Пролог

«Красный ген» Книга онлайн. Вы держите в руках не книгу. Это дневник, пропитанный потом и кровью, который заставит ваше сердце биться так, словно за вами гонятся в кромешной тьме. Приготовьтесь вздрагивать от каждого шороха в собственной квартире. Вы будете бояться смотреть в зеркало и оборачиваться в пустой комнате. Эта история проникнет под вашу кожу, свернется там личинкой и будет ждать. То, что вы сейчас прочтете — реальная хроника безумия, зафиксированная в медицинских архивах и полицейских сводках. Вас ждут не просто пугающие события — вас ждет встреча с тем, что живет внутри каждого, но просыпается лишь в самых страшных из нас. После прочтения вы начнете слышать голоса там, где их быть не может.

Вступление. Основано на реальных событиях

Осенью 1989 года в поселке Медвежьегорск (тогда — Карельская АССР, СССР) в обычной панельной пятиэтажке по адресу улица Лесная, дом 7, произошла серия убийств, которая десятилетиями засекречивалась в архивах КГБ. Григорий и Елена Ветровы, молодая пара с двумя детьми — пятилетним Артемом и трехлетней Ксенией — считались образцовой семьей. Соседи вспоминали их редкие ссоры и тихий, почти больничный уют в квартире. Однако в ночь с 14 на 15 октября после задержания Григория Ветрова на железнодорожной станции за хулиганство, сотрудники милиции пришли по месту жительства для обыска. То, что они нашли в спальне — папка с надписью «Красный ген» и видеокассеты, снятые любительской камерой «Электроника» — заставило следователя майора Владимира Сахно пройти курс реабилитации у психиатра. В основе сюжета лежат реальные протоколы допросов, где фигурирует понятие «наследственная предрасположенность к немотивированной жестокости». Имена изменены, но факт остается фактом: иногда зло передается по наследству, как цвет глаз или группа крови. И остановить его нельзя — можно только наблюдать.

Глава первая. Мясная колыбельная

В промозглый четверг 12 октября 1989 года Елена Ветрова проснулась в три часа ночи от того, что ее муж Григорий не лежал рядом. Она помнила это странное ощущение — не пустоту постели, а именно отсутствие тяжести, которая там всегда была. Григорий весил под центнер, и матрас с его стороны всегда прогибался ложбиной. Теперь ложбина выпрямилась, и пружины мерзко скрипнули, когда Елена провела по ним ладонью.

— Гриш? — позвала она шепотом. Дети спали в соседней комнате. Трехлетняя Ксюша иногда просыпалась и плакала, и Елена не хотела ее будить.

Никто не ответил. Зато она услышала звук из кухни. Не шаги. Не лязг посуды. Это было мокрое, чавкающее движение, будто кто-то перебирал влажные тряпки. Елена накинула халат — старый, ситцевый с выцветшими цветами — и босиком пошла на звук. Ламинат был ледяным, но это был не тот холод, что снаружи. Это был внутренний холод, поднимавшийся от самого основания дома, от бетонных плит, в которые когда-то при строительстве замуровали кошку. Рабочие говорили, что кошка заживо застыла в растворе и теперь ее дух бродит по стоякам, высасывая тепло.

Кухня была залита лунным светом. Луна в тот день стояла не желтая и не белая — багровая, как свежая рана на небе. Григорий сидел на корточках перед открытым холодильником. «Зима» выпуска 1983 года, старый агрегат, который вечно рычал и отключался на час каждую ночь. Сейчас он молчал. Григорий держал в руках килограммовый кусок свиной печени, купленный на рынке три дня назад. Елена собиралась сделать из нее паштет. Но Григорий не готовил. Он вгрызался в сырую печень напрямую, отрывая куски зубами и проглатывая почти не жуя. Кровь текла по его подбородку на грязную майку с надписью «Олимпиада-80».

— Гриша, что ты делаешь? — Елена почувствовала, как к горлу подкатила тошнота, но не от крови — она была медсестрой в районной поликлинике, крови не боялась. Ее тошнило от того, как он жрал. С каким-то отчаянным, звериным аппетитом. Его глаза были открыты, но взгляд ушел внутрь, как у эпилептика перед припадком.

Григорий не ответил. Он доел последний кусок, облизал пальцы, на которых запеклись бурые разводы, и только тогда медленно повернул голову. Его челюсть двигалась неестественно — не вверх-вниз, а из стороны в сторону, как у жвачного животного. Потом он улыбнулся. Улыбка была широкая и пустая. Елена заметила, что у него между зубами застряли маленькие розовые волокна.

