ПРОЛОГ
Книга «дьявольский детектив» ПУСТОЙ ТРОН Читать онлайн для взрослых. Прежде чем ты перевернёшь страницу — прислушайся. Слышишь, как бьётся твоё сердце? Запомни этот ритм. Потому что после прочтения этих строк ты услышишь его иначе. Ты начнёшь вздрагивать от собственного дыхания. Бояться темноты в углах комнаты. Оглядываться на пустые дверные проёмы. Эта история — не выдумка праздного воображения. Она случилась. С людьми, у которых были имена, лица, мечты. И то, что ты сейчас узнаешь, заставит твою кожу покрыться мурашками, а пульс — участиться до тошнотворной дрожи в груди. Но самое страшное впереди. Самое страшное — это не монстры под кроватью. Это правда о том, что иногда смерть приходит не извне. Иногда она живёт внутри.
ОСНОВАНО НА РЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЯХ
В токийском архиве криминальной психологии под грифом «Особое хранение» до сих пор пылится папка с девяностосемнадцатью страницами, исписанными убористым почерком. Дата первого происшествия — 14 ноября 2018 года. Место — район Кита-Сэндзю, Токио, трехэтажное здание бывшего чайного склада, переоборудованное под частное детективное агентство «Храм пустоты». Имена жертв и свидетелей изменены, но факты — нет. Семь трупов за три недели. Восьмой — девушка, вышедшая из двухлетней комы с атрофированной частью мозга, отвечающей за формирование страха. Девятый — парень, умерший трижды за одну ночь, но до сих пор ходящий по земле. Десятый — женщина, чьё тело нашли в собственной мастерской, окружённое тридцатью семью куклами в человеческий рост, у каждой из которых были вырваны глаза. Официальное расследование провалилось. Дело замяли. Свидетели исчезли или отказались говорить. Но один документ уцелел. Дневник Шики Киришимы, датированный периодом с ноября 2018 по январь 2019 года. То, что ты прочтёшь ниже — не просто художественный пересказ. Это запись того, что видит человек, когда смерть смотрит на него в ответ.
ГЛАВА ПЕРВАЯ: ЦВЕТОК НА ПРОВОДАХ
Воздух в «Храме пустоты» всегда пах геранью и чем-то ещё. Чем-то, что Микию так и не смог описать. Сладковатым, тягучим, с нотками старой крови и — иногда — дешёвой туши. Токо курила прямо в помещении, назло всем правилам пожарной безопасности и здравому смыслу, и дым от её сигарет смешивался с этим запахом, создавая коктейль, от которого у нормального человека закружилась бы голова. Но Микию уже давно перестал считать себя нормальным.
Он сидел за своим столом — вторым от входа, заваленным папками с выцветшими корешками — и смотрел на Шики. Она стояла у окна, спиной к комнате, и её силуэт дрожал в косых лучах ноябрьского солнца. Тонкая, почти прозрачная, с волосами цвета воронова крыла, рассыпавшимися по лопаткам. Она не двигалась уже семь минут. Семь минут Микию считал удары собственного пульса.
— Шики, — позвал он тихо.
Никакой реакции.
Он поднялся, обошёл стол, стараясь не шаркать подошвами по старому паркету, и встал рядом. Теперь он видел её лицо. Оно было бледным — не той бледностью, которая бывает от недосыпа, а той, что появляется у трупов через час после остановки сердца. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены до предела, словно она смотрела во тьму без единого источника света. Нижняя губа дрожала.
— Шики! — он коснулся её плеча.
Она вздрогнула всем телом, как человек, которого резко выдернули из ледяной воды. Воздух со свистом ворвался в её лёгкие. Рука вцепилась в его запястье с такой силой, что ногти оставили на коже красные полумесяцы.
— Микию, — выдохнула она. Голос хриплый, надломленный, словно ей пришлось продираться сквозь вату. — Мужчина. В синем костюме. Он зайдёт через четыре минуты.
— Что с ним?
Шики закрыла глаза. Её веки были испещрены тончайшей сеткой синих вен — такими Микию видел их только у мёртвых. Когда она снова открыла глаза, в них стояли слёзы. Не из-за грусти. Из-за того, что видела она, было слишком ярким для живого человеческого глаза.
— Он умрёт сегодня. В двадцать два ноль семь. В собственной ванной. Он поскользнётся на кафеле и ударится затылком о край чугунной ванны. Трещина свода черепа. Осколок кости войдёт в мозг. Он будет тонуть в горячей воде пятнадцать секунд. Он будет жив все эти пятнадцать секунд. Он будет чувствовать, как вода заливается в лёгкие, и не сможет позвать на помощь, потому что его гортань уже заполнена кровью.
— Ты видела это? — прошептал Микию.
Шики кивнула. Один раз. Резко, как маятник, который вот-вот сорвётся с цепи.
— Я вижу их смерть, Микию. Смерть всех, кто заходит в эту дверь. Она приходит ко мне, как… как запах. Или привкус. Или звук, который слышат только собаки. Я могу описать тебе, как умрёт каждый человек в радиусе трёх кварталов. Но я не могу это остановить. Я могу только смотреть.
