Князь Олег Вещий. Железо и пророчество: как хитрый варяг создал империю Историческая мелодрама о великом князе Киевском, который прибил щит к вратам Царьграда и победил смерть, но не судьбу
«Кто ведает будущее — тому не страшно настоящее. Страшно другое: когда будущее не спрашивает, хочешь ли ты его знать».
Глава первая. Смерть сокола
879 год, поздняя осень. Новгородская земля
Багрянец заката разлился над Волховом, словно река текла не водой, а кровью. Тяжёлые свинцовые тучи ползли с севера, обещая первый снег. Жёлтая листва, уже мёртвая, кружилась над курганом, где только что похоронили князя Рюрика. Дружина стояла молча. Тридцать варягов в кольчугах, с мечами наголо, опустив клинки вниз — жест скорби. Ветер трепал их плащи из медвежьих шкур, а на лицах застыло одно: страх. Не перед смертью. Перед будущим.
Эфанда — княгиня, вдова Рюрика — стояла отдельно, у самого края могилы. На ней был простой серый плат, волосы распущены в знак траура. Лет ей было уже под тридцать, но в её осанке, в том, как она держала голову, по-прежнему жила дикая грация веси. Рядом, ухватившись за её юбку, переминался с ноги на ногу Игорь — семилетний мальчик с отцовскими серыми глазами и материнскими скулами. На нём была надета маленькая кольчужка — подарок отца на прошлое лето. Она была ему велика, звенья гремели при каждом шаге.
«Мама, а папа теперь в небе?» — спросил Игорь шёпотом.
«Папа теперь везде, — ответила Эфанда, не глядя на сына. — В ветре, в дыме костров, в свисте стрелы. Но домой он не вернётся».
Мальчик не заплакал. Он только сильнее сжал край её юбки.
Позади них стоял Хельги, тот самый старый воин, который ещё помнил приход Рюрика из-за моря. Его шея была перетянута старым шрамом, борода давно побелела, но рука на рукояти топора была твёрдой. Он кашлянул, привлекая внимание.
«Княгиня, люди ждут слова. Кто будет править, пока Игорь не возмужает?»
Эфанда обернулась. За спиной у Хельги топтались старейшины — те же семеро, что звали Рюрика восемнадцать лет назад. Но теперь их лица были другими: ни благодарности, ни покоя. Только жадность и страх. Валит, чернявый с орлиным носом, выступал вперёд.
«Рюрик назначил опекуном родича Олега. Где этот Олег? Пока мы ждём, земля без князя».
«Олег уже в пути, — отрезала Эфанда. — Его ладьи видели две седмицы назад у острова Русия. Терпите».
Валит скривился. «Терпеть мы умеем. Но чудь уже не платит дань. Меря сжигает наши сёла. А на юге…»
Он не договорил. Все знали, что на юге.
В Киеве, за тысячу вёрст от Новгорода, на высоких днепровских холмах, Аскольд и Дир пировали в своих хоромах. Было уже поздно, но свечи из воска горели ровным пламенем. Стены увешаны греческими тканями, полы устланы коврами. За окнами — чёрная вода Днепра, в которой отражались звёзды.
Аскольд сидел во главе стола в парчовом корзне, расшитом золотыми византийскими орлами. Борода его, чёрная с проседью, была аккуратно расчёсана. На пальцах — три перстня с рубинами. Рядом, чуть пониже, Дир — светловолосый, с железными протезами вместо двух пальцев на левой руке, натягивал тетиву на роговом луке без дела.
«Новгород без князя, — сказал Аскольд, откусывая от жареной утки. — Рюрик умер. Остался мальчишка и баба».
Дир усмехнулся. «И Олег. Родич. Говорят, Вещий. Пророк хренов».
«Пророки живут в лесах и питаются кореньями, — отмахнулся Аскольд. — У нас — Киев. У нас — дружина. У нас — договор с хазарами и греками. Мы сами теперь князья. Не надо нам никакого Олега».
Дир кивнул, но на лице его мелькнула тень. Он вспомнил клятву на мече Рюрика. «Если я пришлю гонца — вернётесь». Теперь Рюрик мёртв. Но клятва осталась. Или нет?
«Брось, — перехватил его взгляд Аскольд. — Клятвы — это слова. А власть — это земля и золото. Завтра пошлём гонцов в Новгород. Скажем: платите нам дань, и мы не тронем вас. А не платите — придём с огнём».
Дир допил вино и вытер рот рукавом. «А Олег?»
