В один из тех прозрачных осенних дней, когда воздух кажется стеклянным, а тени длинными и синими, я шёл по тропинке, ведущей от посёлка к старому заброшенному саду. Под ногами шуршали листья, и этот звук напоминал шёпот множества крошечных существ, спешащих по своим невидимым делам. Я не торопился. Было около пяти часов пополудни, солнце уже клонилось к горизонту, но света ещё хватало, чтобы рассмотреть каждую травинку, каждую паутинку, натянутую между сухими стеблями полыни.
У самого входа в сад, возле покосившейся деревянной калитки, я заметил её. Небольшая чёрная кошка с белой грудкой сидела столбиком, обернув хвост вокруг лап, и смотрела на меня без всякого страха или любопытства. В её позе было что-то от смотрителя, который долгие годы встречает редких посетителей и давно перестал удивляться. Меня поразило выражение её глаз — спокойных, янтарных, с тем зелёным искристым ободком, который бывает у кошек, живущих в сумерках и охотящихся в ночи.
Я хотел пройти мимо, но что-то заставило меня остановиться. Возможно, то, что кошка не сдвинулась с места, даже когда я приблизился на расстояние вытянутой руки. Обычно уличные кошки пугливы: любой незнакомец для них — либо угроза, либо источник еды, либо пустое место. Здесь был другой случай. Она повела ушами, уловив, как скрипнула калитка под моей рукой, но не убежала.
— Ну привет, — сказал я негромко, присаживаясь на корточки. Кошки не любят, когда на них нависают, поэтому я старался не делать резких движений.
Она моргнула — медленно, по-кошачьи, будто давая понять, что не возражает против моего присутствия. Потом наклонила голову, понюхала воздух и, к моему удивлению, сделала пару шагов ко мне. У неё была плавная, почти бесшумная походка, как у всех, кто родился и вырос в траве, а не на паркете. Села в метре от меня. Я видел, как слегка подрагивает кончик её хвоста — верный признак внутренней напряжённой работы, оценки ситуации.
В этот миг из-за угла сада, от старой полуразвалившейся беседки, показался воробей. Он прыгал по земле, склёвывая что-то невидимое для моего глаза, и, увлёкшись, приближался к нам. Я замер. Кошка тоже. Только её уши чуть прижались к голове, а тело превратилось в сжатую пружину. Я приготовился увидеть короткий, жестокий бросок, который обычно оставляет от птицы лишь облачко перьев. Но ничего не произошло. Воробей, заметив кошку, вспорхнул, но не улетел далеко, а сел на ветку дикой яблони, свесившуюся над калиткой, и принялся возмущённо чирикать, как умеют только воробьи — сердито, толчками, будто отчитывая нерадивого соседа.
Кошка смотрела на него, слегка склонив голову. Потом встала, потянулась — сначала передними лапами, прогнув спину, потом задними поочерёдно — и, не оборачиваясь, скрылась в густой траве под забором. Только хвост мелькнул, как изогнутый горизонт.
Это была первая из тех маленьких историй, которые случались со мной в том саду, стоило только начать приходить туда регулярно. Сад оказался не просто заброшенным участком, а целым миром, населённым животными, у каждого из которых были свои повадки, свои тайные дороги и свои непростые отношения с человеком — то есть со мной, вторгшимся наблюдателем.
В ту осень я приезжал в этот дачный посёлок почти каждые выходные. Снимал небольшую веранду у старой приятельницы матери, писал по утрам, а днём уходил гулять. Работа моя требовала тишины и одиночества, и заброшенный сад на краю посёлка стал для меня настоящей находкой. Никто туда не ходил: местные жители считали сад нехорошим местом — то ли из-за какой-то давней истории, то ли просто из-за запустения. Мне же запустение казалось не мрачным, а напротив — живым. Там кипела незаметная, но непрерывная жизнь.
Через несколько дней после первой встречи с чёрной кошкой я снова пришёл к калитке. На этот раз я сел на старую деревянную скамейку, вросшую ножками в землю, и раскрыл блокнот. Писать, впрочем, не хотелось. Хотелось просто сидеть и наблюдать. И сад, словно приняв моё ненавязчивое присутствие, начал открываться.