Она отвернулась к окну. В стекле отражалось её лицо — красивое, пугающее, с глазами, которые видели слишком много. Микию заметил, что в отражении её правая рука поднята и прижата к стеклу ладонью. Но настоящая рука висела вдоль тела. Он не спросил об этом. Он уже знал ответ. Вторая личность — та, которую Шики называла Сато — иногда проявлялась даже без её ведома. Сато была той, кто заставил Шики впасть в кому два года назад. Сато была той, кто наделил её этим даром. И Сато, как подозревал Микию, всё ещё была здесь. В каждом взгляде Шики. В каждом её дрожащем вдохе.
Раздался звонок. Громкий, резкий, заставивший обоих подпрыгнуть. Микию глянул на настенные часы. Ровно через четыре минуты после того, как Шики сказала о мужчине. Он знал, кого увидит, когда откроет дверь.
Мужчина в синем костюме.
Он стоял на пороге — грузный, лет пятидесяти, с красным лицом и потными ладонями, которые он нервно потирал одну о другую. Фамилия — Ямамото. Имя — Кэнъити. Он был риэлтором из Сибуи и пришёл, потому что его жена начала видеть мёртвых детей в коридоре их новой квартиры.
— Проходите, — сказал Микию. — Присаживайтесь.
Ямамото переступил порог. И в тот же момент Шики издала звук. Не крик. Не стон. Что-то среднее между всхлипом и сдавленным лаем. Микию обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как она падает на колени, сжимая голову руками. Её тело выгибалось дугой, словно через него пропускали ток.
— Шики!
Он бросился к ней. Ямамото остался стоять у двери, глядя на происходящее с ужасом, от которого его лицо стало не красным, а серым — цвета старого бетона.
— Что с ней⁈ — закричал он. — Вызывайте скорую!
— Не надо, — прохрипела Шики. — Не… вызывайте… Я в порядке.
Она подняла голову. Глаза её были совершенно чёрными. Не расширенными зрачками — нет. Радужка исчезла, белки исчезли, осталась только пустота, в которой Микию увидел своё отражение, искажённое и уменьшённое, словно он смотрел в перевёрнутый бинокль.
— Господин Ямамото, — сказала она голосом, который не принадлежал ей. Слишком низким. Слишком спокойным. Слишком взрослым для восемнадцатилетней девушки. — Вы купили эту квартиру у вдовы. Муж той женщины покончил с собой в ванной. Он перерезал себе вены. Кровь текла четыре часа. Он умер от потери крови, сидя в тёплой воде. Это была не боль. Это был покой. Вот почему духи детей приходят в ваш коридор. Они ищут покой. Они думают, что он всё ещё там.
Ямамото попятился. Его спина ударилась о дверной косяк.
— Откуда вы… откуда вы это знаете? Риелторская компания засекретила…
— Потому что я вижу, — перебила Шики, и в её голосе вдруг проступила нотка усталости, почти материнской — от той, кто наблюдает за смертью так долго, что она перестала быть чудом или проклятием, а стала просто работой. — Я вижу, как умирали эти дети. Это были не дети вовсе. Это были абортированные плоды. Женщина сделала три аборта до того, как вышла замуж. Она хранила их останки в морозильной камере. Она думала, что это сохранит их души рядом с ней. Но души не хранятся в морозилке. Души приходят туда, где тепло. В вашу квартиру. В ваш коридор. В вашу спальню по ночам.
Воздух в комнате стал холодным. Не просто прохладным — холодным, как в склепе. Микию увидел, как изо рта Шики вылетает облачко пара. Но она продолжала говорить:
— Они не желают вам зла. Они просто хотят, чтобы их заметили. Чтобы кто-то сказал им, что их смерть была не напрасной. Скажите им это, господин Ямамото. Сегодня в двадцать два ноль семь. У вас будет ровно три минуты, пока вы не поскользнётесь на кафеле. Скажите им, что они были нужны. Скажите им, что они были любимы. И тогда, возможно, вы не разобьёте себе голову о край ванны.
Ямамото закричал. Это был высокий, тонкий звук — такой издают животные в капканах.
Он выбежал вон. Микию слышал, как его шаги грохочут по лестнице — тяжёлые, панические, ломающиеся на полпути вниз. Потом хлопнула дверь подъезда. Потом тишина.
Шики медленно, очень медленно поднялась с пола. Её колени были красными — на старом паркете остались две тёмные точки, словно она стояла не на дереве, а на чём-то живом, что кровоточило от её прикосновения.
— Сегодня он умрёт, — сказала она обычным голосом. — Я сказала ему правду. Это не помогло.
Микию подошёл к ней. Взял её руки — ледяные, тонкие, с длинными пальцами, похожими на спицы, которыми вяжут свитера для мёртвых. Прижал к своей груди.
— Ты не знаешь этого наверняка, — прошептал он.
— Знаю, — ответила Шики. — Потому что он уже мёртв. Я видела его труп, когда он вошёл. Я всегда вижу людей мёртвыми, Микию. Живые для меня — как фотографии, на которых кто-то заботливо пририсовал черные кресты поверх лиц. Я вижу гниль. Я вижу червей. Я вижу, как распадаются кости. И единственный человек, которого я вижу живым — это ты.