«Олег умный. Он поймёт, что драться с нами — себе дороже».
Так говорил Аскольд в Киеве, не зная, что в ту самую минуту к берегам Волхова прибивалась ладья с драконьим носом, на корме которой стоял человек, чьё имя заставит дрожать царей.
Глава вторая. Прибытие Вещего
Олег сошёл на причал в Ладоге, когда первые снежинки уже начали кружить в воздухе. Он был невысок, плотен, с широкой грудью и руками, унизанными серебряными браслетами. Лицо его нельзя было назвать красивым — слишком крупный нос, глубоко посаженные глаза цвета болотной воды, жёсткие складки у рта. Но было в нём нечто такое, от чего даже бывалые воины невольно приосанивались. Не страх. Уважение.
Олегу было под сорок. На поясе — меч с рукоятью, украшенной чернёным серебром, на боку — нож в ножнах из моржовой кости. Волосы русые, коротко стриженные, сзади — косица, как носили некоторые варяжские ярлы. За ним шли двадцать телохранителей — железные люди, которые не смеялись даже в тавернах.
Блуд — тот самый молодой воин, что когда-то водил посольство к Рюрику, а теперь стал посадником в Ладоге, — встретил его на мостках.
«Князь Олег, — Блуд поклонился в пояс. — Княгиня ждёт тебя в Новгороде. Но путь опасен. Чудь засела в лесах, перерезает обозы».
Олег оглядел Блуда с ног до головы. «Ты — тот самый, что без страха смотрел в глаза Рюрику?»
«Я, князь».
«Хорошо. Бесстрашные мне и нужны. Собирай людей. Через три дня выступаем в Новгород. А по дороге — зачистим лес от чуди. Пусть знают, что с Русью шутки плохи».
Блуд сглотнул. «Но князь, нас мало…»
«Мало? — Олег усмехнулся. — Я возьму с собой сотню варягов, пятьсот словен. Этого хватит, чтобы пройти до Киева. А чудь — так, помеха. Мы её не убивать будем, а кормить. Дань уменьшим вдвое, но зато потребуем заложников. Поверь, лесные люди понимают только два языка: золото и железо. Я предпочитаю золото».
Блуд поклонился и побежал выполнять приказ.
Новгород встретил Олега колокольным звоном — как ни странно, в языческом городе уже висели колокола, отлитые греческими мастерами. Шёл мелкий снег, прилипая к крышам тесовых изб. На центральной площади собралась почти вся дружина и большинство горожан. Впереди, на крыльце княжеских хором, стояла Эфанда с Игорем.
Олег спешился, передал поводья отроку и пошёл вверх по ступеням. Шёл неспешно, с достоинством. Поднявшись, он опустился на одно колено перед Игорем — низко, почти до земли.
«Княжич Игорь Рюрикович, — сказал он громко, чтобы слышала вся площадь, — я, Олег, родич твоего отца, пришёл исполнить его волю. Пока ты не возмужаешь, я буду твоим щитом и мечом. Ты — князь. А я — твой опекун. Клянусь в том мечом и молотом Тора».
Игорь растерянно посмотрел на мать. Эфанда кивнула. Мальчик вытянул руку, как учили, и сказал: «Встань, Олег. Я принимаю твою клятву».
Олег поднялся. Теперь он смотрел на Эфанду. В её глазах он прочитал холодную оценку, смешанную с тем, что могло быть уважением — а могло быть и страхом.
«Княгиня, — Олег склонил голову, — твоё место — в тереме, воспитывать детей. Моё — на коне и в седле. Не будем мешать друг другу».
Эфанда поджала губы. «Рюрик не велел тебе быть князем. Только опекуном. Помни об этом».
«Помню, — ответил Олег тихо, так, чтобы слышала только она. — Но Рюрик умер. А живые сами решают, как толковать заветы мёртвых».
Он повернулся и пошёл в дом, не дожидаясь приглашения. Дружина хлынула за ним. Игорь дёрнул мать за рукав: «Мама, он злой?»
Эфанда вздохнула. «Нет, сын. Он умный. Это страшнее».
Глава третья. Собирая земли
880–882 годы
Зима прошла в приготовлениях. Олег, в отличие от Рюрика, который правил твёрдой рукой, но издалека, оказался дотошным управленцем. Он объехал все погосты, лично пересчитал дымники, проверил амбары. Ни одного лишнего пуда мёда или шкурки куницы не уходило теперь мимо княжеской казны. Тех, кто утаивал дань, он наказывал публично — не смертью, а штрафом троекратного размера. «Лучше взять с человека вдвое, чем убить его и не взять ничего», — объяснял он удивлённым боярам.
