ПРОЛОГ
Книга КРИК В ТИШИНЕ Читать на ночь. Вы держите в руках не просто книгу. Это дневник распада. Через несколько минут, когда перевернете первую страницу, воздух в комнате станет тяжелее. Свет начнет казаться обманчивым. Вы услышите звуки в соседней пустой комнате — те, которых раньше не замечали. Где-то в глубине сознания зашевелится древний, животный ужас, заставивший ваших предков бояться темноты. Ваш пульс поднимется, ладони станут влажными. Вы начнете оглядываться на закрытую дверь. Но самое страшное не в этом. Самое страшное — что все, о чем вы прочтете, произошло на самом деле. Почти. Имена изменены. Но ужас — настоящий.
12 октября 1987 года. Поселок Затерянный, Свердловская область. 73 человека вошли в лес. Вышли — единицы. Следственное дело № 87-34-2 до сих пор хранится в архивах с грифом «Не подлежит уничтожению». Четверо свидетелей покончили с собой в течение года после событий. Двое сошли с ума и умерли в психиатрической больнице спецрежима № 5 города Каменск-Уральский. Один из выживших — Александр Петрович Котов, лесник, — в 1993 году был найден повешенным в собственном доме. Предсмертной записки не оставил. Но перед смертью он успел сказать своей сестре: «Оно все еще там. И оно помнит наши имена».
Что же заставило этих людей убивать друг друга? Почему спасатели, прибывшие на место через двое суток, отказывались давать показания? И главное — что прячет в своих недрах урочище Чертово Болото, о котором даже староверы отказываются говорить вслух?
Эта история начнется с обычного воскресного дня. С семьи инженера Сергея Борисовича Морозова. С его жены Антонины. С их дочери Кати — десяти лет, любившей собирать грибы. Она первая заметила странности. Она первая начала кричать по ночам. И она первая исчезла.
То, что вы сейчас прочитаете, заставит вас вздрагивать от каждого скрипа половиц. Вы перестанете доверять зеркалам, тишине и запаху хвои. Вы трижды проверите замок на входной двери и все равно не уснете до рассвета. Потому что некоторые истории не заканчиваются перелистыванием последней страницы. Они поселяются в вас.
Я предупредил. Дальше — только тьма.
ОСНОВАНИЕ НА РЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЯХ
В 1984–1988 годах в окрестностях поселка Вижай Свердловской области (переименован в художественных целях в «Затерянный») произошла серия необъяснимых исчезновений людей. Официальные данные советской прессой не публиковались. Однако в рассекреченных в 2000-х документах областного УВД упоминается «аномальный инцидент в квадрате 17-04» — массовое помешательство группы туристов и местных жителей, сопровождавшееся актами членовредительства и насилия. Среди выживших фигурировала девочка-подросток, найденная в восьми километрах от места происшествия. Она была в кататоническом ступоре и повторяла слово «петух». При расшифровке — «петух». Никаких следов нападения животных или других людей не обнаружили. В 1989 году расследование было засекречено решением областного комитета партии. Ведущий следователь прокуратуры Григорий Ильич Воронов погиб в автомобильной аварии за три дня до передачи дела в суд. Его архивные записи, обнаруженные вдовой, содержали фразу: «Боюсь, мы имеем дело не с человеком». В память об этих событиях в 2005 году на месте происшествия установлен негласный памятник — гранитный камень с выбитыми именами, но без указания дат смерти. Местные обходят его стороной. Туристам не показывают.
ГЛАВА 1. ЗАПАХ ГНИЛОЙ ВОДЫ
Суббота, 10 октября 1987 года, поселок Затерянный, 08:15 утра.
Сергей Борисович Морозов открыл глаза за секунду до того, как старый будильник «Слава» исторг из себя дребезжащий трезвон. Он механически нажал на кнопку и несколько секунд смотрел в побеленный потолок, ощущая странную тяжесть в затылке. Так бывает, когда переспишь: голова становится чугунной, а сны оставляют после себя липкий, тошнотворный осадок.
В кухне зашумел примус — Антонина вставала раньше мужа, чтобы успеть собрать дочку в школу и подогреть завтрак. Сергей присел на кровати, провел ладонью по лицу и замер. На подоконнике, прямо на стекле, сидела ворона. Не каркала. Не стучала клювом. Просто смотрела. Черные глаза — два маслянистых бусины — не мигая прожигали его лицо.
— Кыш, — хрипло сказал Сергей.
Ворона не двинулась. Только склонила голову набок — так, будто что-то изучала. Сергей встал, сделал шаг к окну. И тут птица медленно, почти нехотя, развернулась и улетела. На стекле осталось мутное пятно — не помет, а что-то иное, маслянистое, сероватое. Он не стал вытирать. Просто отвернулся и пошел умываться.
Вода из крана текла ржавая. Сергей поймал себя на мысли, что в последние три дня она почему-то пахла болотом — затхлой стоячей водой с примесью чего-то сладковато-гнилостного. Сантехник дядя Коля из ЖЭКа разводил руками: «Анализы нормальные, Сергей Борисыч. Мож, трубы гниют?» Но трубы в поселке поменяли прошлой осенью.
Антонина нарезала хлеб толстыми ломтями — она всегда так делала, когда нервничала. Сергей заметил это за восемнадцать лет брака. У нее мелко тряслись пальцы, и она слишком громко ставила тарелки на стол.
— Что с тобой? — спросил он, садясь.
— Катя ночью кричала, — ответила Антонина, не поднимая глаз. — Снова.
— Приснилось что-то. Дети…
— Она не просыпалась, Сергей. Она спала. И кричала во сне. Час ночи. Я зажгла свет — она лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок и кричит. Не просыпается. Я трясла ее за плечи. Она не просыпалась. А потом резко замолчала, закрыла глаза и уснула как ни в чем не бывало.
Сергей откусил хлеба. Хлеб показался ему пресным, ватным.
— Своди к врачу. В понедельник.
— В понедельник, — эхом отозвалась Антонина. — А что делать сегодня? Сегодня суббота. Она дома. И она… она не выходит из своей комнаты. Уже два часа сидит тихо. Я заглянула — сидит на кровати, смотрит на стену.
Сергей допил чай и пошел к дочери.
Дверь в Катину комнату была приоткрыта. Он вошел без стука — что, как выяснилось позже, стало первой ошибкой. Катя сидела на кровати, обхватив колени руками. Она действительно смотрела на стену — туда, где висела старая вышивка «Олени в лесу», которую Антонина вышила еще до замужества. Девочка не мигала. Сергей опустился перед ней на корточки.