Она подняла на него глаза. В них снова появилась радужка — коричневая, почти чёрная, но всё же живая.
— Ты умрёшь не скоро. Я не знаю, когда. Я не вижу твоей смерти. И это пугает меня сильнее, чем если бы я видела её каждый день.
В дверном проёме, сложив руки на груди, стояла Токо. Кукловод. Ведьма. Женщина с лицом, которое не менялось со времён Второй мировой, и глазами, которые видели казни, эпидемии и бомбардировки, но ни разу не моргнули в ужасе.
— Красивая сцена, — сказала она, выпуская клуб дыма. — Почти как в театре марионеток. Только у марионеток дёргаются нитки, а у вас — сердца.
Она прошла в комнату, тяжело ступая, словно её ноги были сделаны из слоновой кости и не сгибались в коленях. Подошла к Шики, взяла её за подбородок, повернула голову в сторону.
— На тебе сегодня метка смерти, детка. Сильная. Чья-то кончина случилась так близко, что ты ещё не выветрилась.
— Не трогай её, — сказал Микию.
Токо улыбнулась. У неё были идеально ровные зубы — слишком белые, слишком острые, слишком похожие на вставные челюсти, которые сняли с мёртвого.
— Ты такой заботливый, Микию. Прямо как щенок, который охраняет свою любимую кость. Но кость уже гнилая. И щенку недолго осталось лаять.
Она отпустила подбородок Шики и направилась к своему столу — огромному, чёрному, заваленному куклами. Куклы были везде. Тридцать семь штук, как позже напишут в полицейском протоколе. Стеклянные глаза, фарфоровые лица, шарнирные руки и ноги. Некоторые были одеты в кимоно, некоторые — в европейские платья XIX века, некоторые — в современную одежду. И у каждой на губах застыла одна и та же улыбка. Улыбка человека, который знает то, что убило бы любого, кто этого не знает.
— У нас новое дело, — сказала Токо, не оборачиваясь. — Тело в парке Уэно. Молодая женщина. Двадцать три года. Лицо отсутствует. В смысле — не изуродовано, не стёрто, а именно отсутствует. Как будто его не было никогда.
Микию нахмурился:
— Как это — не было никогда?
— А вот так, — Токо повернулась к нему и улыбнулась своей кукольной улыбкой. — Приходит патологоанатом, вскрывает черепную коробку, а там — пусто. Нет глаз, нет носа, нет рта, нет даже костей лицевого черепа. Гладкая, как бильярдный шар, поверхность. Но кожа натянута сверху. И зашита по краям. Кто-то аккуратно вырезал её лицо, а потом бережно зашил обратно, как кукле, которую решили переделать.
Шики побледнела ещё сильнее. Микию почувствовал, как её рука в его ладони стала холодной, как лёд.
— Токо, — сказал он. — Ты ведь знаешь, что это за дело.
— Знаю, — кивнула ведьма. — Это дело Шики.
И в тот момент, когда она произнесла это имя, вторая личность Шики — Сато — взглянула на мир через её глаза. И мир вздрогнул.
ГЛАВА ВТОРАЯ: КУКЛА В ЗЕРКАЛЕ
Тело в парке Уэно нашли утром. Студенты, возвращавшиеся с ночной вечеринки, приняли его за спящую бездомную — свернулась калачиком под скамейкой, укрывшись пальто. Один из парней, подвыпивший фотограф-любитель, решил сделать кадр «для инстаграма»: мол, вот она, суровая правда жизни, искусство в каждой трещине асфальта. Он включил вспышку, навёл камеру, и в тот момент, когда свет выхватил из темноты фигуру, его телефон упал на землю, разбив экран вдребезги. Он не помнил, как ронял. Он помнил только, что там, под скамейкой, лежало нечто с зашитым лицом, и кожа натягивалась на отсутствующие черты так, что создавалось впечатление — сейчас, сию секунду, она порвётся, и оттуда вылезут полчища муравьёв, пауков, мокриц — всего того, что ползает под кожей у живых, пока те ещё дышат.
Микию не хотел брать Шики на осмотр места преступления. Токо настояла.
— Она должна научиться не бояться, — сказала ведьма, выковыривая кусочком ногтя засохшую кровь из-под кукольной головы. — Или хотя бы научиться работать со страхом. Как хирург с тремором рук. Тремор не пройдёт, но резать он не перестанет.
— Она не боится, — возразил Микию. — Она видит. И это хуже, чем страх. Страх можно заглушить. А видения — нет.
— Вот именно, — Токо подняла на него взгляд. Её глаза были неестественно синими — не голубыми, не серыми, а именно синими, как у арктических лис, которые едят мясо собственных детёнышей в голодную зиму. — Она видит. А значит, она пойдёт. Потому что я хочу знать, что видит она, когда смотрит на труп без лица.
Парк Уэно в ноябре — место для прогулок самоубийц. Голые ветви деревьев тянутся к небу, как кости пальцев, пытающихся ухватиться за последнюю нить жизни. Лужи затянуты тонкой ледяной коркой, под которой — чёрная, застоявшаяся вода, пахнущая железом и гнилью. Вороны. Много ворон. Они сидели на ветвях, на фонарных столбах, на крыше ближайшего туалета, и смотрели на полицейское оцепление с таким видом, будто знали то, что не знают даже криминалисты.
