Запах дешевого одеколона и разлитого пива въелся в обивку автобусного кресла так глубоко, что, казалось, стал частью моей собственной кожи. Я смотрел в немытое окно на проплывающий мимо ночной Манхэттен, на эти башни из стекла и бетона, подсвеченные тысячами огней, и чувствовал, как в груди закипает знакомая смесь злости и голода. Голода, который не утолить никакой едой. Это был голод по жизни, которая, как я был уверен, принадлежала мне по праву рождения, но которую у меня пока что украли. Автобус дернулся, и мой локоть соскользнул с поручня. Сидящий рядом толстяк в мятом костюме недовольно заворчал, даже не открывая глаз. Я сжал челюсти. Ничего. Скоро они все узнают мое имя.
Это был 1987 год. Мне было двадцать два, и весь мой капитал состоял из диплома колледжа, неоплаченных счетов и непоколебимой веры в то, что единственный грех в этом мире — это бедность. Я, Леонард Коэн, прибыл в Нью-Йорк не искать себя, а пересоздавать. И плевать, во что это обойдется моей душе. Она всегда казалась мне слишком переоцененной валютой.
Мой первый месяц на Уолл-стрит напоминал щенячий восторг с примесью постоянного унижения. Я устроился клерком в мелкую брокерскую контору, где само слово «брокер» звучало как титул небожителя. Моей задачей было разносить кофе, делать ксерокопии и впитывать. Я впитывал как губка, брошенная в океан кислоты. Я слушал, как эти парни в подтяжках орут в телефонные трубки, продавая воздух. В прямом смысле — воздух. Акции компаний, у которых нет ни прибыли, ни активов, ни будущего. Они называли это «мусорными облигациями» и «пенни-стоками», и это было прекрасно. Я понял главный закон джунглей Уолл-стрит быстрее, чем таблицу умножения: цена не имеет значения. Имеет значение история. Убедительная, наглая, бредовая история, которую ты впариваешь парню на другом конце провода с такой уверенностью, что он физически ощущает запах твоих денег.
Через три месяца я получил лицензию. Еще через месяц я совершил свою первую продажу. Это был пожилой дантист из Огайо. Я продал ему пакет акций компании, которая якобы собиралась революционизировать рынок искусственных суставов. Я говорил ему о демографическом взрыве среди стареющих беби-бумеров, о патентах, о скором одобрении FDA. Вся моя презентация была чистой импровизацией, построенной на одной вырезке из Wall Street Journal, которую я едва понял. Когда я положил трубку, моя рубашка была мокрой от пота, но в груди играл невероятный, пьянящий оркестр. Комиссия составила четыре тысячи долларов. Это были самые легкие и одновременно самые тяжелые деньги в моей жизни. В тот вечер, глядя на свое отражение в витрине круглосуточной закусочной, я не увидел там предателя. Я увидел победителя. Леонард Коэн, нищий мальчишка из Нью-Джерси, наконец-то начал свой путь на вершину. Я думал, что продал всего лишь акции. На самом деле, в тот день я продал душу. И что самое страшное — даже не заметил этого.
Дальше все понеслось со скоростью падающего лифта. Я открыл собственную фирму. Мы переехали в просторный офис на Лонг-Айленде, подальше от глаз крупных регуляторов и поближе к идеально оглуплённой публике. Я назвал компанию «Стратос Инвестментс». Звучало солидно, почти как название межконтинентальной ракеты. Методология была проста, как топор мясника — «накачка и сброс».
Мы находили дешевую, никому не нужную акцию, которая торговалась по несколько центов. Потом моя армия, моя свора голодных волков, начинала обзвон. Мы не просто продавали акции, мы продавали мечту, завернутую в финансовую аналитику. Мы говорили о «внутренних новостях», о «неизбежном поглощении», о том, что это «новый Microsoft». Люди покупали. Покупали учителя, вкладывавшие пенсионные накопления. Покупали вдовы, поверившие в красивый голос. Покупали мелкие бизнесмены, надеявшиеся сорвать куш. Их совокупный спрос взвинчивал цену. И как только график взлетал до небес, мы сбрасывали весь свой пакет, оставляя их висеть на перекладине с никчемными бумагами, которые через час стоили ноль. В этом и заключался наш «Стратос» — стратосфера, из которой мы безнаказанно смотрели на горящую внизу землю.