Первым появился ёж. Он выбрался из-под кучи прелых листьев возле старого пня и, громко фыркая, как маленький паровой катер, проследовал вдоль забора. Меня он, кажется, не заметил, а если и заметил, то не счёл достойным внимания. Ёж двигался деловито, то и дело останавливаясь, чтобы понюхать землю или перевернуть носом сухой лист. В какой-то момент он наткнулся на крупного слизня и замер. Потом, не торопясь, склонил мордочку и принялся за обед. Я слышал даже лёгкое причмокивание, хотя, возможно, это шумел ветер в сухой траве. Ёж ел неспешно, с достоинством, как ест хозяин, знающий, что его обед никто не отнимет.
Но в саду были и другие претенденты на еду. Высоко в ветвях старой яблони, что росла ближе к беседке, часто шныряли белки. Их было, кажется, три. Поначалу я не мог их различить, но со временем научился: у одной был неровный белый кончик хвоста, у другой — тёмное пятнышко за правым ушком. Третья была самой крупной и самой робкой. Белки — вообще существа удивительные: в них сочетается невероятная суетливость и настороженная плавность. Когда они замирали, прижавшись к коре, их можно было не заметить, даже глядя прямо на них. А потом они срывались с места, и вся крона начинала ходить ходуном, будто по дереву пробегал невидимый ветер.
Однажды я стал свидетелем сцены, которая показалась мне почти театральной. Одна из белок, та, что с белым кончиком хвоста, нашла где-то в листьях грецкий орех, видимо, забытый с прошлого года. Она взобралась с ним на развилку ствола, уселась поудобнее, обернув хвост дугой, и начала грызть скорлупу. Звук разносился на весь сад — резкий, скрежещущий, похожий на работу маленького напильника. Вдруг на ту же яблоню запрыгнула вторая белка. Увидев орех, она остановилась на нижней ветке и принялась издавать короткие, отрывистые звуки — нечто среднее между цоканьем и воркованием. Первая белка даже не подняла голову. Вторая сделала осторожный шаг вверх. Первая перестала грызть, развернулась и, зажав орех в лапках, внимательно посмотрела на соперницу. На несколько секунд воцарилась тишина. Потом первая белка резко подпрыгнула на месте, не выпуская добычи, и издала длинную трескучую очередь — как будто в миниатюре затрещала сорока. Вторая не выдержала и отступила.
Белки способны на удивительную изобретательность, когда дело касается еды. В старом саду почти не осталось плодов: яблони одичали, орех не плодоносил. И всё же белки умудрялись находить пропитание. Они обшаривали птичьи кормушки, которые изредка вешали в посёлке, воровали хлеб у невнимательных дачниц, развешивавших корм для синиц, и прятали всё, что не могли съесть сразу. Через несколько месяцев наблюдений я понял, что память у белок избирательна: они помнят все свои тайники, но с той же лёгкостью находят и чужие, видимо, не отличая своего от не своего. Честность не входит в число их добродетелей.
Ближе к ноябрю, когда ночные заморозки стали рисовать на подмёрзшей траве серебристые узоры, в саду появилась лиса. Я впервые заметил её на рассвете, когда шёл к реке. Она стояла на пригорке у дальнего края сада, вся рыжая, будто зажжённая первым лучом солнца, и смотрела в сторону посёлка. В её осанке было что-то от дикого зверя, который знает о присутствии человека и не страшится его, но и не ищет встречи. Заметив меня, она не побежала. Она развернулась, как разворачивается актёр на сцене, и пошла — медленно, грациозно, высоко неся пушистый хвост с белым концом. У самого оврага она обернулась. Я до сих пор помню этот взгляд — не испуганный, не злобный, а скорее оценивающий. Она как будто взвесила меня, решила, что я не стою большого внимания, и скрылась в низине.
Лисы наведывались в сад несколько раз за зиму, особенно когда выпадал первый снег. Следы на белой пелене выдавали их ночные маршруты: они пересекали сад по диагонали, от оврага к заброшенному току, где под снегом хранились рассыпанные зёрна. В те дни, когда снег был особенно глубоким, лисы ходили по своим же старым следам, и в тропинке, протоптанной между сугробами, угадывалась особая лисья экономия — не тратить силы там, где можно пройти по уже проложенному пути.
Зимой сад не засыпал. Наоборот, именно зимой жизнь в нём становилась более различимой. Снег, как чистый лист, записывал всё, что происходило ночью. Я приходил по утрам и читал эти записи. Вот цепочка заячьих следов, уходящая от кустов малины к старому стогу. Вот лёгкие ямочки — здесь ночевала куропатка, зарывшись в снег у подножия черёмухи. А вот строчка изящных крестиков — это мышь пробежала от норки к корням смородины, но на полпути оборвалась: значит, её настиг кто-то из ночных охотников, и вокруг — широкие обмётанные крыльями углубления, — работа совы.