Микию и Шики прошли под жёлтой лентой. Токо осталась снаружи — курить и разглядывать прохожих, но Микию знал, что она не спускает глаз с Шики. С того момента, как они вышли из машины, Шики шла ровно, не шатаясь, с прямой спиной и неподвижным лицом. Но он чувствовал, как подрагивают её пальцы, сжатые в кулак в кармане пальто. Один раз она споткнулась о корень дерева, торчавший из земли, и Микию поддержал её за локоть. Сквозь ткань пальто он ощутил, как её рука холодна. И не просто холодна — как у трупа. Та самая температура, которую эксперты называют «комнатной»: когда тело уже не греет само себя, когда кровь остановилась, а мышцы начали коченеть.
— Шики, — прошептал он. — Ты можешь не смотреть на лицо.
— Я уже его вижу, — ответила она, не оборачиваясь. — Я вижу его с той минуты, как мы приехали. Я вижу его сквозь полиэтилен. Сквозь бинты. Сквозь кожу. Микию, под этой зашитой маской нет ничего. Вообще ничего. Но я вижу то, что было раньше.
Они подошли к белому шатру, который натянули криминалисты. Внутри горели лампы — резкий белый свет, от которого болели глаза. На раскладном столе лежало тело. Микию подготовил себя к худшему — к зловонию, к мокрым пятнам, к червям. Но запаха не было. Вообще никакого. Как будто этот труп уже прошёл через все стадии разложения и вышел на финишную прямую — туда, где от плоти остаётся только воспоминание о плоти.
— Привет, девочки, — раздался голос из-за стола. Оттуда поднялась коренастая женщина в заляпанном халате. Её звали Мисаки — судмедэксперт с сорокалетним стажем, видевшая такие вещи, от которых у священников седеют волосы. Она не моргая смотрела на останки людей, перееханных поездами, сожжённых в бочках, разрубленных на части и переваренных в кислоте. Но сейчас, когда Микию увидел её лицо, он понял — Мисаки не в порядке. Под глазами — тёмные круги, на губах — запёкшаяся корка, словно она не пила воды несколько дней. Её руки дрожали, когда она откинула простыню, прикрывавшую тело.
— Вот, — сказала она. — Любуйтесь.
Это была женщина. Молодая, двадцать три года, как и сообщала Токо. Тело — идеальное, без единого синяка или царапины, будто она не лежала на голой земле всю ночь, а только что вышла из душа. Кисти рук сложены на груди, ноги вытянуты, пальцы с аккуратным маникюром — перламутровый лак, ни одного скола. Одета в дорогое пальто из верблюжьей шерсти, под ним — шёлковое платье цвета слоновой кости, на ногах — туфли на низком каблуке, чистые, как из коробки.
Но лица не было.
Полиэтиленовый пакет, натянутый поверх головы, был завязан бечёвкой под подбородком. Сквозь прозрачную плёнку Микию видел — кожа стянута гладко, но под ней не угадывалось никаких черт. Ни впадин глазниц, ни бугра носа, ни линии рта. Просто гладкая поверхность, на которой кое-где проступали тёмные полосы — швы. Нить, которой зашивали разрез, была обычной хирургической, такой же, какой зашивают раны после аппендэктомии.
— Мы сняли пакет, — сказала Мисаки. — Два часа назад. И… я не знаю, как это объяснить. Мы надели его обратно. Потому что смотреть на это без пакета… невозможно.
— Невозможно почему? — спросил Микию.
Мисаки посмотрела на него. В её глазах Микию увидел то, чего никогда не видел раньше в глазах судмедэксперта. Ужас. Не тот профессиональный, который приходит от осознания жестокости преступления. Первобытный. Детский. Ужас перед тем, что не укладывается в картину мира, которую мы выстраиваем, чтобы не сойти с ума каждый раз, когда засыпаем в темноте.
— Потому что, — прошептала Мисаки, — под кожей что-то двигалось.
Шики шагнула вперёд.
— Не надо, — сказал Микию, хватая её за руку.
— Пусти, — ответила она, и голос её был спокоен. Слишком спокоен. Микию понял — сейчас говорит не Шики. Сейчас говорит Сато. Та, что всегда смотрит изнутри.
Она подошла к столу. Протянула руку. Кончиками пальцев коснулась полиэтилена, прикрывавшего голову. И замерла.
Микию, Мисаки, двое понятых из криминальной лаборатории — все замерли тоже. Тишина в шатре стала плотной, как вода на глубине, где уже не доходит свет. Слышно было только, как шуршат вороны за стенкой. И ещё — как бьётся сердце Шики. Оно стучало слишком громко. Слишком быстро. Слишком отчётливо для человека, который стоит рядом с мёртвым телом.
— Её звали Юки, — сказала Шики-Сато. — Юки Мори. Она была художницей. Она рисовала портреты мёртвых. Не живых — мёртвых. Она приходила в морги, в крематории, на кладбища. Она платила санитарам, чтобы те давали ей рисовать трупы до того, как их забальзамируют. Ей нравились лица умерших. Она говорила, что только в смерти лицо становится настоящим. При жизни мы всегда играем роль — улыбаемся, хмуримся, делаем вид, что нам больно или радостно. А после смерти мышцы расслабляются, и мы наконец-то показываем то, что чувствовали на самом деле.