— Еда была несвежая, — сказал он обычным голосом. — Я убрал, не переживай.

Он встал, выключил холодильник, тщательно вытер рот полотенцем и пошел в спальню, как ни в чем не бывало. Через пять минут он уже храпел. Елена стояла на кухне до шести утра. Она не могла пошевелиться. Что-то внутри нее — древний, материнский инстинкт — кричало, что нужно хватать детей и бежать. Но разум шептал: это просто усталость. У Гриши тяжелая работа на пилораме. Он недосыпает. У него стресс.

Она ошиблась.

На следующий день — пятница, тринадцатое — Григорий пришел с работы раньше обычного. В четыре часа дня Елена услышала, как хлопнула входная дверь, но шагов не последовало. Она выглянула из кухни в коридор. Григорий стоял в прихожей, не разуваясь, в грязных кирзовых сапогах. Он держал в руке свой рабочий инструмент — топор для разделки кругляка. Лезвие блестело. Не от стали — от свежей крови. Оперение рябчика, что ли? Елена пригляделась. На топоре были перья. Мелкие, серые, с красными крапинками.

— Гриш, ты кого-то зарубил? — спросила она с нервной усмешкой.

— Собаку, — ответил он. — Бродячую. В овраге за пилорамой.

Он прошел мимо нее на кухню, открыл раковину и начал мыть топор. Елена смотрела, как вода окрашивается в розовый. Она знала, что он врет. Просто знала. Запах от сапог был не собачий. Это был специфический, сладковато-тошнотный запах, который она нюхала в морге во время учебы. Запах человеческой крови, смешанной с содержимым кишечника.

В семь вечера пришли соседи снизу — супруги Мухины. Антонина Мухина, пожилая женщина с родинкой на щеке, сказала, что их сын Димка, семиклассник, не вернулся из школы. Он ушел в первом часу и пропал. Милицию пока не вызывали — думали, что заигрался у друзей. Но время уже позднее.

Григорий сидел в кресле и смотрел телевизор. Передавали «Время». Голос диктора звучал ровно и безэмоционально, как всегда. Григорий улыбался. Не фильму, не новостям. Он улыбался стене. Луч прожектора с экрана выхватывал его лицо, и Елене показалось, что у него на лбу проступила тонкая красная линия, от корней волос до переносицы. Как шрам. Которого утром не было.

— Григорий Петрович, не видели нашего мальчика? — спросила Антонина.

Григорий медленно повернулся к ней. Его зрачки расширились, закрыв почти всю радужку. Он смотрел на женщину так, будто видел не человека, а кусок мяса, который нужно разрубить на части.

— Нет, — сказал он. — Не видел.

Димку Мухина нашли через три дня. В овраге за пилорамой. Того, что от него осталось. Следователь Сахно потом скажет Елене только одну фразу: «Кости были обглоданы. Как куриные».

Но тогда, в пятницу вечером, Елена еще не знала этого. Она уложила детей спать, выключила свет и села на кухне пить валерьянку. В два часа ночи она услышала, как Григорий поднялся с кровати. Он прошел в комнату к детям. Тишина длилась минуту. Потом Елена услышала странный звук — ритмичный, влажный, сочный. Он походил на то, как мясник отбивает вырезку. Чавк. Чавк. Чавк.

Она помчалась туда. Дверь в детскую была приоткрыта. Лунный свет заливал комнату. Григорий стоял над кроваткой Ксюши. Его руки были пусты. Голова девочки повернута под неестественным углом, будто он просто взял и повернул, как крышку от банки. Ксюша не дышала. Ее лицо было спокойным. А на подушке — маленькая лужица прозрачной, почти без крови, жидкости из уха.

Григорий обернулся. На его лице не было злобы. Не было раскаяния. Не было ничего. Абсолютная пустота, как в выключенном телевизоре. Только эта красная линия на лбу стала ярче. Теперь она напоминала вену, налитую кровью.

— Она плакала, — сказал Григорий. — Я укачал ее.

И он улыбнулся той же пустой улыбкой.

Елена закричала. Она кричала так, что услышали соседи сверху. Но когда они вызвали милицию и наряд прибыл через двадцать минут, Григорий уже сидел на кровати, обняв живой труп дочери, и раскачивался вперед-назад, напевая детскую колыбельную про серенького волчка, который укусит за бочок. Его руки были в чем-то липком, темном. Он даже не заметил, как вошли оперативники.

