Читать книгу онлайн «В аду осени 1993 года» Криминальный ужас
Вступление
Вы только что откроете эту книгу, и вас встретит морозный выдох осени девяносто третьего. Вы погрузитесь в мир, где человеческая жизнь стоит дешевле пачки сигарет, а закон пишется на стволе «калашникова». Эта история заставит ваше сердце биться быстрее, заставит вздрагивать от каждого шороха за спиной и бояться темноты за окном. Вы испытаете липкий, животный ужас, когда поймете, что самые страшные монстры не живут в подкроватном пространстве — они спокойно курят в подъезде. И чем дальше, тем более реальные и циничные события развернутся перед вами, держа в стальном напряжении, подогревая жгучий интерес и оставляя мучительную загадку, которую можно будет разгадать, только перевернув последнюю страницу.
Основание на реальных событиях
Эта книга — не выдумка праздного ума. В её основе лежат показания выживших свидетелей и рассекреченные материалы архивного дела № 47-э, которое долгие годы пылилось в запасниках областной прокуратуры. Автор провел десять месяцев в поселке Кутим (Пермский край), лично беседуя с теми, кто чудом остался в живых после той кровавой осени 1993 года.
Трагедия развернулась в период с 15 октября по 15 ноября 1993 года. Вот имена лишь некоторых реальных людей, чьи судьбы переплелись в этом аду:
- Сергей Верещагин, бывший оперуполномоченный, чей цинизм стал его единственной броней;
- Зоя Мальцева, почтальон, знавшая все тайны поселка;
- Пётр «Кутуз» Кутузов, лидер сбежавших уголовников, чей портрет до сих пор висит в кабинете следователя по особо важным делам Романа Белозерова.
История, которую вы держите в руках, была настолько чудовищной, что в 94-м году местное начальство приказало засекретить факты, дабы не сеять панику. Но правда, как кровь на снегу, проступает сквозь время. И сейчас вы узнаете её.
Глава 1. Тюрьма ухнула
Поселок Кутим. 15 октября 1993 года. 22:15.
Осенняя ночь опустилась на поселок как крышка гроба. В 22:15 диспетчер местного УВД, еще ничего не подозревающая девица лет двадцати по имени Света, грызла семечки и перелистывала журнал «Лиза». В эфире было тихо. Слишком тихо.
В 45 километрах от поселка, в колонии строгого режима ИТК-17/4, в это время происходило то, что старожилы назовут позже «Черным дождем». Конвой повел пятерых особо опасных на разгрузку леса. Это был стандартный наряд. Но никто не учел главного: подпитка с зоны «общаком» шла полным ходом, и ножовка по металлу была передана в хлебной мякоти еще три дня назад.
Их было пятеро. Рецидивисты до мозга костей, у каждого за плечами было минимум по две ходки.
1. Петр «Кутуз» Кутузов. 38 лет. Вор в законе, поддерживающий «старые понятия». Рост 180, вес под сотню. Ударом кулака ломал свиные ребра. Отсидел 17 лет за два убийства и разбой. Именно он держал смотрящих за зоной по мобиле (которую пронес адвокат).
2. Степан «Стилет» Коваль. 31 год. Маньяк-домосед, как его называли на зоне. Он не насиловал женщин — он «коллекционировал» их страхи. Сидел за серию нападений на квартиры в Екатеринбурге. Любил холодное оружие.
3. Геннадий «Гена-Бочка» Бочкарев. 45 лет. Медвежьей силы мужик, бывший шофер, севший за тройное убийство в пьяной драке. Механизм разрушения в его сознании уже не включал тормозов.
4. Аркадий Шилько. 29 лет. Молодой, но крайне жестокий. Бежал с зоны строгого режима из-под Ачинска за два года до этого, пойман и посажен снова. Считал Кутуза за отца.
5. Неизвестный. Имя в деле № 47-э так и не установили. В протоколах проходит как «Коробка». Немой (или притворяющийся немым). Именно он ударил первым.
Сцена была кровавой, как рубка мяса. Старший конвоя, лейтенант Ведерников, пошел курить за угол бревенчатого сарая. Этого момента ждали двое суток. Стилет подошел к сержанту Мельнику, попросившемуся «по малой». Вместо того чтобы отойти к кустам, Коваль резко развернулся. Лезвие, заточенное до бритвенной остроты, вошло сержанту под нижнюю челюсть. Удар был ювелирным. Мельник даже не пикнул, только хрипло выдохнул, хватаясь за горло, откуда фонтаном хлынула теплая, густая кровь, мгновенно чернеющая на холодном воздухе.