Мисаки побледнела.
— Откуда вы это знаете? — прошептала она.
— Я вижу, — ответила Шики-Сато. — Я вижу её жизнь. Я вижу её смерть. Я вижу того, кто это сделал.
Она снова коснулась пакета. На этот раз её пальцы надавили сильнее, и Микию заметил, как под полиэтиленом кожа на лице трупа колыхнулась. Словно под ней действительно что-то двигалось.
— Она пришла в парк на встречу. Она думала, что идёт на свидание — мужчина, с которым она познакомилась на выставке, обещал показать ей свою коллекцию фотографий. «Самые красивые смерти Токио» — так называлась выставка. Он сказал, что хочет, чтобы она нарисовала один из его экспонатов. Она согласилась. Ей было любопытно. Она всегда была любопытной. Это её и убило.
— Кто он? — спросил Микию. — У неё был телефон? Мы можем отследить переписку?
— Она пришла без телефона, — покачала головой Шики-Сато. — Он попросил её оставить все вещи дома. Он сказал, что искусство требует жертв. Она подумала, что это метафора. Это не была метафора.
Шики-Сато замолчала. Её глаза закрылись. Когда они открылись снова — Микию понял, что Шики вернулась. Её взгляд стал мягче, испуганнее, человечнее.
— Микию, — прошептала она. — Он отрезал ей лицо. Он делал это живой. Он использовал скальпель — очень острый, хирургический. Он резал по контуру, как маску. И она не кричала. Она смотрела на него своими глазами, пока он отсоединял кожу от мышц. А потом он перевернул её лицо и посмотрел на изнанку. И сказал ей: «Ты была красивее изнутри».
Микию схватил её за плечи.
— Хватит. Ты не должна это видеть.
— Я не могу это не видеть, — ответила Шики. — Я вижу это всегда. Теперь это всегда со мной. Её лицо. Оно у него. Он хранит его в банке с формалином. Он смотрит на него по ночам. Он разговаривает с ним. И лицо отвечает.
Она повернулась к телу. Её губы шевелились, но Микию не слышал слов. Он наклонился ближе и разобрал только одно:
— Прости. Прости, что я вижу тебя такой.
В этот момент в шатёр вошла Токо. Она даже не взглянула на тело. Она смотрела на Шики.
— Достаточно, — сказала ведьма. — Мы уходим. Я получила то, зачем пришла.
— И что́? — спросил Микию. — Что ты получила?
— Подтверждение, — Токо улыбнулась. — Кукловод существует. Тот, кто делает с людьми то же, что я делаю с куклами. Он собирает лица. И у него их уже много. Я чувствую это по запаху. Когда коллекционируешь лица, они начинают пахнуть. Формалин, глицерин и немного страха — того самого, который выделяется из кожи в момент, когда её отделяют от костей.
Она подошла к Шики, положила руку ей на затылок. Шики вздрогнула, но не отстранилась.
— Ты сможешь его найти, — сказала Токо. — Ты видишь его так же чётко, как видела её. Ты знаешь, где он живёт. Ты знаешь его имя. Ты знаешь, как он выглядит под кожей, которую он носит. Потому что он не всегда выглядит как человек, правда, Шики?
Шики кивнула. Один раз. Медленно, как маятник, который раскачивается над бездной.
— Он выглядит как кукла, — прошептала она. — У него кукольное лицо. Потому что он отрезал своё собственное. Давно. Много лет назад. И теперь каждый раз, когда он находит новое лицо, он примеряет его. Как маску. Как перчатку. Как кожу, в которой он будет жить несколько месяцев, пока она не начнёт гнить. А потом он ищет новую.
В шатре стало холодно. Микию почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Мисаки отвернулась к столу с инструментами, и он услышал, как её зубы стучат о край стакана с водой. Даже понятые — двое мужчин с Петровки, видевших расчленёнку и не только — стояли бледнее, чем простыня на столе.
— Нам нужно найти его, — сказал Микию. — Быстро. Пока он не убил снова.
— Он уже убивает, — ответила Шики. — Он убивает каждую ночь. Но не всех он забирает на улицу. Некоторых он забирает домой.
Она взяла Микию за руку. Её пальцы были ледяными, но он сжал их в ответ. Потому что это было единственное, что он мог сделать в мире, где девушка, которую он любил, видела смерть повсюду и не могла закрыть глаза.
Они вышли из шатра. Вороны на деревьях проводили их взглядами. Одна птица сорвалась с ветки и пролетела так близко, что Микию услышал свист перьев. Короткий, резкий — как звук скальпеля, рассекающего кожу.
Он обернулся. В сумраке между деревьями ему почудилась фигура. Высокая, тонкая, неестественно прямая. Кукла. Самая большая кукла, которую он когда-либо видел. Она стояла неподвижно, уставившись на него пустыми глазницами, и улыбалась. Улыбка была слишком широкой. Слишком белой. Слишком похожей на ту, что Токо рисовала на своих фарфоровых созданиях.
Микию моргнул. Фигура исчезла.