Следователь Сахно позже рассказывал коллегам: «Я видел много трупов. Но я никогда не видел, чтобы убийца улыбался спящему ребенку в объятиях. Он не понимал, что сделал. Или понимал — и ему это чертовски нравилось».

В ходе обыска на кухне нашли холодильник, набитый сырым мясом. Но это было не свиное и не говяжье. Экспертиза определила — человеческое. Часть Дмитрия Мухина, которого искали всем поселком. А в углу, в полиэтиленовом пакете, лежала отрезанная коса. Женская, русая, с бантом. Ленточка была красная.

Глава вторая. Плацентарный кашель

Следующие три дня Елена провела в состоянии, которое врачи называют «острое диссоциативное расстройство» — а народ называет просто «отключкой». Она не помнила, как ее вывели из квартиры. Не помнила, как забирали Артема (пятилетнего сына, который спал в соседней кроватке и, по счастью, ничего не слышал). Она очнулась 16 октября в комнате для свидетелей в Медвежьегорском РОВД. На стене висел портрет Дзержинского. За окном кричали вороны, деля добычу на помойке.

В дверь вошел майор Сахно. Владимир Сахно было мужчиной лет сорока, с глубокими морщинами на лбу и въедливым взглядом. Он прослужил в уголовном розыске семнадцать лет и думал, что его уже ничем не удивить. Но то, что он нашел в квартире Ветровых, заставило его впервые в жизни перекреститься перед сном.

— Елена Павловна, — сказал он мягко, присаживаясь напротив. — Скажите, ваш муж когда-нибудь проходил психиатрическое обследование?

Она замотала головой. Сахно вздохнул и положил на стол папку. Старая, потертая, с надписью химическим карандашом: «Красный ген».

— Это нашли под половицей в спальне, — сказал он. — Там, где стояла кровать. Там были… записи. И фотографии.

Он открыл папку. Елена увидела черно-белые снимки, сделанные дешевым фотоаппаратом. На них был изображен мужчина — не Григорий, другой, старше, с такой же массивной челюстью и глубоко посаженными глазами. На некоторых снимках мужчина был с младенцем. Держал его за ножку вниз головой, как тушку. На других снимках — женщина. Связанная. Живая. В ее глазах такой ужас, что у Елены заныли зубы.

— Это кто? — прошептала она.

— Ваш свекор, — ответил Сахно. — Петр Ветров. 1963 год, Приморский край. Ваш муж тогда был младенцем. Петра судили за убийство жены — вашей свекрови, Анастасии. Зарезал кухонным ножом. Сорок семь ударов. Суд признал его невменяемым, отправил на принудительное лечение в спецпсихушку под Ленинградом, где он и умер в 1985-м. Мы запросили архив. Выяснилось, что его мать — ваша прабабка по мужу — тоже состояла на учете. Ее звали Клавдия Ветрова. 1928 год, Пермская губерния. Она утопила своих троих детей в бочке с дождевой водой. Потом повесилась. Следствие тогда тоже пришло к выводу о невменяемости. Но в 1928 году таких диагнозов не ставили. Просто сказали — «бесноватая».

Елена смотрела на снимки, и у нее начало двоиться в глазах. Запах от папки — затхлый, плесневелый, с нотками чего-то сладкого — заполнил комнату. Ей показалось, что она слышит голоса. Много голосов. Они говорили одновременно, но слова не складывались в смысл. Только одно слово повторялось отчетливо: «Продолжай».

— Исследование, которое провели в психиатрической больнице имени Кащенко в 1979 году, — продолжил Сахно, перелистывая страницы. — Они взяли образцы тканей у Петра Ветрова. Нашли аномалию в гене, который назывался тогда «фактор агрессии». Сейчас, может, по-другому называется. Но суть одна. У Петра была мутация. И ваш муж унаследовал эту мутацию. Это передается от отца к сыну. Не всегда просыпается. Но если просыпается…

Он замолчал, подбирая слова.

— Если просыпается, человек перестает чувствовать чужую боль. Потом перестает чувствовать вину. Потом — страх. А потом, — он понизил голос до шепота, — ему нужен катализатор. Нужна кровь. Сначала животного. Потом человеческая. На каждом этапе ген мутирует дальше, меняя биохимию мозга. Старые исследования не публиковались. Но один врач в Кащенко вел дневник. Он сравнивал это с раковой опухолью психики. Только рак убивает носителя. А «красный ген» не убивает. Он просто… выключает человека. И включает что-то другое.