На пике мы делали по миллиону долларов в неделю. Деньги текли рекой, мутной, бурной, смывающей любые моральные принципы. Офис превратился в римский цирк времен упадка. Повсюду валялись груды наличных, столы были завалены кокаином, проститутки расхаживали между рядами трейдеров, как официантки. У нас были карлики для метания, тигры на поводках и вечеринки, которые заканчивались только тогда, когда у последнего сотрудника не оставалось сил нюхать дорожку с груди стриптизерши. Я сам нанимал этих ребят, свою волчью стаю. Я не смотрел на резюме, мне было плевать на дипломы Гарварда. Я искал голод. Тот самый, животный, отчаянный голод, который когда-то съедал меня самого. Я находил их среди продавцов подержанных машин, неудавшихся дилеров травки и просто отчаянных раздолбаев.
Однажды на собеседование, которое больше напоминало допрос в гестапо, пришел молодой парень. Его звали Рик. Он был до смешного худой, с бегающими глазами затравленного кролика, но в этих глазах я увидел искру. Он заикался, когда нервничал. Я протянул ему ручку и сказал: «Продай мне эту ручку». Рик посмотрел на нее, потом на меня, потом снова на ручку. Его адамово яблоко дернулось. Вместо того чтобы начать расписывать достоинства пишущего узла, он сказал: «Знаете, мистер Коэн, я не могу продать вам то, что у вас уже есть. Но я могу продать вам будущее». Он положил ручку в карман. «Подпишите свое будущее, а я его обеспечу».
В этом парне не было ни капли профессиональных знаний, но у него были яйца. Я взял его. Рик стал моим лучшим продавцом. Он мог впарить эскимосам обогреватель пустыни, используя встроенную в телефон паузу как главное оружие массового поражения. Мы стали не просто боссом и подчиненным, мы стали друзьями. Пили вместе, нюхали вместе, трахали одних и тех же девиц вместе. Мы построили эту империю из лжи и кокаина собственными руками. И я не замечал, как Рик смотрит на меня. Как он впитывает мою жестокость, мою манеру говорить, мой презрительный взгляд на весь мир. Я создавал монстра, но думал, что создаю короля. Разница оказалась фатальной.
Деньги меняют химию мозга так же верно, как лучший колумбийский порошок. Когда ты беден, ты думаешь, что деньги — это свобода. Но когда они приходят в таком количестве, что ты засовываешь пачки сотенных в матрас, потому что банки не успевают их пересчитывать, ты понимаешь, что это не свобода. Это власть. Чистая, дистиллированная власть над другими. Власть смотреть, как швейцар пятизвездочного отеля стелется перед тобой, забыв о вчерашнем презрении. Власть купить ресторан только ради того, чтобы выгнать оттуда бывшую жену. Я так и сделал. Моя бывшая, Джулия, единственный человек, который любил меня до того, как я стал Волком, попыталась меня образумить где-то на третий год моего безумия. Мы встретились в тихом французском ресторанчике, который она любила.
Она смотрела на меня испуганными, но все еще любящими глазами и говорила о какой-то «точке невозврата». О том, что я теряю себя. Я слушал ее, потягивая вино за три тысячи долларов, и чувствовал только раздражение. Я не терял себя, Джулия. Я находил. Настоящего. Без соплей и моральных ограничений. Когда она закончила, я улыбнулся и сказал: «Ты права, здесь ужасная кухня». Я подозвал официанта и громко объявил, что покупаю это заведение. Прямо сейчас. Назовите сумму. Я купил его за час и в тот же вечер устроил там вечеринку с танцами на столах. Лицо Джулии, когда она уходила в ночь, под проливным дождем, должно было меня остановить. Но я лишь рассмеялся и плеснул шампанским на стул, где она сидела. Какое мне дело до одной сломанной судьбы, когда в моем подвале стояли десятки ящиков с деньгами? Это была очередная ступень моего предательства самого себя. Я предал свою способность любить, свою человечность. И сделал это осознанно, с циничным наслаждением.
Но в нашей экосистеме, где каждый был хищником, главной угрозой были не менты и не Комиссия по ценным бумагам. Главным хищником был тот, кто шел за тобой по пятам, в твоей же шкуре. Рик. Я начал замечать странные вещи примерно через год после того пика. У меня было чутье на крыс. Я чувствовал запах предательства так же остро, как акула чувствует кровь в воде за милю. Сначала это были мелочи. Рик стал слишком самостоятельным. Он начал проводить свои собственные схемы, не советуясь со мной. Потом исчезли некоторые бухгалтерские записи, касающиеся наших операций с одним из брокеров-однодневок. А потом я заметил, как он смотрит на мое кресло. Не просто на кожаный трон, а на место лидера.