Но Шики сжала его руку сильнее.
— Ты тоже её видишь, — прошептала она. — Значит, он уже близко. Он не охотится за ней. Он охотится за нами.
И в этот момент Микию понял, что ноябрьский ветер, дующий через парк Уэно, пах не гнилью и не мокрой листвой. Он пах геранью. И чем-то ещё. Тем же, чем пахло в агентстве «Храм пустоты». Сладковатым, тягучим, с нотками старой крови.
Кукольный запах.
Запах смерти, которая умеет ждать.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ДОМ, ГДЕ ЖИВУТ ЛИЦА
Здание, которое Шики увидела в своих видениях, стояло в районе Аракава, между старым складом и заброшенной школой. Трёхэтажный особняк в европейском стиле — лепнина на фасаде, кованые решётки на окнах, дверь из тёмного дуба с латунным молотком в виде львиной головы. Соседние дома были новостройками, бетонными коробками с кондиционерами на фасадах, и особняк смотрелся среди них как покойник на похоронах — слишком нарядный, слишком старомодный, слишком живой для того, кто давно должен быть мёртв.
Микию не хотел идти туда ночью. Токо настояла.
— Он чувствует себя в безопасности в темноте, — сказала она, нанося на кукольное лицо последний штрих — алую помаду, которую достала из сумочки, выложенной человеческой кожей. Микию не спрашивал, откуда у неё такая сумочка. Он боялся ответа. — Мы пойдём, когда он расслабится. Когда он будет думать, что никто не придёт. Когда он будет смотреть на свои лица и разговаривать с ними. В такие моменты он не слышит шагов. Он слышит только голоса мёртвых.
— А если он услышит нас? — спросил Микию.
Токо улыбнулась кукольной улыбкой.
— Тогда, мальчик мой, ты узнаешь, на что способен человек, который отрезал себе лицо и всё ещё считает, что он красив.
Шики приготовилась молча. Она надела чёрную толстовку с капюшоном — ту самую, в которой лежала в коме два года. Мать принесла её в больницу, когда врачи сказали, что Шики не выживет. «Пусть умрёт в чём-то родном», — прошептала женщина, и медсестра потом рассказала Микию, что голос у неё был спокойный, даже умиротворённый. Как у человека, который давно ждал этого звонка.
Но Шики выжила. И теперь она стояла у двери особняка, положив ладонь на холодный металл львиной головы. Микию видел, как дрожит её рука. Не от холода. От того, что она знала: за этой дверью — её будущее. Её страх. Её смерть или её спасение. Или что-то третье — то, для чего ещё нет слов в человеческом языке.
— Ты готова? — спросил он.
— Нет, — ответила Шики. — Но я никогда не была готова. Ни к коме. Ни к дару. Ни к тебе. А это всё равно случилось.
Она нажала на молоток. Дверь приоткрылась с тихим, но отчётливым скрипом. Внутри было темно. Не просто темно, а густо, плотно, как в утробе матери, откуда мы все выходим с криком, потому что свет слишком ярок для глаз, привыкших к вечной тьме.
Они вошли.
Запах ударил сразу — сладкий, приторный, с кисловатой ноткой разложения. Микию зажал нос рукавом, но запах пробирался сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь кости, казалось, он проникал прямо в мозг, оставляя там липкие следы, которые будут ныть ещё несколько дней. Шики шла впереди, руки вытянуты перед собой, как слепая. Но она не была слепой. Она видела всё. И то, что она видела, заставляло её издавать низкий, горловой стон — тот самый, который Микию слышал, когда она падала на пол в агентстве.
Первый этаж. Гостиная. Мебель затянута белыми простынями — как в домах, где кто-то умер, и наследники ещё не решили, что делать с вещами. На стенах — картины. Не обычные. Портреты. Сотни портретов. На каждом — лицо. Просто лицо. Без тела, без фона, без контекста. Женщины, мужчины, дети, старики — все они смотрели с холстов пустыми глазами, и Микию не мог отвести взгляд, потому что в этих лицах было что-то… нечеловеческое. Они были слишком реальными. Слишком живыми. Слишком подробными. Каждая морщина, каждая родинка, каждый волосок брови были выписаны с фотографической точностью. Но зрачки были чёрными. Совершенно чёрными, без радужки, без белка, без блеска жизни.
— Они не нарисованы, — прошептала Шики. — Они напечатаны. Прямо с кожи. Он снимает отпечатки лиц. Как отпечатки пальцев, только больше. И переносит их на холст. Это его галерея. Его музей. Его… семья.
Микию подошёл к ближайшей картине. На ней был мужчина лет пятидесяти, с глубокими залысинами и тяжёлой челюстью. Лицо было спокойным, почти умиротворённым, но что-то в складке губ подсказывало Микию, что этот человек умирал в агонии. Он протянул руку, чтобы коснуться холста, и в тот же момент картина… зашевелилась.
Губы мужчины дрогнули. Веки приподнялись. Чёрные глазницы уставились прямо на Микию, и он услышал голос — тихий, скрипучий, как несмазанная дверь:
— Помоги мне…
Микию отшатнулся, споткнулся о кресло, затянутое простынёй, и упал на пол. Простыня соскользнула, и он увидел, что кресло не просто стоит. В нём кто-то сидит.