Елена зажмурилась. Перед глазами стояла картина: Григорий, улыбающийся над мертвой дочерью. И тот же оскал на снимке Петра Ветрова, сделанном за два дня до убийства жены.

— А Артем? — спросила она голосом, который не узнала. — У Артема… эта мутация есть?

Сахно долго молчал. Потом встал, подошел к окну и сказал, не оборачиваясь:

— Мы отправили анализ вашего сына в Москву, в институт судебной психиатрии имени Сербского. Результат придет через неделю. Но я вам скажу одно: пока ждете результат, не оставляйте мальчика одного. Ни на минуту. И запирайте все острые предметы.

— Почему? — спросила Елена. И хотя она уже знала ответ, ей нужно было услышать это от него.

Сахно повернулся. Впервые за их беседу его лицо дрогнуло — уголок губ дернулся, как от тика.

— Потому что, Елена Павловна, три дня назад ваша соседка Антонина Мухина дала показания. Она сказала, что за два дня до убийства ее сына Дмитрия видела, как ваш пятилетний Артем играл в песочнице с щенком. Она рассказывала, что Артем… оторвал щенку лапы. Одну за одной. И смеялся. Когда она подошла и спросила зачем, мальчик ответил: «Папа сказал, всех животных надо убивать. А потом можно и людей». Мухина тогда не придала значения — дети же глупости говорят. Но теперь…

Он не закончил. В дверь постучали. Вошел сержант с бумагой в руке и что-то тихо сказал Сахно на ухо. Майор побледнел. Той бледностью, которая бывает только перед обмороком — когда кровь отливает от лица так быстро, что видно, как бледнеет даже радужка глаз.

— Что? — спросила Елена.

Сахно взял ее за руку. Его ладонь была ледяная.

— Григорий Ветров сбежал из камеры предварительного заключения час назад, — сказал он. — Убил двоих конвоиров. Одному откусил нос и проглотил. Конвоир был жив, когда это произошло. Сейчас милиция ищет беглеца. Но есть еще проблема.

Он сжал ее руку так сильно, что хрустнули кости.

— Вашего сына Артема забрала бабушка со стороны мужа — мать Григория, Вера Ветрова. Она подала документы на временную опеку, пока вы под следствием. Мы не успели. Она уехала с мальчиком два часа назад на поезде в неизвестном направлении. Веру Петровну Ветрову мы, кстати, проверили по базам. Она не была судима. Но она была наблюдаемой. Знаете, что значится в ее медицинской карте в графе «диагноз»? «Латентная шизофрения с элементами садизма». В 1982 году она пыталась задушить собственного мужа Петра в психушке подушкой. Ей тогда не предъявили обвинение — признали невменяемой.

— И она забрала моего сына? — прошептала Елена.

— Вашего сына с «красным геном» забрала женщина, которая обожала своего сына-убийцу и видела в нем наследника семейной традиции, — поправил Сахно. — Елена Павловна, вы понимаете, что это значит? Она не спасает мальчика. Она занимается его воспитанием. Артему пять лет. И за ним едет его отец, который только что убил двух человек голыми руками. Если они встретятся…

Он не договорил. Потому что в этот момент стекло в окне разбилось от удара снаружи. В комнату влетела ворона. Она была неживая — ей, судя по всему, свернули шею. Но ее клюв был раскрыт в последнем крике, и из клюва торчал маленький сверток, перевязанный красной лентой.

Такая же лента была на косе Дмитрия Мухина. И на банте Ксюши Ветровой.

Сахно развернул сверток дрожащими руками. Внутри лежал детский зуб. Молочный. И записка, написанная печатными буквами, без единой ошибки: «У КАЖДОГО ВЕТРОВА ЕСТЬ ПРАВО НА ВЕТЕР».

Кровь на записке еще не высохла.

Глава третья. Спираль крови

Октябрь 1989 года стал самым страшным месяцем в истории Медвежьегорска. После побега Григория Ветрова и исчезновения его матери с пятилетним Артемом поселок погрузился в паранойю. Люди запирали двери на два замка, не выпускали детей на улицу, а по ночам слушали радио — не передали ли новости о новых трупах. Но новостей не было. Была тишина. Такая густая, что казалось — ее можно резать ножом.