В ту же секунду Бочкарев взял на «слабо» второго конвойного. Молодой парень, контрактник Широков, опешил, увидев выпавший из ножен штык-нож. Он попытался взять оружие наизготовку, но Гена-Бочка просто навалился на него всей тушей. Хруст костей под сотней килограммов живого веса был слышен даже лейтенанту Ведерникову, который, добежав до угла сарая, встретился глазами с Кутузом. Кутуз улыбался. В его руке был «ТТ», выдернутый у убитого сержанта. «Прощай, лейтенант», — сказал Кутуз и дважды нажал на спуск.
Через пять минут пять фигур растворились в осеннем лесу. Одна из них волочила за собой мешок с двумя автоматами АК-74, пятью магазинами патронов и связкой толовых шашек. Поселок Кутим замер в неведении. Там еще горел свет в окнах, там женщины ставили чайник, а старики слушали «Маяк». Они не знали, что смерть уже вышла на охоту. Они не знали, что до первого трупа на центральной улице осталось меньше двух часов.
Глава 2. Привычка выживать
Поселок Кутим. 16 октября 1993 года. 01:30.
Сергей Верещагин не спал. Это была его старая привычка со времен Чечни — спать урывками, по два часа, всегда лицом к двери.
Верещагин был местной легендой и посмешищем одновременно. В 1988 году он был подающим надежды опером в Перми, раскрыл дело о серийных грабежах на железной дороге. Но система перемолола его. Служебная проверка, ложный донос конкурентов, а потом и пьянство затянуло. В 1991-м его попросили «на выход». Теперь, в 93-м, он работал сторожем на лесопилке за шесть тысяч рублей, которые обесценивались каждый час. Бутылка водки стоила уже тысячу.
Его квартира в двухэтажном брусчатом доме на улице Лесной была убежищем. Воняло кислой капустой, старыми портянками и порохом. Да, порохом. В тайнике под половицей у Верещагина хранился настоящий арсенал: трофейный «Вальтер», полсотни патронов к нему и, главное, самодельный обрез десятого калибра. «Подарок от грузчиков с пилорамы», — хмыкал он про себя.
В час ночи его разбудил не звук, а отсутствие звука. Собаки в поселке замолчали. Это был верный признак. Когда лают — это жизнь. Когда молчат — смерть рядом.
Он подошел к окну, раздвинул грязную тюль. Улица Лесная упиралась прямо в трассу, ведущую к зоне за 45 километров. В конце улицы горел одинокий фонарь. Под фонарем стоял «уазик» участкового. Точнее, то, что от него осталось. Стекла выбиты, дверца открыта. А рядом… рядом на снегу, который накрапывал с неба, лежало тело. Верещагин прищурился. Участковый Зайцев был жирный, в телогрейке. Этот же был худой, в простом ватнике.
«Не наши, — выдохнул Верещагин, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Приехали».
В этот момент дверь в подъезд внизу громыхнула. Кто-то вошел. Не открыл — выбил. Верещагин машинально пригнулся, отползая от окна. Сердце билось где-то в горле, но руки уже тянулись к половице. Доставал «Вальтер» привычно, как любовницу. Спустя секунду в дверь его квартиры постучали.
Три удара. Короткие. Сильные.
— Открывай, мент, — голос был низкий, грудной. — Не бойся. Свои.
Сергей не дурак. Свои так не стучат. Он замер. Тишина в коридоре стала ватной.
— Слышь, Верещагин, я знаю, ты дома. Мне нужен человек, который знает дороги. А ты знаешь. Или я вышибу дверь, и мы поговорим по-другому.
Верещагин взвел курок. Звук в тишине прозвучал как выстрел. За дверью хмыкнули.
— Умный, — сказал голос. — Но ненадолго. Мы здесь главные. — И шаги начали удаляться.
Сергей подождал минуту, потом вторую. Подошел к двери, посмотрел в глазок. Никого. Но внизу, на улице, он заметил тень. Кто-то стоял у угла дома, курил. Сигарета горела алым глазом в темноте.