В его глазах больше не было щенячьей преданности. Там был холодный расчет. Однажды вечером, когда офис опустел и даже последние наркоманы расползлись по углам, я застал его в своем кабинете. Он сидел в моем кресле, закинув ноги на мой антикварный стол. В воздухе висел запах моего кубинского рома. Это была декларация войны. Жест, который даже в нашем мире означал одно: ты следующий. Мы не сказали друг другу ни слова. Он медленно убрал ноги, встал и вышел, улыбнувшись мне той самой улыбкой, которой я учил его улыбаться клиентам перед тем, как содрать с них шкуру. Ярость ослепила меня. Я не боялся ФБР, но я почувствовал холодок от этого парня. Он был мной, только моложе и еще более голодным. И он знал каждую мою уязвимость.
Ответный удар я нанес через неделю, в стиле, достойном Макиавелли. У меня были свои информаторы, и я знал, что у Рика есть левый счет на Каймановых островах, куда он скрытно переводил краденые комиссионные с наших общих сделок. Он крал у стаи. В нашем кодексе это каралось не увольнением, а уничтожением. Я мог бы убить его, конечно. Но я хотел не просто убрать его, я хотел раздавить. Я хотел, чтобы он жил и каждый день смотрел в зеркало на свою разрушенную жизнь. Я передал информацию о его счете в Налоговое управление. Анонимно. Приложил скопированные документы о его личных доходах, которые не были задекларированы. А заодно слил в прессу информацию о его связи с одним наркокартелем, перегонявшим наши деньги.
На следующее утро в офис ворвались люди в униформе. Не к нам, а за ним. Рика вывели в наручниках, на глазах у всей его же собственной команды. Я смотрел на это представление из-за стеклянной стены своего кабинета, попивая кофе. Наши взгляды встретились. В его глазах я увидел не страх, не мольбу. Я увидел ту же стальную уверенность, которая была у меня, когда я покупал ресторан Джулии. Это была ненависть в чистом виде. Неужели я действительно думал, что налоговая тюрьма остановит человека, прошедшего мою школу? Это была моя фатальная ошибка. Я пощадил его жизнь, подарив ему топливо для вечной мести. Я думал, что предательство Рика — это апогей моей собственной паранойи. Я не знал, что самый страшный удар мне нанесу я сам.
Иногда, чтобы разрушить что-то огромное, достаточно крошечного прокола. Моим проколом стал Стивен, мой личный бухгалтер. Это был человечек не от мира сего. Тихий, забитый, с вечно потеющими ладонями и склонностью к паническим атакам. Я нанял его, потому что он был чертовски умен с цифрами, но при этом не имел амбиций, способных угрожать моей власти. Идеальный слуга. Стивен боялся всего. Боялся лифтов, самолетов, женщин и, в особенности, меня. Его страх был моей гарантией лояльности. Но именно Стивен, сам того не желая, спустил курок. Во время одной из наших аудиторских проверок, которую проводила Комиссия по ценным бумагам, ему нужно было предъявить стандартный отчет о транзакциях. Это была рутина, пустая формальность. Но Стивен, доведенный до нервного истощения постоянной слежкой и моими телефонными разносами, перепутал папки. Вместо чистой, прилизанной версии для властей, он отослал им по факсу черновой вариант. Тот самый, с пометками на полях, где рукой Рика были нацарапаны наши истинные схемы обналичивания через подставные фирмы. Ошибка, которая случается раз в жизни. Ошибка, которая стоит миллиардов.
Эффект был мгновенным, словно короткое замыкание в электросети всего Манхэттена. Через четыре часа после этого факса наш офис был оцеплен агентами ФБР. Никакого предупреждения. Только тяжелый топот ботинок по дорогому паркету и крики «Всем оставаться на местах». Словно в кино. Только это была реальность, в которой ты чувствуешь, как пульс отбивает чечетку где-то в висках. Агенты выносили сервера, коробки с документами, ящики из моего личного хранилища. Мой офис, мою крепость, потрошили, как мертвую тушу. Интересно, что в этот момент я не испытывал ни ненависти к Стивену, ни ужаса перед тюрьмой.
Я смотрел на замерших в ступоре сотрудников, на их бледные лица и трясущиеся руки, и испытал странное, извращенное чувство эстетического удовлетворения. Это был грандиозный финал. Падение титана всегда прекрасно. Мне казалось, что я контролирую ситуацию, даже когда на моих запястьях защелкнулись наручники. Я все еще был убежден, что моя игра — это шахматы с Фемидой, и я просчитал все ходы наперед. Я не знал, что Рик уже продал свою душу прокуратуре, заключив сделку. Он стал их главным козырем. А я даже не подозревал, что фигура моего ферзя на доске уже принадлежит врагу.