Елена Ветрова была помещена под домашний арест в квартире родителей в соседнем поселке Деревянка. Следователи допрашивали ее ежедневно, но все ее показания сводились к одному: Григорий до октября был нормальным мужем. Любил детей. Работал. Иногда выпивал, но никогда не бил. И только за месяц до убийств что-то изменилось. Он стал просыпаться по ночам, садился на кровати и шептал. Елена сначала думала, что он молится. Потом прислушалась. Он не молился. Он вел диалог. С кем-то, кого она не видела. Голос был его, но интонации — чужие, старческие, дребезжащие.

— Ты меня слышишь, батя? — шептал Григорий в пустоту. — Я все помню. Как ты учил. Сначала животное, потом человек. Сначала маленький, потом большой.

В ночь на 18 октября Сахно получил результат анализа Артема из института Сербского. Он не стал звонить Елене. Он приехал лично, в четыре утра, и привез с собой врача-психиатра из областной больницы. Елена встретила их в халате, с кругами под глазами до подбородка.

— Садитесь, Елена Павловна, — сказал Сахно. — Это доктор Морозов. Он специалист по наследственным психическим расстройствам.

Доктор Морозов был седым человеком с красными веками. Он положил на стол толстую папку и начал говорить сухо, без эмоций, как лекцию читал:

— У вашего сына, Елена Павловна, обнаружена мутация в гене MAOA. В народе этот ген называют «геном воина». Его варианты встречаются у определенного процента населения, но в норме мутация подавляется социальными факторами — воспитанием, любовью, безопасной средой. Однако в случае с семьей Ветровых мы наблюдаем не просто мутацию. Мы наблюдаем то, что я называю «дикий тип» — комбинацию малой активности MAOA с повышенной выработкой тестостерона и аномалией в префронтальной коре, отвечающей за контроль импульсов. Ваш сын, формально говоря, является идеальным биологическим убийцей. Его мозг не вырабатывает эмпатию в принципе. Он не может отличить боль живого существа от шума за окном. Но самое страшное…

Он замолчал и потер красные веки.

— Самое страшное, что у детей с этой комбинацией «красный ген» активируется только при наличии триггера. Для Григория таким триггером стала смерть его отца в 1985 году. Для ребенка — скорее всего, потеря матери. Если мальчик сейчас находится с психотической бабушкой, которая будет поощрять его агрессию, то через несколько лет мы получим не просто преступника. Мы получим то, что древние греки называли «даймоном» — чистую, незамутненную жестокость, лишенную даже садистского удовольствия. Без удовольствия. Без смысла. Просто рефлекс. Как дыхание.

— Где он сейчас? — спросила Елена. Голос ее звучал ровно. Слишком ровно для женщины, чей муж убил дочь, а сына украла свекровь-психопатка.

Сахно ответил, развернув карту:

— Четыре часа назад поступило сообщение из Твери. На железнодорожном вокзале женщина, подходящая под описание Веры Ветровой, купила два билета до Владивостока. С ней был мальчик пяти лет, который, по словам билетерши, был в эйфории. Он смеялся и повторял одну фразу: «Бабушка сказала, что дедушка уже научил папу, а папа научит меня». Мы подключили милицию по всему маршруту поезда. Но поезд идет семь суток, а у нас нет гарантий, что они не сойдут раньше. Что еще хуже — Григорий Ветров три часа назад засветился на товарной станции в Окуловке. Он двигается по тому же направлению, что и поезд. Мать и сын едут на восток. Отец преследует их.

— Зачем ему преследовать их? — спросила Елена. — Он же хотел их убить?

Морозов и Сахно переглянулись.

— Дело в том, Елена Павловна, — сказал психиатр, — что «красный ген» у вашего мужа дошел до той стадии, когда ему больше не нужно убивать. Ему нужно передать знание. Обучить. Как его учил отец. Григорий не убивать сына хочет. Он хочет сделать сына таким же, как сам.

В комнате повисла тишина. Из коридора донесся звук — шаги босых ног по линолеуму. Медленные, тяжелые, с шарканьем. Дверь в комнату была закрыта. Но ручка начала поворачиваться сама собой. Медленно, с металлическим скрипом.

Сахно выхватил пистолет. Морозов отшатнулся к стене. Елена смотрела на дверь и не дышала.

Ручка повернулась до конца. Дверь открылась.

На пороге стоял Артем.