Верещагин понял: обратной дороги нет. Поселок захвачен. А он — бывший опер, который ненавидит ментов и боится бандитов, — остался один на один с теми, кого сам когда-то сажал.
Он отошел от двери, посмотрел на портрет матери на стене, перекрестился и начал собирать вещи. Одну сумку: патроны, консервы, аптечка. Обрез — в рюкзак. «Вальтер» — за пояс.
«Ну что, Кутуз, — прошептал он, — поиграем в прятки?»
Глава 3. Кровавый сбор
Поселок Кутим. 16 октября 1993 года. 04:00.
Кутуз не любил хаос. Хаос — это когда шпана балуется. «Беспредел» — это когда нет правил. Но Кутуз сам устанавливал правила. Собрав своих в здании заброшенного детского сада на окраине, он разложил на столе план поселка, добытый у убитого участкового.
В комнате, пропахшей мочой и сыростью, горела одна керосиновая лампа. Тени плясали по стенам. Кроме пятерых беглых, здесь было еще трое местных отморозков, которые по первому свисту прибежали на запах наживы. Один из них — Коля «Баян» Баяндин — мелкий фарцовщик, мечтающий стать «авторитетом». Второй — Витя «Рыжий» Сорокин, наркоман со стажем, которому было плевать на всё, кроме дозы. Третий — Леонид Маркелов, бывший спортсмен, а ныне опустившийся алкоголик, готовый за пол-литра на всё.
— Слушай сюда, черти, — начал Кутуз. Его голос был спокойным, даже ласковым, но от этого становилось еще страшнее. — Сидим тихо два дня. Потом уходим через лес к тракту. Но перед уходом мы должны сделать «привет» ментам, чтобы они не лезли за нами по горячим следам.
Он ткнул пальцем в карту. Это был склад ГСМ на въезде в поселок.
— Тут шашек три. Взлетит к чертям собачьим. Пока они тушат — мы уходим.
— А шухер? — спросил Баян, дрожа с похмелья.
— Шухер, — усмехнулся Стилет, вращая в пальцах заточку, — это когда свидетели остаются. Свидетелей не будет.
Кутуз поднял голову.
— В поселке шестьсот человек. Может, семьсот. Бабки, дети, пенсы. Никто не выйдет. А кто выйдет — ляжет. — Он посмотрел на Шилько. — Аркадий, ты побегаешь. Верещагина найти. У него стволы. Он с нами работать не хочет — значит, он труп. Найти и убрать.
Аркадий кивнул. Его глаза горели лихорадочным блеском.
04:30.
Первой жертвой «прогулки» Шилько стала семья Ковалевых. Трехэтажный барачный дом на Партизанской, 7. Шилько зашел не за добычей — за развлечением. Он выбрал квартиру на втором этаже, где свет горел дольше всех. Там жила молодая семья: Светлана Ковалева, 27 лет, школьная учительница, ее муж Алексей, шофер, и их дочь Катя, 5 лет.
Шилько постучал. Формально. Вежливо.
— Откройте, милиция.
Леша подошел к двери, посмотрел в глазок. Никто не стучит в пять утра добровольно. Он открыл, надеясь на участкового. Вместо этого в коридор влетел жилистый зверь в черном бушлате.
Алексей был мужик крепкий, успел два удара нанести. Но Шилько дрался грязно. Он не бил — он ломал. Удар коленом в пах, потом локтем в висок. Леша рухнул. Светлана выбежала из спальни с криком. Шилько схватил ее за волосы, заставил встать на колени.
— Где деньги? Где золото?
Денег не было. При социализме их не было. Золота — только обручальное кольцо.
Разочарование Аркадия было страшным. Он оставил Лешу живым — но без языка. Тот, кто поймет ужас этой фразы, поймет всё.
С маленькой Катей он поступил иначе. Свидетельствовать она не будет — так решил Кутуз. Шилько выполнил приказ быстро и, как ему казалось, милосердно. Подушка. Минута. Тишина.
Когда он вышел из квартиры, руки его дрожали не от страха — от восторга. «Вот она, настоящая жизнь», — подумал он.
В поселке Кутим кто-то закричал. Кто-то вызвал милицию по единственному работающему телефону на почте. Но в 300 километрах в Перми только разводили руками: «Ждите. Снегопад. Утром вертолет не взлетит».
Утро обещало быть долгим.