Это была женщина. Точнее, когда-то была женщиной. Теперь это был скелет, обтянутый высохшей кожей, но на черепе всё ещё держались волосы — длинные, седые, заплетённые в косу. Одежда — выцветшее кимоно с вышитыми журавлями — висела на костях, как на вешалке. Руки покоились на подлокотниках, пальцы с длинными, ухоженными ногтями сцеплены в замок. И лицо… лицо было нетронутым. Совершенно нормальным, живым лицом женщины лет семидесяти, с морщинами, с родинками, с лёгким румянцем на щеках. Оно было живым на мёртвом теле.
— Она умерла пять лет назад, — сказала Шики, стоя над Микию. — Но он сохранил её лицо. Он наносил на него специальный состав — смесь формалина, глицерина и ещё чего-то, что он делает сам из… человеческих жиров. Он втирал эту смесь каждый день. Он разговаривал с ней каждый день. Она была его матерью, Микию. Он убил её, чтобы сохранить её лицо навсегда. Потому что она старела, и он ненавидел её морщины. А теперь у неё нет морщин. Теперь она вечно молода. Вечно красива. Вечно… его.
Микию поднялся на ноги. Ноги дрожали. Его тошнило. Материк земли, на которой он стоял, казалась ему могильной плитой, и каждый шаг отдавался в позвоночнике похоронным маршем.
— Нам нужно уходить, — сказал он. — Звонить в полицию. Приводить группу захвата.
— Полиция не придёт, — раздался голос с лестницы.
Они обернулись. На второй ступеньке сверху сидела кукла. Фарфоровое лицо, стеклянные глаза, шарнирные руки и ноги. Но голос исходил не из неё. Голос доносился откуда-то из глубины второго этажа, из комнаты, где горел тусклый жёлтый свет.
— Полиция уже была, — продолжал голос. Спокойный, интеллигентный, даже мягкий. Голос профессора, читающего лекцию о Возрождении. — Три раза. Первый раз — в две тысячи пятнадцатом, когда соседи пожаловались на запах. Я сказал им, что делаю чучела животных. Они поверили. Второй раз — в две тысячи семнадцатом, когда одна девушка сбежала от меня через окно. Она рассказала им, что я храню лица в банках. Но она была наркоманкой. Ей никто не поверил. Третий раз — в прошлом году, когда нашли останки той художницы. Но тогда я был очень осторожен. Я оставил её тело в парке, а лицо забрал с собой. И знаете что? Дело закрыли через неделю. Не хватало улик. Не хватало тел. Не хватало желания копать там, где копать страшно.
Шики шагнула к лестнице. Микию схватил её за руку, но она высвободилась.
— Покажись, — сказала она. — Я вижу тебя. Я видела тебя ещё до того, как мы пришли. Ты знаешь это. Ты чувствуешь мой взгляд на себе. Он жжёт тебя, правда? Он жжёт так же, как скальпель, которым ты отрезал своё лицо.
Тишина. Потом — шаги. Медленные, тяжёлые, с хрустом — словно человек наступал на сухие листья, хотя на лестнице не было ни одного листа.
Из темноты вышла фигура.
Он был высоким — метра под два, с широкими плечами и тонкой талией, как у манекена в витрине дорогого магазина. Одет в чёрный костюм-тройку с белой рубашкой и шёлковым галстуком цвета запёкшейся крови. Волосы — чёрные, длинные, зачёсанные назад, блестят как лакированные. На руках — перчатки из тонкой кожи, обтягивающие каждый палец, как вторая кожа. И лицо.
Лица не было.
То есть — оно было. Глаза, нос, рот, скулы — всё на месте. Но это было не его лицо. Микию понял это сразу, потому что кожа была другой — слишком светлой, слишком гладкой, слишком эластичной. Она была натянута на череп, как на барабан, и в нескольких местах Микию заметил швы — крошечные, аккуратные, почти незаметные, но они были. Они шли от уголков губ к ушам, от ноздрей к скулам, от уголков глаз к вискам. Это была маска. Маска из чужой кожи.
— Тебе не нравится? — спросил человек. Голос шёл из-под маски, и Микию видел, как движутся губы — чужие губы, которые когда-то принадлежали женщине. — Я подбирал её очень долго. Мне нужно было лицо, которое улыбается. Искренне улыбается. Не как на фотографиях, когда говорят «сы-ы-ыр» и заставляют растягивать рот в гримасе. А настоящая улыбка — когда человек счастлив. Когда он забыл о боли. Когда он любит.
Он сделал шаг вниз. Шики не двинулась с места. Она стояла, глядя человеку прямо в глаза — чужие глаза, вырезанные из чужого лица и вставленные в пустые глазницы, как пуговицы в мягкую игрушку.
— Ты не найдёшь такой улыбки среди мёртвых, — сказала Шики. — Мёртвые не улыбаются. Их лица расслаблены. Они безразличны. Ты ищешь любовь там, где её нет. Ты ищешь её в банках с формалином. Но формалин сохраняет только плоть. Не чувства. Не душу. Не улыбку.
Человек остановился на предпоследней ступеньке. Его голова повернулась к Шики — медленно, плавно, как у совы.