— Катюш? Ты чего?
Она перевела взгляд на отца. В ее темно-карих глазах Сергей увидел нечто такое, от чего у него заледенела переносица. В глазах десятилетнего ребенка было спокойствие. Не сонное — нет. Пустое. Абсолютное. Как у куклы.
— Мама вчера в лес ходила, — сказала Катя ровным, лишенным интонаций голосом. — Мама вчера много ходила. Мама принесла запах.
— Какой запах, дочка?
— Который снится. Который кричит.
Сергей обернулся. В дверях стояла Антонина, прижимая руки к груди. Ее лицо было пепельно-серым.
— Я никуда не ходила, — прошептала она. — Я вчера весь день была дома.
Катя улыбнулась. Улыбка была недетской — в ней читалось что-то древнее, слишком понимающее.
— Не ты, мама. Другая ты. Которая лицом как мама, а глаза другие. Она вчера стояла у окна в коридоре и смотрела на лес. Ты спала, мама. А она стояла.
После этих слов Катя закрыла глаза и, как показалось Сергею, мгновенно провалилась в сон — ровно дышащий, глубокий, с абсолютно расслабленным лицом. Они с Антониной переглянулись.
— Вызывать скорую? — спросила жена.
— Скорую? В Затерянном? Они приедут через три часа, накачают ее феназепамом и скажут, что ребенок перевозбужден. Нет. Сегодня же возьму отпуск на неделю. В понедельник повезем в областную больницу.
Он вышел из комнаты, стараясь не смотреть в коридорный проем. Ему показалось — или в углу действительно что-то мелькнуло? Темное, бесформенное, ростом с человека, но вжавшееся в угол, как паук.
Он протер глаза. Ничего.
К полудню пришел сосед — Егор Михайлович Царев, бывший геолог, вышедший на пенсию по инвалидности после того, как в 1979 году его нашли в тайге без сознания с седыми за три дня волосами. Егор хромал на левую ногу и почти никогда не выходил из дома — только по субботам, чтобы взять у Морозовых свежего хлеба. В обмен он давал кружку парного молока — держал козу.
— Здравствуй, Сергей, — сказал Царев, переступая порог. И тут же замер. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами, побледнело. Ноздри затрепетали. — У тебя в доме… этот запах. Откуда?
— Какой запах?
— Гнилой воды. Он был там. В восемьдесят седьмом там был этот запах. Сергей, ты слушаешь меня? В сентябре восемьдесят седьмого я пошел в лес за грибами и забрел в урочище. Я не должен был туда заходить. Все знали — не ходить. Я пошел. Там земля дышала, Сергей. Она поднималась и опускалась, как грудь. И пахло так же. Гнилая вода и мед. Сладкий такой, густой мед, а под ним — гниль. Я не помню, как выбрался. Меня нашли на дороге через три дня. Волосы седые, нога… нога перестала сгибаться сама собой.
Царев схватил Сергея за рукав. Пальцы у старика были холодными, цепкими.
— Если запах вернулся — уходите. Все уходите. Это не болото. Это не лес. Это что-то другое. Я не знаю что. Но оно помнит меня. Каждую ночь я закрываю глаза и слышу его дыхание.
— Егор, выпей чаю…
— Не надо мне чаю! — почти выкрикнул Царев. — Ты слышишь? У тебя дочь! Увези ее сегодня же. Прямо сейчас. Я не шучу. В восемьдесят седьмом девочка из этого поселка — Маша Берестова — пошла за земляникой и вернулась не одна. Она вернулась с ним. С… — он запнулся, сглотнул. — С тем, что в ней поселилось. Она стала говорить голосом не своим. Она смотрела на людей так, будто выбирала, с кого начать. А потом наш лесник… его нашли.
— Что нашли, Егор?
Старик молчал целую минуту. Потом сказал одними губами:
— Шкуру. Нашли его шкуру. Аккуратно снятую. Внутри — ничего. Пустота.
Сергей хотел спросить: когда? Но в этот момент из комнаты Кати раздался звук, от которого у него заледенели внутренности. Это был не крик. Не плач. Это был низкий, грудной, мужской смех. Десятилетняя девочка смеялась голосом взрослого мужчины.
— Папа, — позвал этот чужой, рокочущий голос из-за двери. — Зайди, папа. Я хочу тебе кое-что показать.
Сергей сделал шаг к коридору. Царев схватил его за плечо с силой, которой не ожидал от больного старика.
— Не ходи. Бога ради, не ходи туда один. Я видел это в восемьдесят седьмом. В лес ходить нельзя. Но когда оно приходит в дом — уже поздно выходить. Оно уже выбрало.
Катя засмеялась снова. Смех был длиннее на этот раз — секунд пятнадцать, с подвыванием в конце. И потом — тишина. Такая полная, что Сергей услышал, как по стеклу ползет муха.
В кухне зазвенела разбившаяся чашка. Антонина вскрикнула. Сергей вбежал туда и увидел: его жена стоит к плите спиной, а перед ней на полу осколки. И над раковиной — на белом кафеле — кто-то написал пальцем, скорее всего, нечеловеческим: «ИДИ». Буквы были выведены не аккуратно, но слишком уверенно. И они пахли. Гнилой водой и медом.
Сергей взял нож со стола. Тяжелый, кухонный, с деревянной ручкой. И пошел в коридор к комнате дочери.
Дверь была закрыта. Изнутри не доносилось ни звука.
— Катя? — позвал он.
Молчание.
Толкнул дверь. Та поддалась не сразу — что-то мешало изнутри. Сергей налег плечом. Дверь распахнулась, и он увидел пустую комнату. Кровать была аккуратно застелена. Окно открыто настежь. Занавески колыхались на холодном октябрьском ветру.
Катя исчезла.
На подоконнике остался след — грязный, сырой отпечаток маленькой босой ноги. И еще один. Рядом — огромный, с ладонь взрослого мужчины. Отпечаток вел к лесу.
Сергей выскочил на улицу. Соседка напротив — Валентина Степановна с длинной седой косой — стояла у калитки и смотрела в сторону леса. Увидев Сергея, она медленно подняла дрожащую руку и указала на темную полосу деревьев в конце поселковой улицы.