Весной 880 года Олег собрал ополчение. Пришли словене, кривичи, меря, даже часть чуди — те, кто понял, что с новым князем выгоднее дружить, чем враждовать. Войско растянулось на пять вёрст вдоль берега Волхова. Тысяча драккаров, три тысячи пеших воинов, пятьсот конных лучников.
«Куда идём, князь?» — спросил Хельги, старый воевода.
«Вниз. К Днепру. — Олег развернул берестяную карту, исчерченную углём. — Смоленск. Любеч. А потом — Киев. Там наши братья-варяги забыли, кому клялись. Напомним».
Хельги помрачнел. «Аскольд и Дир сильны. У них стены, у них дружина, у них союз с хазарами».
«У них нет меня, — Олег усмехнулся. — И нет Игоря. А это главное».
Смоленск пал без боя. Кривичский князь, увидев армаду на Днепре, выбежал на стены и закричал: «Не стреляйте! Откроем ворота!» Олег вошёл в город как хозяин, принял присягу, посадил своего посадника — человека из местных, но верного. «Ты будешь кормить меня хлебом и мёдом, а я тебя — защитой от печенегов и хазар. Идёт?» Князь кивнул. Так Смоленск стал частью Руси без единой капли крови.
Любеч повторил судьбу Смоленска. Местные старейшины, наслышанные о мудрости Олега, сами вышли на берег с хлебом и солью. «Князь, возьми нас под свою руку. Аскольд и Дир обдирают нас как липку, а защиты не дают». Олег кивнул. «Отныне вы мои. А кто тронет вас — тот тронет меня».
Теперь путь лежал к Киеву.
В Киеве Аскольд и Дир уже знали о приближении войска. Разведчики доносили: Олег ведёт несметную силу, с ним — весь север. Дир предлагал биться. «Стены высоки, дружина верна. Отсидимся!» Аскольд колебался. Он помнил Рюрика, помнил клятву, помнил тот холодный взгляд серых глаз, который сейчас, через десять лет, казалось, смотрел на него из могилы.
«Не надо крови, — сказал Аскольд на совете. — Олег умён. Он не пойдёт на приступ, если мы предложим ему выкуп».
«Какой выкуп?» — вспылил Дир.
«Киев он не получит. А золото — пусть берёт. Мы потом вернём с процентами».
Дир плюнул на пол. «Ты стал мягкотелым, брат. Греки тебя развратили. Крещение, византийские вина, шёлк… Забыл, как мы с тобой на ладьях под парусами хаживали?»
Аскольд вздохнул. «Не забыл. Но старею. А старикам нужен мир, а не война».
Они так и не решили ничего. А наутро к киевским стенам подошли ладьи Олега.
Глава четвёртая. Хитрость у стен Киева
Солнце стояло высоко, когда Олег приказал своим ладьям причалить к берегу ниже города. Он выбрал место, скрытое ивняком и высокой травой. Гребцы вытащили суда на песок, прикрыли ветками. Большая часть войска осталась в засаде.
«Князь, мы будем ждать?» — спросил Хельги.
«Ждать не будем, — ответил Олег. — Сейчас Аскольд и Дир сидят в городе и думают, что мы пойдём на приступ. А мы пойдём на хитрость».
Он приказал оставить только тридцать ладей, нагруженных мехами и воском — как купеческий караван. Сам переоделся в простую одежду торговца, а Игоря посадил на корму, укутав в детский овчинный тулуп.
«Я поеду с тобой, князь?» — спросил Игорь, который ещё не до конца понимал, что происходит, но чувствовал важность момента.
«Поедешь, — Олег потрепал его по голове. — Ты — главное оружие. Когда Аскольд и Дир увидят тебя, они поймут, что я пришёл не отнимать, а возвращать».
Олег послал гонца к киевским воротам. Тот крикнул: «Идём купеческим караваном из Новгорода в Грецию. Есть пушнина, воск, серебро. Просим у князей Аскольда и Дира позволения торговать. Выйдите к нам на берег, чтобы ударить по рукам».
Аскольд и Дир, услышав это, переглянулись. Дир обрадовался: «Видишь, брат? Не воины они, а торгаши! Выходим, посмотрим товар. Может, поживимся».