Совы вообще были невидимыми хозяевами сада. Я слышал их по вечерам — приглушённое, металлическое «ху-ху-ху» доносилось от старого дупла в самой большой яблоне. Видеть их почти не удавалось: они выходили на охоту в сумерках, когда человеческий глаз не в силах отличить серую птицу от серого ствола. И только однажды мне посчастливилось.
Это было в феврале, в пасмурный день, когда небо было ровного жемчужного цвета. Я сидел в беседке, укрывшись от ветра, и читал. Вдруг в саду стало как-то особенно тихо — та тишина, которая наступает перед появлением хищника. Я поднял голову. На ветке сосны, что росла у оврага, сидела неясыть — крупная, с округлой головой и тёмными, почти чёрными глазами. Она смотрела на меня, не мигая, и в этом взгляде было нечто древнее, словно эта птица видела ещё те времена, когда сад не был садом, а частью глухого леса. Потом она повернула голову — на все сто восемьдесят градусов, как будто время сделало петлю — и бесшумно снялась с ветки. Её полёт был настолько мягким, что ни одна сухая веточка не хрустнула. Только тень от распахнутых крыльев скользнула по снегу, и через секунду птица растворилась между стволами.
Снег начал таять в марте. Сад наполнился журчанием, звоном капели, чмоканьем мокрого снега под ногами. Проснулись весенние ручьи, и в них, по краям, начали появляться первые зелёные стрелки осоки. Именно в ту пору я познакомился с семейством ондатр, обитавших в пруду за садом. Точнее, пруд был не за садом, а сразу за оврагом, и весной, когда талая вода поднималась, он подступал к самым старым яблоням.
Ондатры — животные, пришедшие из других краёв, но давно уже ставшие частью средней полосы. Они напоминают крупных мышей с хвостом, сплюснутым с боков, но плавают и ныряют, как настоящие водяные мастера. Я наблюдал за ними из-за кустов ивняка. Взрослая ондатра, рассекая воду, несла во рту пучок зелёной травы, направляясь к своей норе. За ней, гуськом, плыли трое детёнышей — маленькие, круглые, похожие на плавучие мячики. Мать скрылась в норе, а малыши остались у входа, образовав дрожащий, суетливый комочек. Один из них, осмелев, нырнул, и вода над ним сомкнулась без единого всплеска. Через несколько секунд он вынырнул в другом месте, держа во рту стебелёк, и гордо поплыл обратно. Было видно, что мир для него ещё полон открытий.
Дом на другом краю пруда принадлежал, как выяснилось, не только людям. Под его террасой, выходившей к воде, поселились утки. Сначала я принял их за обычную домашнюю пару, но потом заметил, как дико, не по-домашнему, они взлетают. В тот год весна была поздней и дружной: за одну неделю сошёл снег, вскрылись ручьи, а на голых ветках набухли почки. Утки прилетели, покружились над прудом, и самочка с селезнем, снизившись, сели на воду, проложив по её глади две расходящиеся морщинки.
Селезень, яркий, с зелёной головой, отливающей синевой, вёл себя хозяином: он то и дело отплывал в сторону, помахивал крыльями, вытягивал шею, издавал тихие хрипловатые звуки. Утка, скромная пёстрая, держалась у самого берега, проверяя клювом старую траву. Потом они вместе перелетели на крышу лодочного сарая, прошлись по коньку, и в этот момент селезень замер, подняв голову, как будто прислушивался к чему-то далёкому, весеннему, что приходило с юга вместе с тёплым ветром. Недели через три утка стала исчезать надолго, и я понял, что где-то в прибрежной осоке она устроила гнездо. Селезень же всё так же плавал по пруду, потягивал шею, красовался, но в его поведении появилась новая черта — он перестал уплывать далеко от того места, где укрылась его подруга.
В апреле сад обезумел. В прямом смысле слова. Каждое утро начиналось с птичьего гомона, который то нарастал, то затихал, как прибой. Скворцы заняли все дупла и все искусственные скворечники, которые сохранились с тех времён, когда сад ещё был ухоженным. Они носились над кронами, вспыхивая на солнце зелёным, фиолетовым, синим блеском оперения. Самцы сидели на ветках, распустив горлышко, и выводили свои сложные, скрипучие, с вкраплениями подражаний песни. В них можно было услышать и трель иволги, и кудахтанье курицы, и даже скрип ржавой калитки — скворцы великие пересмешники.