Пятилетний мальчик с чистой белой рубашкой и аккуратно зачесанными волосами. На его ногах были новые черные туфли. Он держал в руках клетчатую кепку — любимую кепку Григория, которую тот никогда не снимал на работе.

— Здравствуй, мама, — сказал Артем. Его голос был спокойным и взрослым. — Бабушка попросила передать тебе привет. Она сказала, что ты теперь не нужна. У меня есть новая мама. И папа скоро придет.

Он улыбнулся. Точно такой же улыбкой, как Григорий над телом Ксюши. Пустой, широкой, идущей не от радости, а от глубокой, абсолютной пустоты внутри.

Сахно опустил пистолет. Он понял, что стрелять в ребенка не может. Артем прошел мимо них, подошел к матери и положил ей на колени кепку. Из кепки выпал предмет. Маленький, стеклянный. Шприц. С остатками темной, почти черной жидкости внутри.

— Бабушка сказала, что это витамины для меня, — сказал Артем. — Она сказала, что каждого Ветрова надо подкармливать. Чтобы ген проснулся.

Морозов схватил шприц и поднес к лампе. Его лицо стало землистым.

— 6-гидроксидофамин, — прошептал он. — Нейротоксин. Вводится непосредственно в мозг через таламус. Уничтожает нейроны, отвечающие за эмпатию. Я читал об экспериментах на крысах. Но на людях… Это вещество никогда не использовали на людях. Это пытка. Это превращение человека в животное.

Он повернулся к Артему. Мальчик стоял смирно, сложив руки на груди.

— Тебе уже вкололи это, сынок? — спросил Морозов.

Артем кивнул.

— Бабушка сказала, что сначала немного больно, а потом очень весело. Она показала мне, как надо делать. Мне понравилось. Можно я теперь сам сделаю? Я хочу, чтобы мама тоже стала веселой.

Он сделал шаг к Елене. И в этот момент в окне что-то грохнуло — тяжелое, мокрое. Сахно подбежал и замер. На подоконнике лежала отрубленная голова. Женская. С распущенными седыми волосами и открытыми глазами. Голова Веры Ветровой, матери Григория.

Ее рот был широко открыт в застывшем крике. А на лбу была вырезана глубокая красная линия — от корней волос до переносицы. Такая же, как у Григория. Такая же, как у Петра на старых фотографиях.

Из коридора донесся топот тяжелых сапог. И голос Григория Ветрова, поющего колыбельную:

Спи, младенец мой прекрасный,
Баюшки-баю.
Тихо смотрит месяц ясный
В колыбель твою…

Песня прервалась. И начался кашель — влажный, булькающий, с хрипом. Так кашляют, когда легкие наполняются кровью.

Сахно выглянул в коридор и захлопнул дверь. Его лицо было белым, как бумага.

— Беременная соседка Лидия Королева вышла на лестничную клетку, — сказал он. — Григорий сломал ей шею. Теперь он в подъезде. С топором. Дверь — единственное между нами и ним. А в доме нет телефона — связь оборвана.

В комнате погас свет. За окном встала луна — багровая, огромная, как глаз. Тень от головы Веры Ветровой упала на лицо Артема. Мальчик улыбнулся своей пустой улыбкой и взял со стола кухонный нож. Тот самый, которым его дед Петр убил прабабку Анастасию. Сорок семь ударов.

— Папа пришел, — сказал Артем. — Теперь мы будем играть.

Эпилог. Семейное древо

Вы прочли это. И теперь оно живет в вас. Запомните: в каждой семье есть скелеты в шкафу. Но у некоторых — красные гены в крови. Сегодня вы закроете эту книгу, выключите свет, ляжете в постель. И в темноте вам покажется, что кто-то стоит в углу. Не оборачивайтесь. Это не ваша фантазия. Это память о Ветровых — они не исчезли. Их дело живет. В 2003 году в Челябинске нашли тело подростка с вырезанными глазами. Рядом — кепка с надписью «Ветров». В 2015 году в психиатрической клинике Казани пациент убил санитара и съел его язык. В истории болезни пациента была запись: «Состоит в отдаленном родстве с семьей Ветровых». Вы все еще не боитесь? Тогда вспомните: у вас у самих есть дети. И когда в следующий раз ваш ребенок посмотрит на вас пустым взглядом и улыбнется без причины — возможно, это просто игра. А возможно… возможно, красный ген проснулся и в вашей крови. Сладких снов.