В Сенегал я попал совершенно не туристическим путём — как агроном по образованию, устроился на полгода волонтёром в небольшую международную программу, помогающую местным фермерским хозяйствам осваивать капельное орошение. До этого момента вся моя жизнь прошла между Краснодарским краем, где я вырос на родительской ферме, и Тимирязевской академией в Москве, где получил диплом, — Африка представлялась мне чем-то далёким и абстрактным, знакомым разве что по документальным фильмам да редким новостным сюжетам.
Прилетев в Дакар после долгого перелёта с пересадкой в Стамбуле, я первым делом ощутил на себе тот самый знаменитый сенегальский зной, влажный и густой, обволакивающий с первых же минут выхода из здания аэропорта. Встретил меня координатор нашей программы, местный агроном по имени Мамаду Диоп — невысокий, крепкий мужчина лет сорока пяти, свободно говоривший на смеси французского и вкраплений английского, чем немало облегчил мою первоначальную языковую растерянность.
— Добро пожаловать в страну Тераньги, — с широкой улыбкой произнёс он, пожимая мне руку. — Слышал уже это слово?
Я честно признался, что впервые слышу этот термин, и Мамаду с явным удовольствием взялся объяснять мне суть этого ключевого для сенегальской культуры понятия — тераньга, означающая гостеприимство, воплощённое не просто как вежливая формальность, а как глубинная жизненная философия, обязывающая каждого делиться последним куском хлеба с гостем, будь он даже совершенно незнакомым человеком.
— Скоро сам всё поймёшь, — пообещал он, усаживая меня в потрёпанный, но крепкий внедорожник для дальнейшей поездки вглубь страны, к месту моей будущей работы — небольшой деревне неподалёку от города Каолак, в самом сердце сельскохозяйственного региона Синe-Салум.
Дорога заняла почти четыре часа, в течение которых пейзаж за окном постепенно менялся, сменяя городскую суету пригородов Дакара на бескрайние поля арахиса — главной экспортной культуры страны, — перемежающиеся редкими баобабами, чьи узнаваемые, почти инопланетные силуэты возвышались над плоской равниной подобно немым стражам этой древней африканской земли.
Деревню, куда мы наконец прибыли уже ближе к вечеру, местные жители называли Ндофан — скромное поселение из нескольких десятков глинобитных хижин под соломенными крышами, перемежающихся более современными постройками из бетонных блоков, возведёнными теми семьями, кому удалось скопить достаточно средств для подобного улучшения жилищных условий.
Разместили меня в доме местного фермера, Ибрагимы Ндиая, чья большая семья — три жены и одиннадцать детей разного возраста — встретила меня с той самой знаменитой тераньгой, о которой рассказывал Мамаду по дороге. Едва я вышел из машины, как оказался немедленно окружён любопытной детворой, наперебой пытавшейся то потрогать мои непривычно светлые волосы, то продемонстрировать выученные в местной школе фразы на ломаном английском.
— Добро пожаловать, брат, — торжественно произнёс сам Ибрагима, крепкий мужчина лет пятидесяти с внушительной, тронутой сединой бородой, приглашая меня войти в просторный, хотя и скромно обставленный главный дом семейного подворья.
Первый вечер прошёл за традиционным ужином, где вся большая семья собралась вокруг одного огромного общего блюда с тьебуджен — знаменитым сенегальским рисом с рыбой и овощами, который принято есть всем вместе, руками, черпая понравившиеся кусочки прямо из общей тарелки, расставленной на циновке посреди двора под открытым звёздным небом.
— У нас говорят: одна тарелка — одна семья, — пояснил мне Ибрагима, заметив мою некоторую растерянность перед непривычным форматом совместной трапезы. — Даже если гость появился у нас впервые, за этой тарелкой он уже становится частью нашей семьи.
Следующие недели моего пребывания в Ндофане прошли в напряжённой, но невероятно увлекательной работе — вместе с местными фермерами мы устанавливали систему капельного орошения, призванную существенно сократить расход драгоценной, дефицитной в этом засушливом регионе воды при выращивании овощных культур, дополняющих традиционный, но крайне зависимый от непредсказуемых дождей арахисовый монокультурный посев.
Ибрагима, оказавшийся не только гостеприимным хозяином, но и удивительно любознательным собеседником, засыпал меня вопросами о российском сельском хозяйстве, искренне поражаясь рассказам о механизированных, охватывающих тысячи гектаров полях родного Краснодарского края.
— У нас так не получится, — качал он головой, выслушивая мои описания огромных комбайнов, обрабатывающих поля площадью в сотни гектаров за считанные дни. — Земли у каждой семьи слишком мало, да и техники такой позволить себе никто не может. У нас всё больше своими руками да с помощью быков приходится обходиться.
Действительно, наблюдая за повседневным трудом местных фермеров, я не переставал восхищаться их изобретательностью и трудолюбием перед лицом куда более скромных, чем на моей родине, ресурсов. Небольшие, тщательно возделываемые участки земли, где каждый клочок использовался с максимальной эффективностью, традиционные методы обработки почвы, передаваемые из поколения в поколение, глубокое, почти интуитивное понимание местного климата и особенностей конкретных почв — всё это составляло удивительно устойчивую, хотя и уязвимую перед капризами природы сельскохозяйственную систему.