— Она пошла туда, — сказала Валентина Степановна. Голос был безжизненный. — И с ней… не один. Там кто-то высокий. Черный. Он держал ее за руку. И они шли не по земле, Сергей. Они шли в полуметре над землей. Я такое видела один раз в жизни. В сорок третьем, когда из наших лесов немцы убегали и в овраге что-то нашлм. Что-то, чего быть не должно. Кто нашел — те не вышли. А кто видел издалека — те поседели до смерти.
Она замолчала, глядя на лес. Потом добавила тихо, почти про себя:
— У нее уже не было ее лица, Сергей. Это была не Катя. Это было что-то в форме Кати. Иди за ней. Или не ходи. Но если не пойдешь — будешь слышать смех до самой смерти. Я знаю. Я слышу уже сорок четыре года.
Сергей сжал рукоять ножа. Ветер из леса донес запах — гнилой воды и меда. И где-то глубоко в черноте между сосен что-то засмеялось. Смеялось голосом его десятилетней дочери.
Голосом взрослого мужчины.
ГЛАВА 2. ТРОПА, КОТОРОЙ НЕТ НА КАРТАХ
Сергей шел по кромке леса уже сорок минут. За его спиной поселок Затерянный сжался до крошечного пятна серых крыш, а впереди сосны смыкались стеной, пропуская все меньше света. Октябрьское солнце клонилось к полудню, но под пологом деревьев царили сумерки.
Он не взял с собой никого. Антонина пыталась бежать за ним, но Сергей запер дверь снаружи — не для того, чтобы запереть жену, а чтобы она не пошла в лес. В лесу, как шепотом сказал ему Царев перед уходом, нельзя ходить компанией. «Оно любит, когда много. Оно выбирает. И когда выбирает — остальных тоже забирает, но по-другому. Забирает не тела, а лица. Вы будите смотреть в глаза другу, а там будет пустота».
Сергей шел по следам. Отпечатки маленьких босых ног и огромных, нечеловеческих ступней тянулись через пожухлую траву, углубляясь в лес. Но самое странное — следы не продавливали землю. Они лежали поверх мха, поверх иглицы, как будто ноги ступали без веса. Или как будто они ступали, когда земля под ними не сопротивлялась. Пугаться этого Сергей начал примерно на двадцатой минуте. Сначала он просто пнул камень — камень отлетел в сторону и упал с глухим стуком. Нормально. Физика работала. Но следы продолжали лежать на мху, ни на миллиметр не вдавливаясь в него.
— Катя! — крикнул Сергей. Голос утонул в чаще, как брошенный в колодец камень.
Тишина. Лес молчал. Не пели птицы, не шуршали белки. Только собственное дыхание и стук сердца, пульсирующий в висках, нарушали эту ватную, неестественную тишину.
Тропа, по которой он шел, не была ни звериной, ни человеческой. Она была слишком прямой для лесной тропы — тянулась, как натянутая нить, между стволами, ни разу не обходя препятствия. Там, где тропе попадался поваленный ствол, она шла сквозь него. Сергей подошел к одному такому дереву, упавшему лет десять назад — об этом говорила серая трухлявая древесина. И замер. В стволе, точно по центру, зияло отверстие. Не проломленное, не вырубленное. Оно выглядело так, будто дерево выросло вокруг чего-то, что прошло сквозь него. Отверстие пахло — той же смесью болотной воды и меда.
Сергей вставил в отверстие кулак. Прошло туго, но прошло. Значит, тот, кто оставил следы — взрослый, — прошёл сквозь дерево. Не обошел. Прошёл сквозь.
Он выдернул руку и пошел дальше, стараясь не думать о том, что только что видел. Потому что если начать думать — придется признать, что законов физики здесь больше нет. А без законов физики нет защиты. Ни нож, ни спички, ни твердая воля не помогут против того, что может проходить сквозь деревья.
В лесу начало смеркаться. Сергей сверился с часами — 13:40. В октябре в этих широтах темнеет рано, но не в середине же дня. Он поднял голову и понял: его окружала тьма. Не облака, не туман — над лесом, над верхушками сосен, клубилось нечто иссиня-черное, как дым, но густое, почти жидкое. Оно не пропускало солнце и, казалось, дышало. Пульсировало. Каждый вдох этой тьмы заставлял воздух дрожать на грани слышимости — низкий, инфразвуковой гул, от которого начинала болеть челюсть и темнеть в глазах.
Сергей прислонился спиной к сосне и заставил себя дышать глубже. Паника была роскошью, которую он не мог себе позволить. Катя где-то здесь. Катя в опасности. Катя…
Он услышал пение.
Тонкий, высокий голос напевал детскую колыбельную «Спи, моя радость, усни». Но пел ее кто-то, кто не понимал смысла слов. Интонации скакали — то утробно-низко, то визгливо-высоко. Словно существо пыталось подражать человеческому голосу, но у него не хватало практики.
Сергей пошел на голос.
Тропа вывела его на поляну. И здесь, на поляне, он впервые пожалел, что у него нет оружия крупнее кухонного ножа.
Поляна была круглой, идеально ровной, как вычерченная циркулем. В ее центре стоял дуб — одинокий, древний, с корой, покрытой наростами, похожими на лица. Сергей не мог отвести взгляд от этих наростов: в одном он узнал профиль Егора Царева, в другом — расплывчатые черты Валентины Степановны. Третье лицо было его собственным. Спутанные волосы, открытый рот, застывший в крике, глаза, затянутые мутной пленкой.
— Красиво, правда? — раздался голос за спиной.
Сергей обернулся. На краю поляны стояла Катя. Босая, в ночной рубашке, с грязными ногами. Но лицо у нее было не Катино. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены до неестественных размеров — чернота заполнила радужку полностью. Рот приоткрыт — и оттуда, изо рта, струился тонкий белесый дымок, пахнущий болотом.
— Катюш… дочка… — Сергей протянул к ней руку.
— Не подходи, — сказала Катя чужим, низким голосом. — Она еще здесь. Но она скоро уйдет. Ты пришел попрощаться?
— Что ты говоришь? Это ты, дочка? Очнись!
— Я, — голос вдруг стал детским, испуганным. Катя моргнула, и на секунду чернота из глаз исчезла — появились нормальные, карие, наполненные слезами. — Папа? Папа, мне страшно. Оно внутри меня. Оно говорит, что если ты не уйдешь — оно покажет мне, как ты умираешь. И я это запомню. Навсегда.
— Катя, беги ко мне!
