Сон навалился на город, укутывая его в плотное, почти осязаемое одеяло июльской духоты. Москва дышала тяжело, с присвистом, словно старый астматик. В открытые окна моей квартиры на Садовой, где я снимал угол, вливались запахи разогретого за день асфальта, бензиновой гари и отдаленного, едва уловимого аромата цветущих лип из соседнего двора. Я лежал без сна, ворочаясь с боку на бок на продавленном диване. Сон не шел, мысли путались, а в углах комнаты сгущались тени, казавшиеся в тусклом свете уличного фонаря подозрительно подвижными.
Именно в такие ночи, когда реальность становится зыбкой и податливой, граница между мирами истончается до состояния папиросной бумаги. Я знал, что сегодня что-то произойдет. Это знание не было облечено в слова или логические умозаключения. Это было первобытное, животное чувство затаившегося в норе существа, слышащего шаги хищника. Я ждал, и сердце бухало в груди глухо и неровно.
Он появился бесшумно. Не вошел в дверь, не просочился сквозь стену. Сначала я просто ощутил перемену в атмосфере. Воздух в комнате стал плотнее, словно в нем разбавили густой сироп. Пространство наполнилось едва заметным ароматом хорошего табака, крепкого кофе и чего-то еще… чего-то неопределимого, похожего на запах нагретой солнцем шерсти и старого бархата. Потом послышался звук — низкое, вибрирующее мурлыканье, которое ты не столько слышишь ушами, сколько ощущаешь всем телом, резонансом где-то в области солнечного сплетения.
Я осторожно приподнялся на локте, вглядываясь в темноту. В кресле у письменного стола, развалившись с небрежностью коронованной особы, восседал кот. Но это был не просто кот. Глаза, привыкшие к темноте, различили существо поистине эпических пропорций. Огромный, невероятно толстый, цвета запекшейся крови или перезревшей вишни, он казался сгустком самой тьмы, если бы тьма могла обрасти шерстью и обзавестись усами в пол-аршина. Это был кот Бегемот. Тот самый. Имя всплыло в сознании мгновенно, как будто я знал его всегда.
Визит в ночи от такого гостя не сулил ничего обыденного. Кот Бегемот, слуга Воланда, гаер и шут, демон-паж, был, как я прекрасно помнил из романа, существом в высшей степени своенравным и непредсказуемым. Встреча с ним в неурочный час, особенно когда город спит, а звезды смотрят на землю с холодным, безразличным любопытством, сулила целое приключение, балансирующее на грани сна и яви.
— Что, Иван Степанович, не спится? — голос его прозвучал не в воздухе, а, казалось, прямо у меня в голове. Глубокий, с легкой хрипотцой, полный иронии и вековой скуки. — Думы гнетут? Или совесть замучила? Бросьте это гиблое дело. От дум, знаете ли, портится цвет лица и седеет шерсть… то есть, простите, волосы. У меня вот шерсти нет, я имею в виду лишней, но я вас прекрасно понимаю.
Он поднял лапу, унизанную, как мне показалось, золотыми перстнями с крупными камнями, и изящно, по-человечески, поправил ус. В свете фонаря блеснул ноготь, покрытый черным лаком и заточенный до пугающей остроты. Я молчал, потеряв дар речи. Все, что я мог, это смотреть на это монументальное, гротескное и, надо признать, в каком-то извращенном смысле величественное животное.
— Молчите? И правильно. Самое мудрое, что может сделать человек при встрече с неизведанным — это замолчать и попытаться не упасть в обморок. Видали мы эти обмороки. Дамы в кринолинах падают изящно, томно закатывая глаза. А от нынешнего мужчины, особенно ежели он в тренировочных штанах с оттянутыми коленками, кроме мешка с картошкой, никакого художественного падения не жди. Скука.
Он зевнул, продемонстрировав пасть, полную ослепительно белых и, без сомнения, очень острых зубов. Зрелище было завораживающее и жуткое. Где-то глубоко в глотке этого чудовищного кота, казалось, мерцает пламя.
— Впрочем, — продолжил кот Бегемот, с ленивым интересом разглядывая свои когти, — я здесь не для того, чтобы критиковать ваш ночной туалет или ваши моральные страдания. У меня, знаете ли, сегодня вырвалась свободная минутка. Мессир отпустил в краткосрочный отпуск по случаю полной, как он выразился, «лунной апатии». А я, как существо артистическое, терпеть не могу скучать в одиночестве. Решил прогуляться по старым адресам, навестить знакомые места. И надо же, занесло меня прямо под сень вашего гостеприимного… дивана.
Я наконец обрел способность говорить.