Судебный процесс был похож на затяжной бой с тенью. Я нанял целую армию адвокатов, самых дорогих акул, которые могли заболтать даже Смерть. Мы построили линию защиты на том, что все операции были законными, а мелкие огрехи — это не более чем административные ошибки. Но у обвинения были показания Рика и мои собственные записи, любезно предоставленные Стивеном. Мой бывший бухгалтер стал свидетелем обвинения. Он сидел напротив меня в зале суда, жалкий, раздавленный, и тихо, дрожащим голосом рассказывал о каждой нашей махинации. Он не хотел этого делать, он просто хотел выжить, спастись от тюрьмы. Я не винил его. Как можно винить кролика за то, что он убегает от волка? Это закон природы. Рика я тоже не винил. Он просто идеально усвоил мой урок: рви, пока не сожрали тебя. Судья зачитывал приговор, а я смотрел не на него, а на этих двоих. Стивен прятал глаза, а Рик смотрел прямо. И в его взгляде читалось: «Спасибо за науку, учитель».
Мне дали десять лет. Десять лет в федеральной тюрьме. Это был не просто срок, это был обряд погребения. Но самое интересное в том, чтобы упасть с вершины — это тот покой, который наступает после удара о землю. В тюрьме время течет иначе. У тебя нет ни телефонов, ни контрактов, ни биржевых сводок. У тебя есть только ты. Впервые за долгие годы я остался наедине с Леонардом Коэном, которого ненавидел больше всего на свете. С тем самым парнем из автобуса, который хотел просто быть богатым. Мы спали на жесткой койке, ели баланду и разговаривали молча. Я вспомнил лицо Джулии под дождем, вспомнил лицо дантиста из Огайо, которому продал свою первую липовую акцию. Вспомнил всех, чьи жизни раздавил моим лимузином на пути к Уолл-стрит. И произошло нечто странное. Я не чувствовал раскаяния. Я вообще ничего не чувствовал. Эмоциональный отсек моей души оказался ампутирован. Я настолько хорошо сыграл роль Волка, что человек внутри умер от голода. Я предал себя настолько глубоко и настолько фундаментально, что искать там стало попросту некого. Осталась идеально функционирующая, но пустая оболочка.
Через четыре года меня выпустили за хорошее поведение и переполненность тюрем. Я вышел на ту же самую улицу, только без автобуса и голода. Деньги у меня, конечно, остались. Не те безумные миллиарды, но достаточно, чтобы не работать до конца жизни. Я читал лекции. Представьте себе эту иронию: человек, разрушивший экономические судьбы сотен людей, теперь учит продажам. В меня тыкали пальцем, называли гением и чудовищем. Но я чувствовал себя музейным экспонатом. Живым динозавром, чье время прошло. На одном из таких семинаров ко мне подошел молодой человек. Ему было лет двадцать пять, в глазах горел тот самый, ни с чем не сравнимый огонь.
«Мистер Коэн, — сказал он, слегка заикаясь от волнения. — Вы мой кумир. Я хочу быть как вы. Продайте мне ручку». Он протянул мне дешевый «Паркер», видимо, повторяя какую-то услышанную байку. Я взял ручку. Посмотрел на его голодное, жадное, обращенное в будущее лицо. Где-то глубоко внутри, в той эмоциональной могиле, где был похоронен настоящий я, что-то слабо шевельнулось. Неужели сожаление? Я открыл рот, чтобы сказать ему правду. Что он предаст все, что ему дорого. Что цена этого билета — его душа, и ипотека по ней неподъемна. Что успех — это наркотик, после которого реальность становится серой и пресной навсегда.
Но вместо этого я услышал свой собственный голос, спокойный, уверенный, с той самой интонацией, которая когда-то гипнотизировала залы: «Продать ручку? Ты мыслишь слишком мелко, сынок. Я могу продать тебе жизнь». Я отдал ему ручку обратно и размашисто написал на его блокноте сумму за свой мастер-класс. Сумму с четырьмя нулями. Он сглотнул и кивнул. Я улыбнулся. Что ж, шоу продолжается. Даже зная цену предательства, которую ты платишь самому себе, остановиться невозможно. Потому что, когда ты однажды впустил в себя этого зверя, обратной дороги в человеческий мир уже нет. И в этом, пожалуй, и состоял самый важный из всех моих уроков. Самый горький. Самый честный. И самый продаваемый.