— Нельзя, — снова чужой голос, низкий, насмешливый. Тело девочки дернулось, как марионетка. — Нельзя бежать. Мы уже договорились. Она согласилась. Спроси у нее сама.
Катя снова заморгала, и из ее глаз потекли слезы. Но она не плакала — что-то другое выдавливало из нее влагу, как из выжатой тряпки.
— Папа, — прошептала Катя своим детским голосом. — Оно обещало, что не тронет тебя и маму. Если я останусь здесь. Навсегда. Я согласилась. Я дура, папа. Я дура, да? Но я так испугалась, когда оно показало мне, что будет с тобой… Твое лицо… твое лицо было на дереве, и ты кричал…
Она замолчала. Чернота снова залила глаза.
— Ты слышал, человек? — спросило «оно» голосом Сергея. Собственным голосом. И от этого Сергея скрутило рвотным позывом. Существо говорило его голосом. Идеально, без единой ошибки. — Она сама согласилась. А ты не можешь ей помочь. Потому что ты всего лишь человек. Из мяса. Из страха. Из маленьких, коротких мыслей о завтраке и сне. Я старше твоих лесов. Я старше ваших костей. Вы приходите в мой дом — я беру вас.
Сергей сорвался с места. Он бежал к дочери, нож в руке дрожал. Он не знал, что собирается делать — резать существо, которое нельзя порезать? Убить то, что не жило? Но он бежал, потому что отцовское тело знало только одно: дочь в опасности, надо спасать.
Он не добежал трех метров.
Земля под его ногами разверзлась — нет, не раскололась, а превратилась в жидкую, тягучую грязь, пахнущую гнилью и медом. Сергей провалился по пояс и застыл, не в силах пошевелиться. Грязь держала его. Сжимала. Обнимала, как мать, которая не хочет отпускать ребенка.
— Не надо, — сказала Катя детским голосом. — Папа, не надо. Я уже согласилась. Уходи. Пожалуйста. Я тебя люблю. Скажи маме, что я… что я…
Чернота снова залила ее глаза. «Оно» улыбнулось улыбкой девочки, но слишком широко — уголки губ до мочек ушей.
— Твоя дочь теперь часть меня, человек. А ты будешь частью этого дерева. Посмотри.
Сергей повернул голову. Дуб приблизился. Или Сергей приблизился к дубу? Вязкая грязь тащила его к стволу. На коре лица шевелили губами, шептали, умоляли. Лицо Егора Царева было молодым на дереве — без морщин, без седины. Лицо Валентины Степановны плакало. А третье лицо — собственное лицо Сергея — раскрыло рот и закричало беззвучно, потому что дерево глухо. Или потому, что крику нечем было выйти — рот был вырезан, но горла под ним не было.
Сергей рванулся из последних сил. Нож выпал из руки. Он скреб ногтями по грязи, по мху, но его тянуло к стволу. Катя смотрела. Она стояла и смотрела, и её лицо было спокойным. Абсолютно пустым.
— Засыпай, человек, — сказал голос Сергея из горла его дочери. — Скоро ты проснешься. Но уже не в своем теле. И ты будешь расти вместе с деревом. Ты увидишь, как твоя жена будет искать тебя. Ты услышишь, как она будет звать. И не сможешь ответить. Потому что у тебя не будет рта. Только дерево. Только кора. Только моя память о том, как ты молил меня о пощаде.
Сергей потерял сознание. Последнее, что он увидел — как губы Кати шевелятся, складывая слово «прощай». Но двигал губами не ребенок. И не человек.
Выше головы, в черном небе над поляной, раскрылся глаз.
Огромный. Желтый. С вертикальным зрачком.
И он смотрел на Сергея.
ГЛАВА 3. КОМНАТА 8
Антонина Морозова сидела на корточках в прихожей и смотрела на дверь. За дверью, снаружи, висел замок — Сергей запер ее, уходя в лес. Хороший, амбарный замок, который она не могла открыть изнутри без ключа. Жестокая, необходимая забота. Антонина понимала — муж не хотел, чтобы она шла за ним. Но понимание не заглушало панику.
Она просидела так три часа. Слышала, как за окном стемнело — хотя на часах было только три пополудни. Слышала, как ветер завыл в трубе чьим-то голосом. Слышала, как в соседней комнате, Катиной, открылось окно. Хотя она его закрыла перед уходом Сергея.
Антонина поднялась, волоча затекшие ноги. Замок на входной двери мелькнул тусклой латунью — она дернула его, бесполезно. Тогда она пошла к окну.
За ним стоял Царев. Старый геолог с безумными глазами, прижимал палец к губам. Антонина распахнула раму. Холодный, сырой воздух пахнул в лицо.
— Не открывай дверь, — прошептал Царев. — Никому не открывай. Даже если услышишь Сергея. Даже если услышишь Катю.
— Что вы несете, Егор Михайлович? Где мой муж?
— В лесу. В урочище. Он не вернется. Не таким, каким ушел.
Антонина хотела закричать. Но крик застрял в горле, потому что за спиной Царева, на улице, она увидела фигуру. Человеческую фигуру, стоящую ровно посередине дороги. Фигура была одета в длинный черный плащ — или это не плащ, а сама тьма облепила тело, как вторая кожа. Лица не было видно — там, где должны быть глаза, зияли две глубокие впадины, сочащиеся тем же черным дымом, что клубился над лесом.
— Не смотри на нее, — сказал Царев, не оборачиваясь — он видел, что Антонина смотрит. — Не смотри, говорю! Она знает, когда на нее смотрят. Она приходит через глаза. Я один раз посмотрел — в 79-м, когда нашел ее след в лесу. Я и сейчас, закрывая веки, вижу ее. Каждую ночь. Она не уходит. Она ждет, когда я умру, чтобы забрать.
Фигура на дороге сделала шаг. Не вперед — вбок. Боком, как краб. Или как паук.
— Я должен тебе кое-что сказать, — голос Царева дрожал. — То, что я никому не говорил. В 79-м меня нашли не просто в лесу. Меня нашли внутри круга из камней. В том месте, где земля дышит. Я лежал на спине, и у меня на груди… вырезано слово.
— Какое слово?
Царев молчал так долго, что Антонина уже хотела повторить вопрос. Потом он расстегнул рубашку. На впалой, старческой груди, прямо над сердцем, багровели шрамы. Не свежие — многолетние, но четкие. Буквы. Слово:
«ПОСЛЕДНЯЯ»
— Она отметила меня, — прошептал Царев. — Она всегда ставит метку на тех, кто должен принести остальных. Я думал, что это была случайность. Что я просто забрел не туда. Но теперь, когда пришла твоя семья… я понял. Она ждала. Она всегда знала, что в 87-м придут Морозовы. Что у них будет дочь. Что дочь пойдет в лес.