— Вы… вы тот самый кот Бегемот? Из свиты?
Он театрально прижал лапу к груди, к тому месту, где у людей находится сердце.
— Прозрели! Узнали! Неужто слава бежит впереди меня? Ах, оставьте, вы мне льстите! — он кокетливо повел плечом, отчего весь его необъятный корпус пошел волнами. — Да, мой дорогой, я тот самый единственный, неповторимый и, не побоюсь этого слова, легендарный кот Бегемот. Любимец публики, гроза управдомов и первый специалист по завариванию примусов. Кстати, у вас нет примуса? Ужасно хочется чаю.
Не дожидаясь ответа, он щелкнул пальцами. В центре комнаты из ничего соткался небольшой круглый столик, покрытый белоснежной скатертью. На нем стояли две изящные фарфоровые чашки с дымящимся чаем, сахарница с колотым сахаром, вазочка с вареньем и початая бутылка коньяка. Жирный кот, кряхтя и делая вид, что ему ужасно тяжело, поднялся из кресла, прошел к столу на задних лапах, вальяжной походкой записного пижона, и уселся на свободный стул, поджав одну ногу под себя, а другую, обутую в крошечный лакированный штиблет, выставив вперед.
— Садитесь, не стойте столбом! — пригласил он меня властным жестом. — В ногах правды нет, а чай стынет. Или вы предпочитаете более крепкие напитки? Осушим по маленькой для сугреву? Ночи нынче, даром что летние, обманчиво прохладные.
Я, движимый любопытством и каким-то лихорадочным возбуждением, поднялся с дивана и сел напротив него. Происходящее было абсолютно нереально, но ощущения — запах коньяка, тепло фарфоровой чашки, прохлада вилки — были настолько подлинными, что мой скептический ум капитулировал.
Бегемот налил себе чаю, добавил туда коньяку, варенья и, поразмыслив, кусочек сахара. Размешал все это ложечкой, которую держал в лапе с поразительной грацией, и с видимым наслаждением отхлебнул.
— Божественный нектар! — провозгласил он и промокнул усы уголком скатерти. — Вы, Иван Степанович, не поверите, до чего же трудно найти в наше время хороший собеседник. Все куда-то спешат, суетятся, строчат на своих маленьких светящихся пластинках. Никто не умеет просто так сидеть и говорить о прекрасном. А ведь ночь, дорогой мой, — это время тишины и откровений. Днем мы носим маски, играем роли, гоняемся за призрачными целями, а ночью… Ночью душа сбрасывает с себя дневные оковы и ищет родственную душу.
Он посмотрел на меня своими огромными, горящими фосфорическим огнем глазами. В них не было ни злобы, ни угрозы. Только глубокая, всезнающая тоска и искорка шального веселья.
— Я… я и не мечтал о такой встрече, — выдавил я, чувствуя себя мальчишкой, которого удостоил беседы сам директор цирка.
— Все мечтают, — философски заметил жирный кот, наливая себе уже чистого коньяку. — Только признаваться в этом не желают. Боятся, что их сочтут безумцами. Но что есть безумие, как не способность видеть мир ярче, объемнее, чем остальные? Вот вы сейчас сидите здесь, пьете со мной чай и думаете про себя: «Сплю ли я? Или схожу с ума?». А между тем, именно этот момент более реален, чем вся ваша дневная беготня. Днем вы живете в мире следствий, а ночью касаетесь великой Первопричины.
Я отпил из своей чашки. Чай и вправду был превосходен, а коньяк, добавленный в него для храбрости, обжигал горло и согревал желудок.
— Зачем вы пришли? — спросил я напрямик.
Кот Бегемот хихикнул. Этот смех был похож на перекатывание мелких камешков в консервной банке.
— Ах, этот извечный человеческий вопрос! «Зачем? Почему? С какой целью?». Вы, как дети малые, которые во всяком подарке ищут начинку, а в каждой сказке — мораль. Я пришел, потому что мне стало скучно. Я пришел, потому что ваш ночной город полон чудных, горьковатых ароматов. Я пришел, потому что ваше одиночество послало в астрал зов, похожий на вой брошенной собаки. А я, знаете ли, хоть и кот, а собак недолюбливаю. Но одиночество — это чувство мне понятное.
Он залпом опрокинул рюмку коньяка, даже не поморщившись.