Аскольд нахмурился. «Что-то тут не так. Слишком смело для купцов».
Но Дир уже надевал кольчугу. «Не трусь. Выйдем с дружиной — десятка хватит. Если что — зарубим и товар заберём».
Они вышли из ворот с малой стражей — человек десять. Сошли к берегу, где на песке уже стоял Олег в простой одежде, а за ним — Игорь, держащийся за пояс опекуна.
Аскольд узнал мальчика сразу. Узнал глаза Рюрика. Побледнел. Дир же, не поняв, спросил: «Это кто с тобой, купец? Сын?»
Олег усмехнулся. «Это князь Игорь Рюрикович, сын покойного Рюрика. А я — его опекун и воевода Олег. Вы, Аскольд и Дир, назвались князьями, но вы не рода княжеского. Вы — псы, отпавшие от стаи. А вот он — истинный владетель земель русских».
Аскольд схватился за меч, но было поздно. Из-за ивняка выскочили сотни воинов Олега. Стражу Аскольда и Дира перебили вмиг — без криков, без лишней крови. Дир успел выхватить нож, но Хельги срубил ему руку по локоть. Аскольд упал на колени.
«Пощади, Олег! — закричал он. — Мы не враги! Мы служили Рюрику!»
Олег подошёл, взял Аскольда за волосы, поднял его лицо к солнцу. «Вы не служили. Вы украли. Киев — не ваш. Киев — наш». Он посмотрел на Игоря. «Княжич, что делать с этими людьми?»
Игорь, которому было всего десять, не растерялся. Он вытащил детский нож (настоящий, хотя и маленький) и сказал: «По закону, предателей казнят».
Олег кивнул. «Ты услышал, Аскольд». И коротким движением перерезал ему горло. Дир, истекая кровью, упал рядом.
Олег поднял тело Аскольда на руки, подошёл к Днепру и бросил его в воду. «Плывите к праотцам. А мы займём Киев».
Глава пятая. Мать городов русских
Поляне, увидев на княжеском дворе Олега с Игорем, а также принесённые головы Аскольда и Дира на кольях, поклонились. Старейшины вышли с дарами: мёд, хлеб, соль, серебряные гривны. Олег не отказался, но сказал: «Дань с вас будет прежней. Но судить я буду по своему закону. Кто украл — ответит вдвойне. Кто убил — того казнят. Кто обидит слабого — того выставят на позор. А кто пойдёт со мной в поход — получит долю добычи».
Так началось правление Олега в Киеве. Город, который до того был просто крепостью на границе степи и леса, стал расти. Приходили купцы из Хазарии, из Византии, от западных славян. Олег приглашал мастеров — кузнецов, плотников, оружейников. Строил новые хоромы, церкви (хотя сам оставался язычником), торговые ряды.
«Почему ты не крестишься, князь? — спросил его однажды греческий священник, присланный из Царьграда. — Господь благословляет тех, кто верует».
Олег посмотрел на священника долгим взглядом. «Я верю в богов моих предков. Они привели меня к победам. А твой Бог, может быть, тоже силён. Но я служу тем, кто дал мне меч и разум. Когда умру — посмотрим, кто встретит меня на мосту».
Священник замолчал и больше таких вопросов не задавал.
Игорь рос. К пятнадцати годам он уже был выше матери, а в восемнадцать — перегнал Олега на голову. Но Олег не ревновал. Он учил Игоря всему, что знал сам: водить войско, вести переговоры, отличать ложь от правды, не верить красивым словам. Эфанда, которая редко покидала Ладогу, приезжала в Киев лишь на праздники. Она смотрела на сына с гордостью и на Олега — с молчаливой благодарностью, которую не высказывала вслух.
Глава шестая. Греческий огонь и шёлковые цепи
907 год, весна
Олегу было уже под семьдесят. Волосы его совсем побелели, спина согнулась, но в глазах всё ещё горел огонь. Он собрал совет в Киеве: «Греки прижали нашу торговлю. Пошлины на товары — грабительские. Корабли наши на Днепре задерживают. Хазары, с их позволения, нападают на купцов. Пора напомнить Царьграду, кто плавает по русскому морю».
Дружина одобрительно загудела. Игорь, уже женатый на Ольге (девушке из Пскова, которую Олег приглядел для него), встал: «Я пойду с тобой, опекун».
«Нет, — сказал Олег. — Ты остаёшься в Киеве. Если я не вернусь — ты князь. А если вернусь — научишься править на моём примере».
