В детстве мама часто говорила мне, что жизнь похожа на коробку шоколадных конфет: никогда не знаешь, какая начинка попадется. Она была мудрой женщиной, моя мама. Но чем дольше я живу, тем яснее понимаю — она упускала из виду кое-что важное. Конфеты в этой коробке не просто разные. Они закономерны. И если ты думаешь, что вытянул пралине или кокосовую нугу совершенно случайно, то, скорее всего, ты просто не заметил, как кто-то заботливо подложил именно этот кусочек тебе под руку.
Меня зовут Форрест. Форрест Гамп. И я хочу рассказать вам историю. Не ту, которую вы, возможно, слышали по телевизору или читали в газетах, где меня представляют этаким простаком, которому сказочно везло. Нет. Я хочу рассказать историю, в которой удача, случай и везение — это просто слова, придуманные людьми, чтобы не замечать настоящие причины вещей.
В тот день, когда все началось, в Гринбоу, штат Алабама, светило солнце. Наш старый дом стоял на тихой улочке, затененной огромными дубами, с которых свисал серый, как борода призрака, испанский мох. Мне было шесть лет, и я сидел на крыльце, наблюдая за муравьем, который тащил крошку хлеба в пять раз больше себя. Мама вышла, вытирая руки о передник, и сказала: «Форрест, нам нужно поговорить».
Она села рядом, и ее голос был мягким, как масло, которое она мазала на утренние тосты. Она объяснила, что мой позвоночник искривлен, и доктора говорят, что мне придется носить на ногах металлические скобы. Что я, возможно, никогда не буду бегать так, как другие дети. Я смотрел на муравья. Он уже почти добрался до трещины в бетонной дорожке. «Понимаешь, о чем я, сынок?» — спросила мама. Я кивнул, хотя на самом деле думал о том, какой сильный этот муравей. Он не думал о том, что ему везет или не везет. Он просто делал то, что должен был.
На следующий день мама отвела меня в школу. Директор, мистер Хэнкок, важный мужчина с блестящей лысиной и красным галстуком, долго изучал какие-то бумаги. Потом он посмотрел на меня поверх очков и сказал маме, что мой коэффициент интеллекта ниже среднего, что я «не такой, как все», и что обычная школа, возможно, не место для такого ребенка. Мама выпрямилась, как натянутая струна. Я никогда не забуду ее слов. «Мой мальчик такой же, как все, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Просто его способ понимать мир немного другой. И дайте-ка я вам кое-что скажу, мистер Хэнкок: жизнь — это не тест на IQ. Это тест на мужество и доброту. Мой Форрест сдаст его на отлично». Она улыбнулась мне, и в этой улыбке было так много уверенности, что я поверил ей безоговорочно.
В тот год я познакомился с Дженни. Это была встреча, которую кто-то мог бы назвать судьбоносной случайностью. Но если подумать, какая уж там случайность? Она жила неподалеку, наши дома разделяло кукурузное поле. Ее отец пил, и часто по вечерам, когда ветер дул в нашу сторону, я слышал крики. Дженни была похожа на испуганную лань — светлые волосы, огромные голубые глаза, всегда готовая сорваться с места и бежать. В школе надо мной начали смеяться в первый же день. Мои скобы громыхали по линолеуму коридора, как целая консервная фабрика, привязанная к ногам. Дети показывали пальцами и обзывали меня «чугунком» и «роботом». А Дженни, которая сидела через парту, даже не улыбнулась. На перемене, пока все убежали на площадку, она подошла ко мне и спросила: «Хочешь дружить?».
Много лет спустя психологи, изучавшие мой случай, пытались привязать ко мне всякие сложные термины — «синдром саванта», «аутичный спектр», «гиперфокус». Мама только фыркала, читая эти их статьи. «Они просто завидуют, что у них нет такого сына», — говорила она. Но у меня действительно была одна особенность. Если я решал что-то сделать, ничто в мире не могло меня отвлечь. Так я научился играть в пинг-понг. Так я бежал через всю страну. Так я ловил креветок. И так я любил Дженни. Непрерывно, без сомнений и оговорок.
Скобы с моих ног слетели в тот день, когда группа хулиганов во главе с парнем по имени Бобби решила поквитаться со мной за то, что я «странный». Они погнались за мной на велосипедах и с криками. Дженни, которая шла рядом со мной по проселочной дороге, закричала: «Беги, Форрест, беги!». И я побежал. Сначала медленно, с трудом переставляя скованные ноги. Те скрипели, цеплялись друг за друга, умоляли меня остановиться. Но я слышал голос Дженни и слышал приближающийся хруст шин по гравию. И я сделал то, что делал всегда в такие моменты. Я перестал думать о том, как бежать, и просто побежал. Это как с коробкой конфет. Ты не думаешь о том, чтобы развернуть фантик — ты просто делаешь это. И внезапно металл не выдержал. С диким лязгом, похожим на крушение поезда, скобы разлетелись в стороны, и мои ноги обрели свободу. Я понесся так быстро, что ветер засвистел в ушах, а хулиганы на своих велосипедах остались далеко позади, маленькими точками в клубах пыли.
Меня назвали бы «везунчиком, которому удалось убежать». Но я должен вам кое-что сказать: мои ноги были сильными. Все те часы, что я проводил, передвигаясь с грузом металла, не прошли даром. Мышцы окрепли, связки стали упругими, как корабельные канаты. Сами того не желая, мои преследователи и мои скобы подготовили меня к этому моменту. Случайность ли это? Или закономерный результат труда и упорства, который просто ждал подходящего момента, чтобы проявиться?