Глава 4. Снег идёт по костям
Поселок Кутим. 16 октября 1993 года. 08:00 – 18:00.
К восьми утра поселок превратился в концлагерь без колючей проволоки. Но колючка оказалась не нужна, когда вокруг тайга и минус двадцать.
Кутуз распределил сектора. «Рыжий» Сорокин и Баян держали центр. Маркелов — школу, где забаррикадировались несколько учителей с детьми. Сам Кутуз с Бочкой и Стилетом обходили дома, собирая «дань». Данью было всё: еда, водка, теплые вещи, бензин.
Верещагин к этому времени уже ушел в лес. Он забрался в старую охотничью избушку в пяти километрах от поселка. Но он не прятался. Он наблюдал. С биноклем в руках он видел окраину. Видел дым. Видел тела. Тела он считал.
К полудню их было девять. К вечеру — шестнадцать.
Особо запомнилась история со старшим диспетчером эвакуатора, Марией Ивановной Грех. Ей было 63 года. Она была инвалидом второй группы. Когда к ней вломился Маркелов, она не испугалась — она рассмеялась ему в лицо. «Совести у тебя нет, Лёня. Ты же моего сына в школе тренировал», — сказала она. Маркелов, пьяный в стельку, замялся. Тогда в дверь вошел Стилет. Степан Коваль не терпел слабости. Он посмотрел на Маркелова как на нашкодившего щенка. А потом подошел к Марии Ивановне. Он не стал ее убивать. Он стал с ней разговаривать ласково, по-отечески. Спрашивал про сына, про здоровье. Гладил по голове. Она поверила. Успокоилась. Попросила пить.
И когда она протянула руку за кружкой, Стилет одним движением свернул ей шею. Как курице.
— Запомни, Лёня, — сказал он Маркелову, вытирая руки о занавеску, — жалость — это смерть в нашем деле.
Верещагин из леса видел через оптику, как из дома Грех вынесли два трупа. Он выругался. Его рука потянулась к обрезу. Нет. Рано. Не сейчас.
Но момент наступил быстрее, чем он думал.
Около четырех часов дня до него дошёл шорох. Из леса, прямо к избушке, выходил человек. Нет, не человек. Подросток лет пятнадцати. Грязный, в одной куртке нараспашку, без шапки. Это был Илья Шубин, сын местного плотника. Он бежал из поселка, когда начали стрелять. Бежал напрямик, через лес, петляя как заяц.
За ним гнались. Следом, ломая кусты, как танк, прел Гена-Бочка. В руках у него был топор — обычный плотницкий топор, взятый с веранды первой попавшейся жертвы.
— Пацана не тронь! — оруженный голос прозвучал со стороны избушки.
Бочка удивился. Он поднял голову и увидел Верещагина, который стоял на крыльце с обрезом в руках.
— Верещагин, вали отсюда, пока цел, — пробасил Гена. — Пацан — мой.
— Ты слышал, что я сказал? — Сергей был спокоен. Таким его сделала война. Раз, два — и отключаешь страх.
Бочка сделал шаг. Это была глупость или бравада. Он слишком привык, что его боятся. Он забыл, что бывший опер — это не гражданский с перепуганными глазами.
Верещагин выстрелил. Обрез десятого калибра в упор с пятнадцати метров — это не пистолет. Дробь разорвала Бочке грудину. Огромное тело качнулось, выронило топор. Изо рта полилась кровь. «Ну и… хреново…» — прохрипел Гена и рухнул лицом в снег.
Илья Шубин, трясясь, подбежал к Верещагину.
— Дядя Сережа, они всех там… Батяню… Батяню убили…
— Молчи, — сказал Верещагин, заряжая обрез второй гильзой. — Успеешь наговориться. А сейчас бежим. И не оглядывайся, пацан. Они услышали выстрел.
Он был прав. Кутуз услышал. И теперь охота началась по-настоящему.
Глава 5. Охота на волка
Поселок Кутим и лес. 17-18 октября 1993 года.
Выстрел обреза стал спусковым крючком для конца «режима Кутуза». В Перми, наконец, подняли вертолет. Группа захвата из СОБРа вылетела в 6 утра 17 октября. Но до Кутима было лететь два часа, а Бочка был убит.
Кутуз пришел в ярость. Он избил до полусмерти Баяна, который не поставил дозорного на лесной тропе. Затем собрал «вече» в детском саду.