Игорь хотел спорить, но Олег поднял руку, и спор угас.
Войско Олега было огромным — историки потом скажут, что до двух тысяч ладей и десяти тысяч воинов. Кроме варягов и славян, в поход пошли чудь, меря, весь, кривичи — все народы, что когда-то воевали друг с другом, а теперь сплотились под рукой Вещего.
Шли долго. От Киева до устья Днепра, затем вдоль берега моря, которое греки называли Понт Эвксинский. Устья рек, солёные ветры, чайки. На двадцатый день показались стены Царьграда — Константинополя, величайшего города мира. Золотые купола, башни высотой в сто локтей, стены такой толщины, что по ним могла проехать колесница.
Греки, увидев русский флот, закрыли гавань огромной цепью, натянутой между башнями. Корабли Олега не могли войти в бухту. Византийский император Лев VI, молодой и самоуверенный, выслал парламентёра с издевкой: «Что вам нужно, северные варвары? Золота? Серебра? Или может быть, вы пришли креститься?»
Олег не ответил. Он велел своим воинам вытащить ладьи на берег, поставить их на колёса и поднять паруса. Попутный ветер дул с суши. Тысячи колёс заскрипели, застучали по каменистой дороге, и греческий флот, стоявший на якорях, увидел, как русские корабли едут по суше прямо к стенам.
Император побледнел. Его советники закричали: «Это колдовство! Олег — не человек, он — демон!»
Олег же, подойдя на расстояние полёта стрелы, велел трубить в рога. Гул пошёл по стенам, заставив дрожать камни.
«Слушайте, греки! — закричал глашатай. — Князь Олег требует выкупа: по двенадцать гривен на каждого воина, и ещё на каждый город, что подвластны вам. А также — свободы для русских купцов торговать без пошлин. Если откажетесь — Киев и Царьград поменяются местами: вы будете платить нам».
Лев VI долго совещался с патриархом и сенатом. Греки боялись, что Олег сожжёт их виноградники и оливковые рощи. Боялись, что он дойдёт до самого дворца. Боялись, что он действительно колдун.
Они согласились.
Договор подписывали на берегу Золотого Рога — бухты, где вода блестела маслянистой гладью. Олег сидел на складном стуле, обитом тиснёной кожей. Перед ним стояли греческие писцы с пергаментом. Условия были такими: Русь получает право беспошлинной торговли в Константинополе; греки обязаны снабжать русских купцов продовольствием и банями на полгода; если русский корабль терпит крушение у греческих берегов, местные жители должны помочь и вернуть груз. В обмен Олег обещал не нападать на греческие города.
Император Лев VI, подписывая грамоту, дрожащей рукой проговорил: «Ты не князь, Олег. Ты — беда. Но мы честно исполним договор».
Олег усмехнулся. «Я не беда. Я — мир, если со мной мир. А война, если на меня войной».
В тот же день он приказал принести свой щит — старый, выщербленный в боях, с изображением сокола, родового знака Рюриковичей. И прибил его к главным воротам Константинополя железными гвоздями.
«Пусть всякий, кто войдёт в этот город и выйдет из него, видит, что русичи здесь были и победили. Не силой — мудростью».
Греки переглядывались, но молчали. Щит висел на воротах много лет, пока его не снял какой-то латинянин во время крестового похода. Но память о нём осталась навсегда.
Глава седьмая. Череп из прошлого
912 год, ранняя осень
В Киев Олег вернулся с несметными богатствами: золотые монеты, парчовые ткани, амфоры с вином, греческое оружие. Его встречали как бога. Игорь, уже взрослый мужчина, стоял на княжеском дворе с молодой женой Ольгой — девицей лет шестнадцати, светловолосой, с большими глазами, в которых уже тогда читалась недетская мудрость.
«Ты вернулся, опекун, — сказал Игорь, кланяясь. — Теперь я буду править?»
«Будешь, — ответил Олег, слезая с коня. — Но сначала я устрою пир. На три дня. А потом поговорим».
Пир был знатным. Текли мёд и вино, жарились быки и вепри, скальды пели песни о походе на Царьград. Олег сидел во главе стола, и лицо его было спокойным. Но Эфанда, которая приехала из Ладоги, заметила в его глазах что-то странное. Беспокойство.
После пира, когда гости разошлись, она подошла к нему.
«Ты стар, Олег. Уже не тот, что пришёл к стенам Киева. Что тяготит тебя?»