— Зачем ей Катя? — Голос Антонины сорвался на шепот.
— Затем, что дети — лучшие сосуды. Взрослые не подходят. Мы слишком твердые, слишком заполненные собой. А дети… дети как чистая вода. Влей что хочешь — и оно останется.
Фигура на дороге сделала еще один шаг. Потом еще один. Она двигалась странно — не переставляя ног, а скользя, как тень по стене. И с каждым шагом она становилась выше.
— Слушай меня внимательно, — Царев схватил Антонину за руку через окно. — В поселке есть один человек, который может помочь. Ее зовут Агриппина Карповна Велесова. Она живет в старом доме на окраине, у самого леса. К ней никто не ходит, потому что считают ее ведьмой. Но она была там. В урочище. И вернулась. Одна. В 1953 году. Она знает слова, которые заставляют это… это нечто… слушаться. Не подчиняться, нет. Но слушать. Замолкать на время.
— Я пойду к ней сейчас.
— Нет. Сначала ночь. Ты не можешь выходить в лес ночью. Она ждет. Она смотрит. Иди утром. Как только рассветет — сразу беги. А сейчас… закрой окно. Не смотри на дорогу. Не слушай, что будет стучать в стены.
Антонина захлопнула раму. Задвинула защелку. И только тогда позволила себе разрыдаться.
Ночь была долгой.
В 22:00 кто-то постучал во входную дверь. Три удара. Ровных, спокойных. Антонина сидела в углу кухни с ножом в руке (вторым, потому что первый унес Сергей) и молчала.
— Тоня, открой, — раздался голос мужа. Усталый, расстроенный. — Я нашел Катю. Она в лесу, замерзла. Нужно отвезти ее в больницу. Открой, Тоня, пожалуйста.
Голос был идеальным. Антонина почти поверила. Даже встала, сделала шаг к двери. Но потом вспомнила слова Царева: «Не открывай, даже если услышишь Сергея».
— Докажи, что это ты, — сказала она вслух.
Тишина. Потом голос мужа ответил — но уже не усталый, а… насмешливый:
— А я и не он. Я его голос. Какая разница? Ты все равно откроешь. Все равно. Когда-нибудь.
В 23:15 начали стучать во все окна одновременно. Не в одно — во все. Кухонное, спальни, гостиной, даже в крошечном туалете. Стук был ритмичным, одинаковым. Будто кто-то снаружи обошел дом и запустил механизм.
Антонина заткнула уши пальцами и закрыла глаза. Сквозь веки она видела свет — не электрический, а какой-то другой, серовато-зеленый, сочащийся из окон. Она не открывала глаз семь часов.
В 6:15 рассвело. Стук прекратился. Антонина, не умываясь, не одеваясь — так, в ночной рубашке и шерстяных носках, — выломала оконную раму в спальне (дверь все еще была заперта снаружи) и выбралась на улицу.
Двор был пуст. Но земля была исписана. Следы — тысячи следов — покрывали каждый клочок земли вокруг дома. И все они были одинаковыми: огромная мужская нога и маленькая детская. Они бродили кругами, возвращались, пересекались, плясали. И в центре этого хоровода следов, прямо под кухонным окном, лежало что-то маленькое, белое.
Антонина подошла ближе. И закричала.
Это был зуб. Молочный зуб. На нем осталась розовая полоска — не кровь, что-то другое. Рядом с зубом лежала записка, написанная детским почерком:
«МАМА, НЕ ИЩИ. Я ТЕПЕРЬ НЕ КАТЯ.
Я ДОМА.
ПРОСТИ.»
Антонина сжала зуб в кулаке так сильно, что острый край впился в ладонь. И побежала к дому Агриппины Велесовой. За ней — молчаливая, скользящая тень, метнувшаяся от соседнего забора к стволу старой березы.
Но Антонина не оглядывалась.
Она боялась увидеть глаза.
ГЛАВА 4. ШЕПОТ СКВОЗЬ ЗЕМЛЮ
Дом Агриппины Велесовой стоял на отшибе, там, где поселок встречался с лесом. Не забор — частокол из заостренных березовых кольев, каждый из которых был увит черной тряпицей. Не окна — узкие щели, затянутые бычьим пузырем, сквозь которые ничего не разглядеть. Не дверь — тяжелая, дубовая, с железными полосами, как в старых амбарах.
Антонина постучала. Дверь отворилась сама — скрипнула, пропуская струю теплого воздуха, пахнущего сухой полынью, воском и чем-то еще, неуловимо знакомым. Молоком? Катя любила молоко.
— Заходи, Антонина, — раздался сухой, трескучий голос из темноты. — Ждала тебя. Заходи, не бойся. Здесь она тебя не тронет. Здесь порог святой.
Антонина шагнула внутрь. Дверь захлопнулась за спиной с весом могильной плиты.
Внутри дома не было электричества. Свет давали десятки свечей, расставленных на полу, на подоконниках, на полках. Их пламя не колыхалось, хотя Антонина чувствовала сквозняк. Посреди комнаты, на стуле с высокой спинкой, сидела старуха. Агриппина была маленькой, сухой, как прошлогодний гриб. Ее тело терялось в черных одеждах, а лицо — лицо напоминало сморщенное яблоко, из которого почти исчезла влага. Но глаза… глаза были молодыми. Синими. Бешеными. Они смотрели не на Антонину, а сквозь нее, и в них отражались свечи, давая каждому зрачку по две горящие точки.
— Я знаю, зачем ты пришла, — сказала Агриппина. — За мужем. За дочкой. За ответом. Я дам тебе все три. Но не бесплатно.
— У меня нет денег.
— Мне не нужны деньги. Мне нужна правда о том, что случилось в 53-м. Я расскажу тебе свою тайну — и тогда я не умру с ней одна. Согласна?
Антонина кивнула, не понимая.
Агриппина вздохнула. Весь дом вздохнул вместе с ней.
— В 1953 году, — начала старуха, — мне было двадцать два. Я была красивой, Антонина. Не веришь? Была. Работала в лесничестве учетчицей. В то лето пропали трое геологов. Их нашли на болоте. Не тела — кожа. Три аккуратно снятые человеческие кожи, разложенные на кочках. Внутри — пустота. Ни крови, ни мяса, ни костей. И следов. Никаких следов вокруг. Ни от зверя, ни от человека. Словно кожи сами снялись с тел и улеглись сушиться.
