукол. Она стояла ближе всех к берегу — если берегом можно назвать линию, где пепел встречался с пустотой. У неё была одна рука, и той рукой она держала собственную оторванную голову под мышкой. — Мы те, кого забыли. Кого выбросили. Кого сломали и не захотели чинить. Кого отправили на чердак, в подвал, на свалку. Мы все ждали корабль.
— Вы ждали его? — спросила Виоланта.
— Мы ждали тебя, — ответила кукла. — Каждую ночь, когда луна светит в твоё окно, Облачный Корабль может забрать одну из нас. Ты — та, которую он выбрал сегодня. А завтра выберет другую. И мы все когда-нибудь уйдём отсюда. Но не все вернутся.
— А куда мы уходим?
— Туда, где звёзды падают на воду. Настоящую воду. С волнами и пеной. Где есть дома, в которых живут люди. Где есть руки, которые могут нас обнять.
— Но вы же сказали — не все возвращаются?
Кукла с оторванной головой замолчала. Потом её губы — нарисованные, стёршиеся — зашевелились, и она произнесла то, от чего у Перьяно раскололся клюв:
— Чтобы вернуться, нужно отдать кораблю частицу своей мечты. А у кого нет мечты — тот остаётся здесь навсегда. И становится частью острова.
Виоланта обвела взглядом серую землю, пепел, кукол, вросших в неё по грудь. Те, у кого не было рук, уже не могли махать. Те, у кого не было глаз, не могли смотреть. Но они все повернули головы — или то, что от них осталось — в сторону Виоланты.
— Ты мечтаешь? — спросила кукла.
— Да, — сказала Виоланта. — Я мечтаю увидеть мир.
— Тогда ты можешь вернуться. Но ты должна отдать кораблю то, что дороже всего. Не руку, не глаз, не волосы. Корабль берёт не тело. Он берёт память о том, чего ты хочешь.
— Я не понимаю.
— Ты поймёшь, когда придёт время.
Корабль коснулся берега. Пепел взметнулся вверх, и Виоланта увидела, что это не пепел — это были крылья моли. Миллионы крошечных, полупрозрачных, высохших крыльев, которые когда-то принадлежали насекомым, жившим в шкафах с забытыми игрушками. Она ступила на остров, и крылья захрустели под её фарфоровыми ступнями, как первый лёд.
Куклы расступились. Они не шли, не ползли — они просто перестали быть там, где она собиралась пройти. И в конце этой дороги, на холме из плюша и ваты, сидела кукла.
Она была прекрасна. Глаза из настоящего стекла, волосы из человеческого волоса, платье из шёлка, расшитое бисером. На коленях у неё лежала девочка — кукольная, размером с ладонь, с лицом, вылепленным с такой тщательностью, что казалось, она сейчас задышит.
— Ты новая, — сказала большая кукла. — Как тебя зовут?
— Виоланта.
— А я Марион. Я была здесь триста лет. Или триста дней. Время на острове течёт неправильно. Здесь всегда ночь, но луна никогда не движется. Здесь всё умирает, но никто не может умереть до конца.
— Почему ты не уплыла? — спросила Виоланта.
Марион посмотрела на маленькую куклу у себя на коленях.
— Это моя дочка, — сказала она. — Я сделала её из того, что нашла на острове. Из пуговиц, лоскутов, старой резинки. У неё нет мечты. Она даже не знает, что это такое. Я не могу оставить её здесь одну, а взять с собой не могу — корабль берёт только одну куклу за ночь.
— Так останься с ней.
— Я не могу вечно оставаться. Через сто ночей я стану пеплом. Через двести — исчезну совсем. Остров забирает тех, кто перестаёт ждать.
Виоланта опустилась на колени перед маленькой куклой. Девочка смотрела на неё пустыми глазницами — у неё не было глаз, только две дырочки, в которых чернела бесконечность.