— Вы думаете, быть демоном-пажом в свите Князя Тьмы — это сплошное веселье? Балы, интриги, чудеса? Вовсе нет. Это, дорогой мой, огромная ответственность и каждодневный труд. Мессир, хоть и обладает редкостным чувством юмора, работу спрашивает строго. Люди, вы, примитивные, думаете, что ад — это где-то там, внизу, со сковородками. Ан нет! Ад — это вот прямо здесь, ваша повседневность. И моя задача, как артиста малых форм, изредка вносить в этот рутинный ад элемент балагана, фарса, гротеска. Срывать покровы, показывать истинное лицо вещей. А это, доложу я вам, утомляет.
Он закусил кусочком сахара и захрустел им с видом глубочайшего удовлетворения.
— Вот, помню, был случай в начале прошлого века, в Петербурге. Стояла такая же светлая ночь, только белая. Я тогда сопровождал одну важную особу на спиритический сеанс. Общество собралось преизысканное: графы, князья, пара поэтов-символистов. Вызывали дух Наполеона. Ну, я, разумеется, не мог отказать себе в удовольствии. Забрался под стол еще до начала и, когда медиум, томная девица с чахоточным румянцем, впала в транс, начал вещать от имени Бонапарта. Да так вдохновенно, с корсиканским акцентом, с именами маршалов, с подробностями битвы при Аустерлице! Стол вертелся, дамы визжали, одна баронесса упала в обморок, а отставной генерал плакал навзрыд. Представление удалось на славу. Пять раз меня вызывали на бис. Духа, разумеется, а не меня. Но лавры-то пожинал я!
Кот Бегемот закатил глаза от удовольствия, вспоминая свой триумф. Я невольно улыбнулся. Его заразительное, хулиганское веселье начало разрушать мой испуг.
— Но самым моим любимым, — продолжал он, снова наполняя рюмку, — остается московский сезон в тридцатых. Ах, какое было время! Какие типажи! Варьете, «нехорошая квартирка», ресторан «Грибоедов»… Мы с Коровьевым были в ударе. Он — долговязый, треснутый, я — солидный, но озорной. Мы разыгрывали эту человеческую комедию с подлинным блеском. А эти их деньги, срывающиеся с потолка? А дамский магазин? Все помнят только червонцы, а я-то знаю главную прелесть — выражение лиц! Этот божественный, непередаваемый ужас, смешанный с алчностью. Высшая степень искусства — довести человека до его истинной, первозданной сути. И знаете, что я вам скажу? Большинство не выдерживает испытания.
Он помолчал, глядя в темноту за окном.
— Но я не только озоровал. Я, если вы помните, еще и на балу хозяйничал. Принимал гостей. Народу было — тьма. Фальшивомонетчики, отравители, доносчики, мужья, отравившие жен, жены, отравившие мужей… весь цвет общества, так сказать. Ах, какой шик, какой лоск! И каждого надо встретить, каждому сказать пару любезностей, сделать так, чтобы он, скелет, висящий на цепях, почувствовал себя желанным гостем на светском рауте. Это вам не в бирюльки играть. Это психология, тонкая работа с материалом.
Он подцепил из вазочки клубничное варенье и отправил его в пасть, блаженно щурясь.
— Вы, наверное, думаете, Иван Степанович, что я злой дух? Искуситель? Демон? — он посмотрел на меня в упор. — Фи, какая пошлость. Эти категории выдумали вы сами, люди, чтобы проще было ориентироваться в мире. Добро и зло… Разве их различишь в ночной тишине? Вот вы сейчас сидите и думаете: если я откажусь от его угощения, то поступлю правильно, а если выпью еще — продам душу. Чушь собачья! — он даже притопнул лапой в лакированном ботинке. — Ваша душа уже давно ваша, и никому, кроме вас, не нужна. Я предлагаю вам не сделку, а беседу. Обмен историями. В этом ведь и есть суть любого общения — дать другому немного своего тепла, своего опыта, и получить взамен немного его.
Я слушал его, завороженный. Его голос, его манеры, его невероятные истории — все это сплеталось в гипнотический узор. Я уже не сомневался, что передо мной действительно легендарный кот Бегемот, образ которого, казалось бы, был вымыслом писателя. Но ведь гениальные писатели тем и отличаются, что не выдумывают миры, а считывают их с информационного поля вселенной.
— А как же… — начал я неуверенно, — а как же Мастер? Маргарита? Это все правда?
Бегемот нахмурился, и его огромная фигура на мгновение показалась не просто толстой, а грозной, исполненной древней, нечеловеческой мощи.