Олег помолчал. Потом сказал тихо: «Тот грек, священник… он предрёк мне смерть от моего коня. С тех пор я не садился на него. Конь стар, живёт в загоне. Но с каждым годом я боюсь всё больше. Не смерти — того, что предсказание сбудется».
«Ты веришь в предсказания?» — спросила Эфанда.
«Верю. Потому что видел их исполнение. Я сам предсказывал битвы — и выигрывал их. А теперь кто-то предсказывает мою гибель. И я не могу это изменить».
Эфанда взяла его за руку. Впервые за много лет. «Тогда не думай о смерти. Думай о жизни. О том, что ты создал. Киев, Смоленск, Любеч, мир с греками… Ты сделал больше, чем любой другой князь. Даже Рюрик».
Олег посмотрел на неё с грустью. «Рюрик был добр. А я — умён. Добрый оставляет след в сердцах. Умный — только в учебниках, которые напишут через сто лет».
«Ты оставишь след в своём воспитаннике, — сказала Эфанда. — Игорь — твоё продолжение. И его сын, которого ещё нет, тоже».
Олег кивнул, но в глазах его осталась тень.
Однажды он поехал в поле, где пасся его старый конь. Ему сказали, что конь пал пять лет назад. Олег не поверил, решил сам увидеть кости.
День был ясным, ветреным. Жёлтая трава стелилась под ногами. За Олегом ехала свита — десяток гридней, в том числе Хельги (уже совсем древний, но всё ещё при деле). Они добрались до оврага, где валялись кости лошадей. Олег спешился и пошёл пешком, опираясь на посох.
«Где мой конь?» — спросил у пастуха.
Пастух указал на череп, лежащий отдельно от других — крупный, с сохранившимися зубами. «Вот, князь. Это твой жеребец. Умер спокойно, в возрасте».
Олег подошёл к черепу, нагнулся. «Говорили, что я умру от него. А он умер сам. И я жив. Видно, греки всё врут».
Он положил ногу на череп, чтобы опереться, и в тот миг из глазницы черепа выскользнула маленькая змейка — гадюка, греющаяся на солнце. Она ужалила Олега в лодыжку, прямо поверх сапога, который был невысок.
Олег вскрикнул, отшатнулся, схватился за ногу. Свита подбежала. Хельги разорвал сапог — ранка была маленькой, но уже синела и распухала.
«Везите князя в Киев!» — закричал Хельги.
Но Олег покачал головой. Он сел на землю, прислонившись спиной к валуну. «Не надо. Я умру здесь».
«Князь, но вы же живёте! Мы откачаем яд!»
Олег усмехнулся, хотя лицо его уже бледнело. «Нет. Я видел это во сне. Сто раз видел. И всё равно наступил. Судьба не спрашивает, готов ли ты. Она просто приходит».
Он посмотрел на небо. Высоко, на фоне белых облаков, кружил сокол — может быть, тот самый, что изображали на щитах Рюриковичей.
«Передайте Игорю… — голос Олега становился тише. — Пусть хранит державу. Пусть не верит льстецам. И пусть знает: я любил его как сына… хотя никогда не говорил».
Хельги, склонившись, взял его за руку. «Князь…»
Олег закрыл глаза. Смерть пришла быстро — яд гадюки был смертелен для старого человека. Он умер сидя, с открытым лицом, и ветер, шелестевший в траве, казался последним вздохом.
Заключение
Тело Олега привезли в Киев на щите — так, как он сам завещал. Игорь, встретив процессию у Золотых ворот, не плакал. Он стоял молча, сжимая рукоять меча, и смотрел на мёртвое лицо опекуна. Рядом, держа его за локоть, стояла Ольга. Она прошептала: «Теперь ты князь». Игорь кивнул.
Похороны были пышными. Олега сожгли в ладье, вместе с оружием, доспехами и теми дарами от греков, которые он больше всего ценил — серебряный рог и византийский крест, хотя сам Олег не крестился. Княгиня Эфанда, уже совсем старая, смотрела на огонь с берега Днепра. Она прожила после этого ещё три года и ушла следом, наказав похоронить себя в Ладоге, рядом с Рюриком.
Игорь правил долго, хотя и неудачно — погиб, собирая дань с древлян. Но его внук, Святослав, и правнук, Владимир, сделают Русь великой державой. А пока — оставалась память.
Память о князе, который пришёл из холода, создал империю, прибил щит к вратам Царьграда и умер от змеи, выползшей из черепа его коня.
Олеге Вещем.
Конец