— Верещагин теперь главная цель. Живым не брать. Стилет, Шилько — вы идете. Идете по следу. Маркелов — с вами. Рыжий остается со мной.
Стилет и Шилько были профессионалами. В отличие от Бочки-танка, они двигались тихо. Но Верещагин был хитрее. Он не пошел в глубь леса, как ждали преследователи. Он ушел в болото. Там, где весной тонули трактора, зимой можно пройти по насту, зная тропы.
Илья Шубин, несмотря на ужас, знал эти тропы. Отец брал его на охоту. Они уходили на Зыбучий мох — гиблое место, где под снегом жидкая грязь.
Стилет наткнулся на след в 9 утра. Маркелов шел последним, держал автомат Калашникова, отобранный у убитого лейтенанта. Коваль шел первым. Он был как нож: острый, холодный, смертоносный.
Они вышли к кромке болота. Холодный туман стелился по земле.
— Они там, — прошептал Шилько.
— Я знаю, — ответил Стилет. — Верещагин! — крикнул он в туман. — Выходи! Мы отпустим пацана! Ты же умный человек, зачем тебе умирать за какого-то школьника?
Тишина.
Маркелов напряженно крутил головой. Вдруг слева от него хрустнула ветка. Он развернул автомат туда, но было поздно. Из-за толстой сосны выскочил Верещагин. Он не стрелял из обреза — было слишком далеко. Он бросил снежок. Обычный снежок. Маркелов дернулся, спусковой крючок нажался сам собой. Очередь ушла в небо.
— Дубина! — заорал Шилько.
Но это и был план. На шум должен был прийти Кутуз. А без Кутуза эти двое были просто убийцами.
Верещагин забежал за другую сосну и выстрелил из «Вальтера». Пуля просвистела в сантиметре от виска Шилько. Тот, не привыкший к реальному бою, ломанулся в укрытие. Стилет остался один под огнем.
Стилет двигался зигзагами. Это была красивая, хищная повадка. Он почти достал Верещагина, когда под ногами у него хрустнул лед. Болото. Он успел закричать. Верещагин не промахнулся. Пуля из обреза вошла в бедро. Стилет упал на колено, но всё еще пытался ползти, оставляя за собой кровавый след по снегу.
— Ты… ты не посмеешь… — прохрипел Коваль, поднимая заточку.
Верещагин подошел вплотную. Посмотрел в эти безумные, требующие пощады глаза.
— Тебе стыдно должно быть, — сказал Сергей хладнокровно. — Ты же хотел жить вечно.
Выстрел в голову прозвучал глухо.
Маркелов и Шилько бежали. Они бежали не к Кутузу, они бежали прочь, в лес, без оглядки. Их нашли через два дня в 30 километрах, замерзших насмерть. Страх загнал их в гиблое место, где даже беглые уголовники не выжили.
В это же утро вертолет СОБРа сел на площади перед администрацией. В поселке Кутим было конфисковано 22 трупа. Кутуза не нашли. Он ушел. Растворился в тайге, прихватив мешок с деньгами и документами.
Эпилог. Скрежет половиц
Пермь, декабрь 1993 года. Квартира Верещагина.
Вы закроете книгу, но эта история не закроется вместе с ней.
То, что вы прочли, заставит вас вздрагивать от каждого ночного звонка в дверь. Вы начнете бояться собственной прихожей, где темно, и вам начнет казаться, что в углу, за вешалкой, стоит он — Кутуз. Вы будете оглядываться, когда выходите из подъезда, проверять, не идет ли кто следом. Тишина станет вашим врагом, потому что в тишине слышно, как стучит ваше собственное сердце, готовое выпрыгнуть из груди.
Представьте: вы лежите в кровати, одеяло натянуто до подбородка. Темнота сгущается. Слышите? Скрип. Это скрипят половицы в коридоре. Шаги. Тяжелые, уверенные. Кто-то идет к вам. Замираете. Холод липкими пальцами сжимает горло. Дверная ручка медленно, с мерзким металлическим скрежетом, поворачивается. Вот-вот откроется. Вы хотите крикнуть, но голос пропал. Это не сон. Это кошмар наяву.
Читатель, если вы сейчас оглянулись — значит, Сергей Верещагин жив. А Кутуз всё еще ищет.
Конец.