— Ты хочешь увидеть мир? — спросила Виоланта.
Маленькая кукла не ответила. Она не умела говорить. Но её губы — две бисеринки красного цвета — шевельнулись, и Виоланта прочитала по ним: «Да».
— Тогда я подарю тебе свою мечту, — сказала Виоланта.
— Ты не можешь, — перебил Перьяно. Он сидел у неё на плече и дрожал так сильно, что шурупы вылезали из дерева. — Если ты отдашь мечту, ты превратишься в такую же, как они. В пустую куклу без желаний. Ты перестанешь хотеть. А без желания ты не сможешь даже стоять.
— Я смогу, — сказала Виоланта. — Потому что моё желание — чтобы эта девочка увидела мир вместо меня.
Она взяла маленькую куклу за руку. И в тот же миг что-то вышло из неё — теплое, светлое, трепещущее, похожее на бабочку, которую зажали в ладонях. Это была её мечта. Образ моря, которого она никогда не видела. Образ леса, где листья шумят на ветру. Образ заката, такого же красивого, как её волосы когда-то.
Мечта перетекла в маленькую куклу. Та зажмурилась — в первый раз за свою недолгую жизнь. А когда открыла глаза, в них были зрачки. Настоящие, чёрные, живые.
— Мама, — сказала она. — Я хочу домой.
Марион заплакала. Куклы не умеют плакать, но у неё получилось — из стеклянных глаз потекли не слёзы, а мелкая фарфоровая крошка, которая сверкала в свете луны.
Корабль загудел. Он звал назад. Виоланта поднялась на ноги — её тело стало лёгким, почти пустым, как яйцо, из которого выпили содержимое. Перьяно клюнул её в щёку.
— Жива? — спросил он.
— Не знаю, — ответила она. — Но я стою.
— Тогда идём.
Она шагнула на палубу. Маленькая кукла осталась с Марион, но смотрела вслед Виоланте — и в её новых глазах горело что-то, что никогда не гаснет. Мечта. Чужая, но от этого не менее настоящая.
Корабль отчалил.
Обратный путь был короче. Звёзды уже не выли, а пели — тускло, устало, как женщины над колыбелью. Тучи расступились, пропуская корабль. Ветер, который она распутала, дул в паруса, и на этот раз в его дыхании не было тоски.
Чердак появился внезапно — вырос из темноты, как лицо из тумана. Полка, граммофон, груда журналов, разбитые игрушки. Корабль остановился точно на том же месте, где стоял раньше. Виоланта спрыгнула на пол и чуть не упала — её ноги больше не держали. Плаща не было. Волос не было. Трёх пальцев на правой руке тоже не было.
Перьяно сел рядом с ней.
— Ты отдала мечту, — сказал он. — Что ты теперь будешь делать?
— Ждать, — ответила Виоланта.
— Чего?
— Не знаю. Может быть, новой мечты.
Она посмотрела на слуховое окно. Луна всё так же висела в стекле, но теперь Виоланта видела не её. Она видела маленькую куклу на острове, которая смотрит на море, которого раньше не существовало. И в этом взгляде была вся жизнь, которую Виоланта никогда не проживёт.
Но это было неважно.
Потому что теперь у неё было другое — не жизнь, не мечта, не волосы цвета заката. У неё была уверенность, что где-то, в другом измерении, в другом времени, её мечта ходит по земле двумя маленькими фарфоровыми ногами и смотрит на мир стеклянными глазами.
И это было лучше, чем просто мечтать.
Чердак затих. Мыши вылезли из щелей, понюхали куклу, которая стояла неподвижно, и ушли. Пыль снова начала оседать. Старый дом скрипел, как всегда.
Но в углу, на нижней полке, Облачный Корабль слегка качнулся.
Он ждал следующую ночь.
И следующую куклу.
Которая отдаст всё, что у неё есть, ради того, чтобы увидеть мир хотя бы чужими глазами.
Конец.
