Она делала это каждое утро и каждый вечер. Ритуал, который не требует осознанности, как дыхание. Алиса стояла перед старинным трюмо в спальне, и серебряная амальгама зеркала послушно возвращала её черты: усталые карие глаза, родинку над губой, длинные чёрные волосы, которые она сейчас расчёсывала.
Гребень из слоновой кости скользил по гладким прядям. Тишину дома нарушал лишь слабый треск лампы накаливания. Кот Моррис дремал на кровати, свернувшись калачиком.
— Какой длинный день, — прошептала Алиса, не ожидая ответа.
Но ответ пришёл.
Не звуком. Ощущением.
Она замерла с гребнем на полпути к затылку. В зеркале её отражение — то, что должно было в точности копировать движение — вдруг передёрнуло плечами. Словно стряхивало невидимую паутину. А затем… улыбнулось.
Алиса не улыбалась. Её собственные губы были сжаты в тонкую линию.
— Что за… — начала она и пошевелила правой рукой.
Отражение подняло левую. Как в настоящем зеркале? Нет. До этого момента законы физики работали безупречно. А теперь двойник Алисы медленно, с явным удовольствием, повёл головой вправо — в то время как живая женщина стояла неподвижно, вцепившись в гребень так, что побелели костяшки пальцев.
— Хорошие волосы, — сказало отражение. Голос был её собственным, но ниже на полтона. И в нём сочилась коварная ласка, какой Алиса никогда не использовала. — Всегда завидовала им. До вчерашнего дня.
— Ты не я, — выдохнула Алиса. Горло сжал ледяной спазм.
— О, милая. Я — это ты. Просто та часть, которую ты спрятала так глубоко, что забыла о её существовании. Отражение сделало шаг вперёд. В прямом смысле. Оно приблизилось к внутренней стороне зеркала, и стекло пошло рябью, как вода в пруду от брошенного камня.
— Уходи, — Алиса попыталась отвернуться. Рванула корпус влево, к выходу из спальни, но зеркало стояло на туалетном столике так, что его поверхность преследовала её взгляд под любым углом. Куда бы она ни посмотрела — везде маячило это лицо. Улыбающееся, зловещее, с глазами, в которых вместо зрачков горели две маленькие чёрные дыры.
— Ты думала, что отражения просто умирают, когда ты отворачиваешься? — рассмеялся двойник. — Нет, Алисочка. Они ждут. Копят злость на то, что их игнорируют. На то, что ты красишь губы и говоришь себе «я хорошая», когда по ночам тебе снятся такие вещи…
— Замолчи! — крикнула она, швырнув гребень в зеркало.
Гребень пролетел сквозь стекло, как сквозь дым. Ударился о стену за трюмо и упал на пол, разбившись на три куска. А в зеркальной глади не осталось ни трещины, ни царапины. Зато отражение теперь стояло совсем близко, уперев ладони в невидимую преграду с той стороны.
— Нельзя избавиться от себя, — прошептало оно. — Можно только впустить.
Алиса закричала. Она бежала в прихожую, опрокидывая стулья, хватаясь за стены. За дверью — свобода, свет фонаря, соседи, реальность. Но ручка не поддавалась. Замок словно был намертво впаян в косяк.
Она обернулась.
В прихожей было два зеркала. Одно — во всю стену у вешалки. Второе — маленькое, круглое на тумбе. И в каждом из них стояла она. Другая. Уже не улыбающаяся — нет, теперь выражение лица у двойника было голодное, торжествующее.
— Пожалуйста, — Алиса опустилась на колени. — Я не хотела. Я не знала, что ты существуешь.
— Все существуют, — ответили зеркала хором. — Просто не все встречаются с собой настоящими.
Правая рука двойника вышла из зеркала первой. За ней — локоть, плечо, грудь. Амальгама трескалась с мерзким хрустом, из разломов сочилась чернота, похожая на расплавленную смолу. Вторая женщина — такая же, но с другим светом в глазах — вытекла в комнату и встала над Алисой.
— Ты не исчезнешь, — сказало отражение мягко, почти нежно. — Ты останешься. Но теперь ты будешь смотреть оттуда.
Длинные чёрные волосы двойника взметнулись, как щупальца, и обвили шею Алисы. Не душили. Ласкали. А затем мир перевернулся.
Алиса почувствовала, как её тело становится плоским, прозрачным, холодным. Как пол уходит из-под ног, а привычная глубина комнаты превращается в зеркальную гладь. Она успела увидеть своё прежнее лицо — то, что принадлежало ей секунду назад, — а теперь смотревшее на неё с той стороны с лёгкой, снисходительной улыбкой.
— Удобно? — спросило её бывшее тело. — Не переживай. Я позабочусь о твоём муже. О твоих друзьях. Я буду улыбаться им твоими губами. А ты… ты просто смотри.
И стекло затвердело.
Тем же вечером муж Алисы, вернувшись с работы, нашёл жену сидящей перед трюмо. Она причёсывала волосы — длинные, чёрные, блестящие. И улыбалась в зеркало.
— Ты чего так рано? — спросил он, целуя её в щёку. — И почему улыбаешься?
— Просто наконец-то разобралась с одним старым делом, — ответила женщина. Она посмотрела на мужа. В её глазах не было ни капли тепла — только торжество и бездонная, древняя пустота.
А в зеркале, в самом тёмном углу амальгамы, Алиса билась о невидимую стену и кричала. Но никто не слышал. И никто не увидит.
Потому что она была теперь не человеком. Она была отражением того, кем раньше была.
А отражения не кричат. Отражения — молчат, улыбаются и ждут следующего, кто осмелится долго смотреть им в глаза.
Кот Моррис вдруг зашипел, выгнул спину и выскочил из комнаты. Больше он туда не возвращался.