— А ты, — прошептал он. — Ты интереснее всех. Ты видишь смерть. Ты знаешь, как я умру. Скажи мне. Скажи, в какой день мне снимут эту маску и увидят под ней то, что нельзя увидеть без крика.
Шики молчала целую минуту. Микию слышал, как бьётся её сердце — слишком громко, слишком хаотично. Потом она открыла рот и сказала:
— Ты не умрёшь. Ты будешь жить вечно. Но не как человек. Как кукла. Кто-то очень талантливый найдёт тебя, когда ты состаришься и перестанешь двигаться. Он забальзамирует тебя. Он вставит тебе стеклянные глаза. Он оденет тебя в шёлк и кружева. И ты будешь стоять в углу его мастерской, и дети будут бояться тебя, и взрослые будут отводить взгляд, потому что даже мёртвая, даже застывшая, даже превращённая в куклу, ты будешь улыбаться той самой улыбкой, которую искал всю жизнь. Но она будет не твоей. Она будет его. Того, кто сделал тебя куклой.
Человек замер. Его рука — в перчатке из тонкой кожи — поднялась к лицу. Пальцы коснулись шва у левого уголка губ. Дёрнулись. Остановились.
— Ты лжёшь, — сказал он.
— Я никогда не лгу о смерти, — ответила Шики. — Я не умею. Смерть не терпит лжи.
Человек сделал ещё один шаг вниз. Теперь он стоял на одной ступеньке с ними — высокий, тонкий, неестественно прямой. Микию чувствовал его запах — формалин, глицерин, старое вино и ещё что-то, от чего глаза начинали слезиться, а горло — сжиматься. Он понял, что это был запах страха. Не того страха, который чувствовал человек. Того, который выделяла кожа мёртвых, когда её отделяли от костей.
— Уходите, — сказал человек. — Уходите сейчас. Пока я не передумал. Пока я ещё помню, что такое милосердие.
— Ты никогда не помнил, — сказала Шики. — Ты помнишь только лица. А лица не имеют милосердия. У них нет сердца. Только кожа. Только кости. Только пустота там, где должны быть чувства.
Она повернулась к Микию. Взяла его за руку. И они пошли к выходу, не оборачиваясь.
Сзади раздался звук — мокрый, чавкающий, как будто кто-то срывал пластырь с незажившей раны. Микию не выдержал, обернулся.
Человек снял маску.
Под ней… под ней было лицо. Обычное мужское лицо — усталое, морщинистое, с глубокими тенями под глазами и редкими волосками на подбородке. Но на этом лице не было кожи. Не было тех слоёв, которые делают лицо лицом. Был только мускул, сухожилия, сосуды — всё то, что обычно скрыто под дермой. И всё это двигалось — сокращалось, расслаблялось, пульсировало в такт сердцебиению, которого не должно было быть у человека, который отрезал себе лицо много лет назад.
— Вот каким ты меня видишь, — сказал человек губами без кожи. — Вот какой я настоящий. Красивый? Скажи, Шики. Я красивый?
Шики посмотрела на него. И в её глазах Микию увидел не ужас, не отвращение, не жалость. Он увидел узнавание.
— Ты красивый, — сказала она. — Как все мёртвые. Потому что ты мёртв уже много лет. Ты просто забыл об этом.
Она вывела Микию за дверь. Хлопнула тяжёлая дубовая створка. Звякнул латунный молоток. И они побежали — прочь от особняка, прочь от парка, прочь от всего, что пахло геранью и старой кровью.
Микию бежал и слышал за спиной смех. Тихий, скрипучий, похожий на смех куклы, у которой вместо голосовых связок — струны, натирающие фарфор.
Он бежал и молился всем богам, в которых не верил, чтобы Шики не обернулась.
Потому что если бы она обернулась, она бы увидела, как лицо без кожи улыбается им вслед. И эта улыбка была единственной настоящей улыбкой, которую когда-либо носила эта маска.
ЭПИЛОГ: КОГДА СМЕРТЬ СМОТРИТ В ОТВЕТ
Ты думал, что история закончилась? Нет. Истории, подобные этой, никогда не заканчиваются. Они застревают под кожей, как заноза. Они гниют в подсознании, как забытый в холодильнике кусок мяса. И однажды ночью, когда ты выключишь свет и закроешь глаза, ты услышишь этот смех. Тихий. Скрипучий. Кукольный. Ты откроешь глаза — и в углу комнаты будешь стоять она. Не Шики. Не Токо. Не та женщина без лица. Ты. Твоё собственное отражение, которое вышло из зеркала и теперь смотрит на тебя пустыми глазницами, потому что ты слишком долго смотрел на смерть, а смерть, как известно, смотрит в ответ. И когда ты закричишь — никто не услышит. Потому что крик этот будет не голосом. Это будет треск фарфора. Это будет запах герани. Это будет твоя кожа, отделяющаяся от костей, с тихим, почти ласковым шелестом. И в тот момент ты поймёшь то, что поняла Шики в ноябре 2018 года: мы все уже мертвы. Просто не все знаем об этом. Спи спокойно, читатель. Твоё лицо такое красивое сегодня. Таким оно останется навсегда.
Конец