Особенно запомнился мне день, когда Ибрагима повёл меня на своё главное арахисовое поле, чтобы продемонстрировать традиционный процесс уборки урожая. Вместе с несколькими его старшими сыновьями мы вручную выкапывали кусты арахиса, отряхивая с корней приставшую красноватую землю, а затем аккуратно связывали растения в небольшие снопы для последующей сушки на солнце.
— Тяжёлая работа, — заметил я, вытирая обильно струящийся по лицу пот под немилосердно палящим западноафриканским солнцем.
— Тяжёлая, но честная, — философски отозвался Ибрагима, продолжая методично выкапывать очередной куст. — Земля не обманывает — сколько труда вложишь, столько и получишь взамен, разве что засуха иногда всё же вмешивается в эти нехитрые расчёты.
Разговор этот навёл нас на обсуждение куда более серьёзной, тревожащей местных фермеров проблемы — постепенного изменения климата, из года в год делающего сезон дождей всё менее предсказуемым, что напрямую угрожало традиционному укладу сельского хозяйства, веками выстроенному вокруг чёткого, устоявшегося ритма сухого и влажного сезонов.
— Раньше дожди начинались всегда в одно и то же время, можно было точно рассчитывать посевную, — сетовал Ибрагима. — А теперь то дожди запаздывают на месяц, то, наоборот, обрушиваются такими ливнями, что смывают всё, что успели посадить. Вот почему нам так важна эта ваша система орошения — она даёт хоть какую-то подстраховку на случай непредсказуемости небес.
Помимо непосредственно рабочих будней, немало времени я провёл, погружаясь в повседневную культурную жизнь деревни — посещал местную мечеть вместе с Ибрагимой по пятницам (сам оставаясь снаружи из уважения к местным религиозным традициям, но с искренним интересом наблюдая за общей атмосферой единения местной общины), участвовал в шумных, красочных деревенских праздниках по случаю различных семейных торжеств, учился основам игры на традиционном барабане джембе у местных подростков, охотно взявшихся обучать любопытного иностранного гостя.
Особую радость доставляли мне вечерние посиделки у костра, когда вся большая семья Ибрагимы собиралась вместе после дневных трудов, а старшие рассказывали младшим традиционные народные сказки, полные мудрых поучений да занимательных приключений хитроумных животных-персонажей, чем-то неуловимо напоминавших знакомые с детства русские народные сказки про лису да зайца, хотя роли главных героев здесь чаще исполняли гиена да заяц-трикстер по имени Лёк.
— А у вас в России тоже такие сказки рассказывают? — с любопытством интересовались дети, устроившись поближе ко мне у костра.
Я, как мог, пытался пересказать им знакомые с детства русские народные сказки, стараясь передать их дух, хотя, разумеется, без права дословного цитирования оригинальных литературных текстов — обходясь собственным, вольным пересказом сюжетов о хитрой лисе да глуповатом волке, вызывавшим у местной детворы не меньший восторг, чем их собственные традиционные истории про гиену да зайца.
Ближе к концу моего полугодового пребывания в Ндофане система капельного орошения, над установкой которой мы столь усердно трудились все эти месяцы, наконец заработала в полную силу, продемонстрировав первые обнадёживающие результаты — овощные грядки, орошаемые новым способом, показывали заметно лучшую урожайность при существенно меньшем расходе драгоценной воды по сравнению с традиционными методами ручного полива.
— Спасибо тебе, брат, — сказал мне Ибрагима в один из последних вечеров перед моим отъездом, крепко пожимая руку. — Ты приехал к нам чужаком, а уезжаешь настоящим другом нашей семьи. Двери этого дома всегда будут открыты для тебя, когда бы ты ни решил вернуться.
Расставание с этой удивительной семьёй, ставшей за прошедшие месяцы поистине родной, далось мне куда тяжелее, чем я мог предположить, отправляясь полгода назад в эту, казавшуюся тогда абстрактной, африканскую командировку. Дети, к которым я успел искренне привязаться, со слезами провожали меня до самой машины, а младшая дочь Ибрагимы, шестилетняя Фату, подарила мне на прощание собственноручно сплетённый браслет из ярких бусин, до сих пор хранящийся у меня на память об этом незабываемом опыте.
Возвращаясь домой, в родной Краснодарский край, я привёз с собой не только профессиональный опыт внедрения систем капельного орошения в условиях ограниченных ресурсов, но и куда более глубокое, личностное переосмысление многих привычных представлений о богатстве, гостеприимстве и человеческом достоинстве. Семья Ибрагимы, обладавшая, по объективным материальным меркам, весьма скромным достатком, продемонстрировала мне пример щедрости, взаимовыручки и подлинной человеческой теплоты, какой я редко встречал среди куда более обеспеченных людей своего привычного окружения.
Сейчас, спустя уже три года после той памятной поездки, я продолжаю поддерживать связь с семьёй Ибрагимы через регулярные видеозвонки, с искренней радостью наблюдая, как повзрослела маленькая Фату, как окрепло и расширилось благодаря освоенной системе орошения их семейное хозяйство. А само сенегальское понятие тераньги, некогда абсолютно незнакомое мне слово, теперь прочно вошло в мой собственный жизненный лексикон как напоминание о том, что истинное гостеприимство и человеческое единение способны преодолевать любые культурные, географические и языковые барьеры, объединяя людей самых разных концов света вокруг простой, но вечной ценности — искренней заботы друг о друге.