— Это вопрос из области высшей метафизики. Об этом не говорят ночью, да еще и на трезвую голову. Скажу лишь одно: любовь — это единственная валюта, которая имеет хождение во всех мирах. Все остальное — пыль, пущенная в глаза. Но давайте оставим эту скользкую тему. Лучше я расскажу вам историю о том, как я однажды на спор обыграл в бильярд самого Азазелло. Этот демон-убийца мнит себя великим игроком. У него, знаете, глазомер — будь здоров, рука твердая. Но ему не хватает артистизма, огня, куража! Он бьет точно и скучно. А я… я всегда играю роль. Шар для меня — не просто шар, это планета, которую я отправляю в странствие по сукну мироздания. Луза — это черная дыра, поглощающая материю. И когда я таким образом подхожу к делу, я непобедим.
Он взмахнул лапой, и перед нами соткался призрачный бильярдный стол. Кот Бегемот взял в лапу невидимый кий, прицелился, и я услышал сочный удар шара о шар, а затем глухой стук падения в лузу.
— Вот так-то! — победно воскликнул он, и призрачный стол исчез. — Партия была выиграна. На кону стояла одна очень редкая вещица… впрочем, вам о ней знать не обязательно. Азазелло потом дулся на меня целую неделю. Сухой, как пустыня, демон.
Ночь тянулась, как сгущенное молоко, медленное и сладкое. Кот Бегемот рассказывал бесконечные истории, одну фантастичнее другой. О том, как летал на Луну и нашел там только скуку и реголит, о том, как учил одного папу римского играть на примусе, о том, как в эпоху Ренессанса служил натурщиком у одного флорентийского художника и из-за этого у Джоконды такая двусмысленная улыбка. Я слушал, забыв о времени, забыв о том, что утром нужно идти на опостылевшую работу. Реальность его рассказов была настолько плотной, что моя собственная жизнь казалась теперь блеклой декорацией, нарисованной на картоне.
Он учил меня видеть мир иначе. Не как цепочку логических причин и следствий, а как причудливый танец теней, как карнавал, где у каждого своя маска, которую он боится снять. Жирный кот с манерами придворного и повадками уличного хулигана снимал с меня шелуху обыденности слой за слоем.
— Человек — существо удивительное, — говорил он, закуривая очередную папиросу, которую держал в мундштуке, украшенном крошечным рубином. — Больше всего на свете он боится свободы. Ему подавай расписания, правила, начальников и подчиненных. Дай ему волю — он тут же начнет искать, кому бы ее продать или подарить. А все потому, что свобода — это ответственность. А ответственность — штука тяжелая. Я-то знаю. Я за свои шалости всегда отвечал перед Мессиром. И поверьте, его разочарованный взгляд пострашнее любой сковородки.
Он затянулся и выпустил кольцо дыма, которое повисло в воздухе, словно нимб над его круглой, ушастой головой.
— Вы посмотрите на себя, — он ткнул мундштуком в мою сторону. — Сидите в этой каморке, дрожите над своей никчемной стабильностью. Боитесь сделать шаг в сторону, боитесь громко сказать то, что думаете, боитесь любить без оглядки. Вы даже моего прихода испугались! А ведь я просто хотел составить вам компанию. Вы же сами звали, хоть и не вслух. Человек, Иван Степанович, должен жить так, чтобы чертям, вроде меня, было с ним интересно. Чтобы при встрече с неизведанным он не лепетал молитвы, а радостно восклицал: «А, старый приятель! Наконец-то! Давай выпьем чаю!».
Он был прав. Этот невероятный, толстый, наглый кот со звериными глазами и человеческой душой был абсолютно прав. Я всю жизнь боялся жить по-настоящему, прятался в скорлупе привычек и условностей. А он, посланник иного мира, сидел сейчас напротив и читал мне мораль, как какому-нибудь глупому котенку.
— Бегемот, — сказал я, впервые осмелившись назвать его по имени без дрожи в голосе. — Я вам очень благодарен за эту ночь.
Он снисходительно махнул лапой.
— Пустое. Это вам спасибо за компанию. Я, признаться, соскучился по простым человеческим… даже не так, по простому, незамутненному страхом человеческому восприятию. Вы оказались неплохим слушателем. Не перебивали, не спорили с пеной у рта. Молчали и впитывали. Из вас могла бы получиться неплохая губка.
За окном начало светать. Небо из фиолетово-черного стало превращаться в серое, а затем в бледно-розовое. Тишина ночи сменялась первыми, робкими звуками просыпающегося города: где-то далеко заворчал грузовик, чирикнула невыспавшаяся птица.
Кот Бегемот поставил пустую рюмку на стол, поднялся и с наслаждением потянулся. Его силуэт на фоне рассветного окна казался монументом, высеченным из цельной глыбы тьмы.
— Однако, загостился я, — произнес он с ноткой сожаления. — Пора и честь знать…