Агриппина замолчала, закашлялась — сухо, надрывно.
— Я решила найти, кто это сделал. Я была дура. Молодая, умная, с дипломом биолога. Я пошла в урочище с компасом, ружьем и блокнотом. Я пробыла там сутки. Или год? Я не знаю. Время там течет не так. Я нашла поляну. С дубом. И на дубе — лица. Своих знакомых. Своих родителей, которые в тот момент были живы и здоровы за сотни километров. Я поняла тогда, что дерево видит будущее. И прошлое. И то, чего не было никогда, но могло быть.
— Что же там, в урочище? — прошептала Антонина.
— Не что. Кто. — Агриппина подалась вперед, и свечи вздрогнули. — Это старая тварь, Антонина. Древняя. Еще до славян, до финнов, до кого угодно. Она жила в земле, когда земля была другой. Ее зовут по-разному. Леший? Нет. Лешие — это мелкое хулиганство. Это Мать Сыра Земля, но не та, что родит хлеб. Та, что рожает страх. Она выбирает себе вместилище каждые несколько десятилетий. В 53-м выбрала меня.
— Как вас?
— Да. Я была вместилищем. Три года. Она жила во мне, говорила моим ртом, смотрела моими глазами. И я видела то, что видит она. Я видела людей изнутри, Антонина. Каждый человек — это слоеный пирог: сверху личность, под ней желания, под ними страхи, а под страхами — пустота. Темная, черная пустота, которая есть у всех. И она, тварь, заходит через эту пустоту. Когда человек боится — пустота открывается. Как дверь.
— Как вы избавились от нее?
Агриппина медленно подняла левую руку. Рукава черного платья сползли, и Антонина увидела. Вместо кисти — обрубок. Кожа аккуратно стянута, кость зачищена, словно ампутация была сделана ювелиром.
— Я отрезала ее. Не руку — ее часть. Я нашла в урочище камень. Черный, с письменами, которых не знает ни один живой язык. Я вырезала на этом камне свое имя. И сказала ей: «Если ты не уйдешь, я перережу горло прямо на твоих глазах. И ты останешься без тела». Она не поверила. Тогда я отрубила себе руку. Топором. Одним ударом. Она закричала. У нее такой крик… он не снаружи. Он внутри. И когда она кричала, я — вторая, та, что была мной — запомнила звук, которым можно ее отогнать. Не убить. Убить ее нельзя. Но отогнать — можно.
— Научите меня, — Антонина упала на колени. — Пожалуйста. Моя дочь…
— Если я научу тебя, ты умрешь. Не сразу. Через год. Два. Десять. Но умрешь. И увидишь во сне каждый раз, как отрубаешь себе руку. Потому что звук, которым можно ее изгнать — это крик того, кто жертвует собой. Среди боли. На грани смерти. Это не колдовство, Антонина. Это цена.
— Я согласна.
Агриппина долго смотрела на нее. Потом кивнула, и в доме погасли все свечи разом.
— Тогда слушай. И запоминай, потому что повторить я не смогу. Рот забудет. Только уши запомнят один раз.
В темноте начался шепот. Он был таким тихим, что Антонина едва различала слова. И таким древним, что каждое слово отдавалось болью в костях, в зубах, в ногтях. Это был не русский язык. Не любой язык, который знали люди. Это был язык земли — ломаный, шипящий, с нотами, которые не выдержать человеческим горлом.
Агриппина шептала полчаса. Когда она закончила, Антонина плакала кровью — из глаз, из носа, из ушей. Она не чувствовала боли. Только страх. И знание.
— Теперь иди, — сказала Агриппина. Голос стал тише, слабее. — Иди в лес. Иди к урочищу. Как войдешь — начинай петь этот звук. Громко. Не останавливайся, даже если задыхаешься. Даже если видишь, что Катя зовет тебя. Даже если видишь Сергея. Они уже не они. И никогда не станут прежними. Ты спасешь только Катино тело. Душа? Душа останется там. В дубе. Навсегда.
— Я все равно пойду.
— Знаю. Потому что ты мать. Матери — единственные, кто может пройти туда и остаться людьми. Потому что их любовь сильнее пустоты. Или сильнее глупости? Я не знаю. Иди. Рассвет уже прошел, но еще не вечер. У тебя есть шесть часов. К закату она снова начнет охоту. А ночью — ночью не вернешься.
Антонина вышла из дома. За дверью никого не было — только лес, темный, дышащий, ждущий.
Она пошла к урочищу.
Из леса ей навстречу шагнула Катя. Босая, в ночной рубашке, с черными глазами. Рот улыбался — слишком широко.
— Мама, — сказал рот голосом не дочери. — Я так ждала тебя. Идем, я покажу тебе папу. Он теперь красивый. Он теперь часть меня.
Антонина сжала кулаки. Вспомнила звук, которому научила ее Агриппина. И запела.
Это было не пение — это был вопль, ломающийся на полутонах, которых нет в человеческой музыке. Звук резал горло, раздирал связки, выворачивал легкие. Но Антонина не остановилась.
Катя вздрогнула. Ее лицо дернулось — одна половина осталась черной, пустой, вторая стала детской, испуганной.
— Мама? — позвала Катя своим голосом. — Мама, мне больно!
— Терпи, дочка! — крикнула Антонина между двумя нотами звука. — Я вытащу тебя!
И она пошла вперед. Лес вокруг застонал. Деревья наклонялись, корни выползали из земли, хватали за ноги. Тьма над головой опускалась ниже. Но Антонина пела. Пела сквозь боль, сквозь слезы, сквозь кровь, которая капала из распахнувшихся пор.
Она шла в урочище.
Земля дышала под ногами.
И где-то глубоко внизу, в черной пустоте под корнями дуба, нечто огромное открыло второй глаз.
ГЛАВА 5. КОРНИ И КРОВЬ
Урочище встретило Антонину полной тишиной. Звук, который она пела, вибрировал в воздухе, но лес больше не отвечал — ни стоном, ни шелестом, ни движением. Даже ветер замер. Словно все вокруг затаило дыхание, наблюдая.