Но самое трогательное из всего, что я видел той весной, произошло возле старого дупла в яблоне, которую я мысленно называл «деревом совы». В апреле дупло пустовало: совы перебрались глубже в лес, туда, где деревья выше и укромнее. И вот, в один из тёплых дней, когда яблони уже стояли в пенной розовой дымке цветения, я заметил, что к дуплу потянулась маленькая серо-голубая птичка с крошечным пёрышком в клюве. Это была мухоловка-пеструшка. Она влетала в дупло и тут же вылетала, и так без конца. Потом прилетел самец, чёрно-белый, чуть больше её, и они начали вместе таскать в дупло то сухую травинку, то мох, то волоски от старой рогожи, которую кто-то из людей, наверное, давным-давно бросил возле калитки.
Вокруг дупла кипела невидимая жизнь. Муравьи прокладывали свои дороги по стволу, пауки натягивали свежие сети между молодыми листьями, а мухоловки, легко срываясь с ветки, ловили зазевавшихся насекомых прямо в воздухе. Однажды я видел, как самец, усевшись на сухой сучок, распелся до того, что забыл о еде, и самочка, подлетев, легонько толкнула его крылом, будто говоря: «Ну что ты, в самом деле?» Он встрепенулся, сделал круг над яблоней и сел ей на спину, на секунду оба слились в одном дрожащем пятне, и этот миг был полон такой простой и незатейливой весенней ясности, что я невольно улыбнулся.
Летом сад зарастал так, что ходить по нему становилось невозможно. Трава поднималась до пояса, а кое-где и выше. Крапива и борщевик захватывали тропинки, и только звериные тропы, еле заметные, пересекали это зелёное море. Я приходил реже, но каждое моё появление всё равно приносило какую-нибудь новую историю. Например, о том, как ворона, старая, с вытертыми перьями и бельмом на одном глазу, приучилась воровать у меня печенье. Она садилась на скамейку в пяти шагах и смотрела вбок, прикидываясь не имеющей ко мне отношения. Но стоило мне отвернуться, как она делала быстрый шаг, потом ещё один, хватала крошку и, тяжело взмахнув крыльями, улетала. Она всегда садилась на один и тот же столб старой изгороди, чтобы съесть добычу. Издали, с этим бельмом, она выглядела как пират, осматривающий горизонт.
А ещё были ящерицы — прыткие, изумрудные, с тонкими пальчиками. Они жили на солнечной стороне, возле старых брёвен, сложенных кем-то у забора. Когда-то эти брёвна пролежали здесь много лет, и каждое стало отдельным государством. Ящерицы были его подданными. Они вылезали на самое солнце, закрывали глаза и грелись, сложив передние лапки, как маленькие буддийские мудрецы. При малейшем шорохе они исчезали в щелях между брёвнами, но через минуту снова появлялись, не в силах устоять перед соблазном тепла. Однажды к бревну подкралась кошка — та самая чёрная, с белой грудкой, которую я видел у калитки. Она долго лежала в траве, вытянувшись, как тень, и следила за ящерицей. Потом прыгнула. Но ящерица успела скользнуть в щель, и кошка, оставшись ни с чем, принялась умываться с самым безразличным видом, будто и не было никакой охоты, а была лишь утренняя прогулка.
Звери, живущие рядом с человеком, но не зависящие от него напрямую, обладают особым достоинством. Они никогда не смотрят на тебя с подозрением, которое появляется у домашних животных, когда те не уверены, заслуживают ли они любви. Дикие животные не ищут любви. Они ищут безопасности, тепла, еды. И если они позволяют тебе смотреть на них, это высшая форма доверия. Я понял это к концу того лета, когда заметил, что чёрная кошка, которая так и не стала по-настоящему домашней, всё чаще приходит на звук моих шагов. Она не тёрлась у ног и не просилась на руки. Она просто садилась неподалёку и смотрела в ту же сторону, что и я, как будто мы вместе наблюдали за тем, как солнце спускается за овраг, как зажигаются первые звёзды, как летучие мыши начинают свой беззвучный танец над кронами.
Летучие мыши появлялись над садом вечером, когда воздух становился прохладным и пахло свежим сеном с дальних лугов. Их полёт непредсказуем и быстр, глаз не успевает следить за траекторией. Они вылетали из-под крыши старого сарая, падавшего набок у оврага. Выходя из укрытия, они какое-то время кружили маленькими кругами, как будто проверяя воздух, а потом растворялись в сумерках. Я стоял однажды под старой яблоней, когда одна из них пролетела так близко, что я почувствовал лёгкое движение воздуха у щеки.