Поляна была такой же, как описывал Сергей. Круглая. Идеальная. В центре — дуб, древний, на коре которого проступали лица. Теперь Антонина видела их ясно: лицо Елены Царевой, которую она не знала, но узнала сразу; лицо Валентины Степановны, плачущее; лицо Егора Царева, молодого; лицо самой Агриппины — девочки с косичками и испуганными глазами. И лицо Сергея. Муж смотрел на нее с дерева, и его губы шевелились, складывая одно слово: «Беги».
Катя стояла у подножия дуба. Черные глаза, растрепанные волосы, разорванная ночная рубашка. Но в левой руке она держала нож. Сергеев нож, кухонный, с деревянной ручкой.
— Перестань петь, мама, — сказала Катя чужим голосом. — Это бесполезно. Твой звук держит меня в стороне, но он не выгонит меня из нее. Я уже глубоко. Я в крови, в костях, в тех воспоминаниях, которые ты ей дарила на ночь. Я знаю все ее секреты. Она боится темноты. Она ненавидит, когда ты уходишь на работу. Она любит тебя больше всего на свете. Я забрал эту любовь. Теперь она моя.
— Отпусти ее, — Антонина не переставала петь. Голос срывался, горло горело, она чувствовала вкус собственной крови на языке. — Отпусти, или я буду петь, пока не умру. И тогда твой дом — этот лес — он сгорит. Я сожгу его. Я найду способ. Я сделаю из этого места пепел.
— Угрозы, — голос рассмеялся. — Угрозы от женщины в ночной рубашке. Сколько вас таких приходило? Сотни? Тысячи? Я уже не помню. Вы все приходите с горящими глазами и пустыми руками. Вы думаете, что ваша любовь что-то значит. Но любовь — это просто запах. Как мед. Как гниль. Я чувствую любовь. Я ем ее. Она делает меня сильнее.
Дуб зашевелился. Кора треснула, и из трещин полезли корни — толстые, черные, покрытые слизью. Они ползли к Антонине медленно, но неотвратимо.
— Ты станешь частью меня, — прошептало существо. — Как и он. Посмотри.
Антонина повернула голову. Между корнями дуба, в черной яме, она увидела Сергея. Он был погружен в землю по шею. Лицо его было белым, глаза закрыты. Он дышал. Или это земля дышала вокруг него — вздымалась и опускалась, как грудная клетка спящего зверя.
— Я не дам, — прошептала Антонина. И запела громче.
Она пела, пока связки не начали рваться. Она пела, пока из горла не хлынула кровь. Она пела, когда черные корни обвили ее ноги, поднялись до колен, до бедер. Она пела, когда дуб приблизился — или она приблизилась к дубу, — и лицо Сергея на коре закричало беззвучно.
Катя посмотрела на мать. Чернота в ее глазах дрогнула. Миг — и радужка показалась из-под тьмы, карие глаза ребенка, наполненные слезами.
— Мама, — прошептала Катя своим голосом. — Я помню, как ты учила меня завязывать шнурки. Ты сказала: «Петля, потом ушко, потом в петлю». Я помню запах твоих духов. Я помню, как ты плакала, когда я порезала палец в пять лет. Я помню тебя. Я помню. — Она захлебнулась плачем. — Я не хочу здесь оставаться. Здесь темно. Здесь всегда темно.
— Тогда иди ко мне, — прохрипела Антонина, и слова смешались с поющим звуком. — Иди, дочка. Я держу дверь открытой.
Катя сделала шаг. Один. Второй. Ноги вязли в черной грязи, которая вдруг покрыла поляну. Третий шаг. Корни вокруг дуба забились в агонии.
— НЕТ! — взревел голос из-под земли. — ОНА МОЯ!
Чернота выплеснулась из глаз Кати последний раз, но девочка уже шла. Она шла, зажмурившись, протянув руки вперед, как слепая. И через четыре шага упала в объятия матери.
Антонина схватила дочь. Схватила так крепко, что затрещали кости. Кожа Кати была ледяной, но живой. Сердце билось — часто, испуганно, как пойманная птица.
— Бежим, — прошептала Антонина. И они побежали.
Лес взбесился. Деревья наклонялись над ними, ветки хлестали по лицам, корни вылетали из земли, чтобы споткнуться. Земля дышала так быстро, что Антонина проваливалась по щиколотку в жидкую грязь на каждом шагу. Позади, в глубине чащи, раздавался рев — такой низкий, что он ощущался не ушами, а грудной клеткой, зубами, костями черепа.
Катя бежала молча. Ее глаза снова стали карими, но в них застыло что-то чужое — не страх, а знание. Она видела то, что не должна была видеть десятилетняя девочка. Она знала, что ее отец остается в дубе. Она знала, что мать умирает — каждое слово песни отнимало кусок жизни у Антонины, и уже через несколько часов та рухнет без дыхания.
Они выбежали из леса в сумерках. До поселка оставалось метров двести, когда Антонина споткнулась об什么东西— что-то мягкое, теплое, лежащее поперек тропы.
Это был Царев.
Он лежал на спине, глаза открыты, рот раскрыт. На его груди, поверх старого шрама, было вырезано новое слово — свежее, кровоточащее. Глубокие буквы, без единой ошибки.
«ВЫПОЛНЕНО»
— Он отдал себя, — прошептала Катя. — Чтобы мы успели. Он знал, что она не отпустит нас просто так. Кто-то должен остаться.
— Бежим, — повторила Антонина, поднимаясь. Нога не слушалась — лодыжка вывернута. Но она бежала. Хромая, падая, поднимаясь снова.
Они вбежали в поселок, когда последний луч солнца умирал на горизонте. Антонина ворвалась в дом, захлопнула дверь, задвинула засовы, заколотила окна досками, которые предусмотрительно приготовила с утра.
Катя стояла посреди комнаты, дрожа в разорванной рубашке. Она молчала.
— Катя? — позвала Антонина.
Девочка подняла глаза. В них была пустота.
— Я здесь, мама, — сказала она. — Я здесь. Но она тоже здесь. Частично. Она ушла не вся. Ей нужно было за что-то держаться. Она держится за меня. За мои сны.
Катя улыбнулась. Улыбка была ее собственной — кривоватой, детской, с щербинкой между передними зубами.
— Но я буду бороться, — добавила она. — Каждую ночь. Пока не умру. Или пока она не устанет.
Антонина обняла дочь и завыла. Не от боли — от понимания. Спасать было некого. Она вытащила из леса тело. Но душу — душу ее дочери, мужа, старика Царева — дуб забрал навсегда.
За окном стемнело окончательно. И в тишине, на грани слышимости, раздался смех. Тот самый — низкий, мужской, до безумия знакомый.
Смеялся голос Сергея Морозова.
Из леса.
ЭПИЛОГ: ТОТ, КТО СМОТРИТ ИЗ ЗЕМЛИ
Каждую ночь Антонина просыпается в три часа пятнадцать минут. Она не заводит будильник. Ее будят звуки. Сначала ей казалось, что это скрипят половицы — старый дом, что с него взять. Но потом она поняла: под домом что-то есть. Не в подполе — под землей, на глубине, где даже корни не растут.
Оно шевелится.
Оно дышит.
Оно помнит ее имя.
Катя спит в соседней комнате. Антонина не разрешает закрывать дверь. Иногда, в три тридцать, Катя начинает говорить во сне. Голосом не своим. Голосом, который был у Сергея. Голосом, которого у Сергея никогда не было. Она говорит: «Мама, иди к нам. Здесь так тепло. Здесь нет боли. Только земля. Только покой. Только я».
Антонина не идет. Она сидит на кухне, сжимая в руке нож. Второй нож. Тот самый, кухонный, который Сергей взял в лес. Нашелся утром на пороге — чистый, вымытый, с каплей воды на рукоятке. Ни крови, ни ржавчины. Только запах. Гнилой воды и меда.
Через месяц Катя перестала ходить в школу. Учительница сказала, что девочка сидит на уроке и смотрит в окно на лес. Смотрит не мигая часами. И шевелит губами. Учительница наклонилась послушать. И услышала, как десятилетняя девочка считает. Что? Она не поняла. Но голос был не детский. И он считал: «Раз, два, три, четыре, пять, шесть…» Семьдесят три. Семьдесят четыре. Семьдесят пять. Столько людей пропало в урочище за последние сто лет.
Через три месяца Антонина нашла в кармане Катиной куртки кусочек коры. С дуба. На коре было вырезано лицо. Лицо самой Кати, но с закрытыми глазами и улыбкой, которой у девочки никогда не было. Счастливой улыбкой. Улыбкой того, кто сдался.
Агриппина Велесова умерла через сорок дней после возвращения Антонины из леса. Соседи не заметили — три недели. Когда вошли, старуха сидела на своем стуле, высохшая до состояния мумии, но глаза были открыты. И они смотрели туда, где стояла Антонина, даже когда та зашла в дом. Смотрели сквозь стены. Сквозь время. Сквозь страх.
На столе, рядом с окаменевшей рукой Агриппины, лежала записка. Одно слово: «ПРОДОЛЖАЕТСЯ».
Сейчас, когда вы закрываете эту книгу — сделайте это медленно. Не хлопайте. Не создавайте резких звуков. Потому что, возможно — просто возможно — вы заметили, что в комнате стало темнее. Что воздух стал гуще. Что сзади, за вашей спиной, кто-то стоит. Не оборачивайтесь. Не оборачивайтесь, даже если услышите шепот. Даже если услышите свое имя. Даже если почувствуете на шее дыхание — холодное, влажное, пахнущее гнилой водой и медом.
Оно пришло не за вами. Вы сами пришли к нему, когда открыли эту книгу. Вы прочитали имена. Вы узнали даты. Вы вспомнили место.
А оно не забывает.
Оно помнит каждого, кто знает о нем.
Вы думали, что это просто история? Вы ошиблись.
Это запись.
А записи — они для того, чтобы их читали. И перечитывали. И передавали дальше.
Приятных вам снов.
Особенно в три пятнадцать.
Особенно в те ночи, когда за окном ветер замолкает и кажется, что весь мир затаил дыхание.
Это не ветер замолк.
Это земля слушает.
Ждет.
Считает.
Один.
Два.
Три.
— Из протокола осмотра места происшествия от 14 октября 1987 года: «В квадрате 17-04 обнаружены семь фрагментов одежды, три пары обуви, детский дневник, не подлежащий прочтению (изъят следователем Вороновым Г.И., местонахождение в настоящий момент неизвестно). Тела не найдены. Поиски прекращены 18 октября в связи с ухудшением погодных условий и отсутствием перспектив. Дело передано в архив 23 ноября 1987 года. Рекомендовано гриф «Совершенно секретно, особой важности». Основание: заключение экспертной комиссии АН СССР от 9 ноября 1987 года, пункты 1-17»
— Из личного дневника следователя Воронова Г.И., последняя запись, датированная 29 ноября 1987 года: «Сжег дневник девочки. Не читал, но знаю, что там. Мне приснился лес. Я стоял на поляне, и дети звали меня из-под земли. Я не пойду туда. Никогда. Лучше убью себя. Решение принято. Простите. Мне пора. Оно смотрит на меня из угла. Оно улыбается моим ртом. Прощай»
— Из показаний Антонины Морозовой, 1990 год, комиссия по расследованию (закрытое заседание): «Я не буду говорить, что я видела. Вы мне не поверите. Но если вы пойдете в лес — не берите с собой детей. Никогда. Они слышат голоса, которых мы не слышим. Они видят то, для чего мы закрываем глаза. Моя дочь больше не плачет. Она только смотрит на дверь. Она ждет. Я знаю. Я тоже жду. Мы все ждем. Оно придет. Не сегодня — завтра. Не завтра — через год. Но оно придет. Оно всегда приходит за теми, кого уже пометило»
Не спите сегодня. Не выключайте свет. Повернитесь спиной к стене и не смотрите в окно. Если вы почувствуете запах меда и гнилой воды — не вдыхайте глубоко. Если услышите свое имя, сказанное голосом того, кого уже нет в живых — не отвечайте.
Никогда не отвечайте.
Оно учится. Оно становится лучше. В следующий раз, когда вы войдете в лес — даже в парк, даже в сквер у дома, — присмотритесь к деревьям. Не попадались ли вам раньше на глаза такие наросты на коре? Такие странные, слишком похожие на лица? Присмотритесь. И если заметите, что лицо моргнуло…
Бегите.
Но помните: в лесу от него не убежать. В городе — может быть. Но оно терпеливо. Оно ждало миллионы лет. Подождет и вашу жизнь. А после смерти — вы проснетесь в корнях дуба. С открытыми глазами. Без рта. И будете смотреть, как оно охотится на ваших внуков.
Такова цена знания.
Вы теперь знаете.
Спите спокойно.
— Конец — но не для вас. Оно еще не закончило.