Бег стал моей суперсилой, хотя тогда я и слова-то такого не знал. Меня взяли в школьную футбольную команду. Все, что от меня требовалось, — поймать мяч и бежать. Я слышал рев трибун, но он был для меня как шум далекого моря. Важно было только одно — линия впереди. Я пересекал ее снова и снова и никогда не праздновал, просто возвращал мяч судье. Тренер говорил: «Этот парень — просто машина!». В газетах писали: «Невиданная удача Гринбоу — бегун от Бога». Но они не знали, что каждую ночь я бегал во сне, и что каждая пробежка на поле была для меня такой же простой задачей, как дыхание. Я просто делал то, что умел лучше всего. Где тут место удаче?
После школы моя жизнь понеслась с невероятной скоростью. Я поступил в университет, потому что какой-то человек в военной форме увидел мою игру и сказал, что я «перспективный материал». В университете я сидел на лекциях по физике и философии, почти ничего не понимая, но запоминая целые абзацы, как попугай. Я понял, что мир полон сложных слов и еще более сложных идей, но все они крутились вокруг простых вещей: можно сделать хорошо, можно сделать плохо. Третьего не дано.
Однажды на кампусе я снова увидел Дженни. Она училась в женском колледже по соседству. За те годы, что прошли, она сильно изменилась. Длинные светлые волосы стали еще длиннее, но в ее глазах поселилась какая-то тревога, которую я не мог понять. Она стала петь в баре, забросив учебу. Я приходил и слушал ее, сидя в первом ряду. Она пела так пронзительно и грустно, что у меня щипало в носу. Однажды какой-то парень начал к ней приставать, и она дала ему пощечину. Парень ударил ее в ответ. Я не помню, как оказался рядом. Я помню только его удивленное лицо и то, как мои руки, привыкшие держать мяч, подняли его и прижали к барной стойке. Я ничего ему не сделал, потому что мама учила меня не обижать людей, но он так испугался, что убежал. Дженни плакала на улице, и я, как в детстве, протянул ей свой носовой платок. Она говорила: «Форрест, ты ничего не понимаешь в этой жизни. Ты такой… наивный». Я не спорил. Я просто знал, что защищать ее — это правильное дело. Мы снова расстались, потому что ее манили далекие города, музыка, свободная жизнь. Она говорила о судьбе, о том, что нам «не по пути». А я просто ждал ее. Всегда ждал.
Армия. Вот что было дальше. Повестка пришла, и я отправился во Вьетнам. Во Вьетнаме я встретил Буббу. Бубба Блу сидел рядом со мной в самолете и, еще до того как мы коснулись земли, успел рассказать мне все о ловле креветок. Его семья ловила креветок в заливе Мобил на протяжении многих поколений. «Ты когда-нибудь пробовал креветки, Форрест? Их можно готовить сотней способов: жарить, варить, тушить, запекать, делать из них суп, салат…» — его голос убаюкивал. Бубба стал моим лучшим другом. Не потому, что так сложились звезды. А потому, что он говорил о креветках так же увлеченно, как я бежал. Мы были похожи, просто наши «зонтичные темы» были разными.
Джунгли были мокрыми, зелеными и полными опасностей. Наш лейтенант Дэн Тейлор был родом из длинной череды военных. Его прадед погиб в Первую мировую, дед — во Вторую. Каждый из них пал в бою. Лейтенант Дэн точно знал, когда и где ему суждено погибнуть. Это была его «судьба», в которую он верил так же истово, как мама верила в Бога.
И вот настал день, когда шел сильный дождь. Мы шли через рисовое поле, а потом начался ад. Пули свистели, как сердитые шершни. Все кричали. Нас зажимали со всех сторон. Лейтенант Дэн приказал отступать и вызывать авиаудар на наши позиции. Но связь пропала. Я делал то, что умел лучше всего: бегал. Я бегал в самое пекло, вынося раненых одного за другим. Бубба. Харрис. Мартинес. Я искал лейтенанта Дэна, крича его имя. Когда я нашел его, он лежал с перебитыми ногами и смотрел на меня с ненавистью. «Оставь меня здесь, Гамп, — рычал он, — это моя судьба! Умереть здесь, как и все до меня!». Я не послушал. Я взвалил его на плечи и побежал. Бомбы рвались так близко, что горячий воздух толкал меня в спину. Осколок впился мне в ягодицу, но я не остановился. Я вынес его и еще нескольких парней, пока не нашел безопасное место.
Потом в госпитале нас навестил сам президент и навесил на меня медаль. Конгрессмены называли меня героем. Газеты писали о «невероятном везении солдата из Алабамы». Но лейтенант Дэн, лежащий на соседней койке с культями вместо ног, проклинал меня за то, что я спас его. «Ты забрал мою судьбу, Гамп! Я должен был умереть!». Он пил виски из фляжки и злобно смотрел в окно. Ему казалось, что я лишил его предопределенной, великой участи своим дурацким вмешательством.
Я же смотрел на свою медаль, спрятанную в коробочку. Потом я смотрел на свои ноги. Потом на ноги лейтенанта Дэна. Тогда я впервые по-настоящему задумался над этими словами — судьба, везение, удача. Мама всегда учила меня, что мы сами создаем свою жизнь. Лейтенант Дэн верил, что все предрешено. А я? Я просто не мог понять, как чье-то «везение» может быть важнее чьего-то выбора. Разве я «везунчик», потому что меня не застрелили? Но я же не просто сидел в укрытии. Я бежал. Мои мышцы работали, мои легкие разрывались, мой страх был таким же реальным, как и у всех. Просто я бежал быстрее, чем летели их пули. И если вдуматься, я вытащил лейтенанта Дэна не по воле рока. Я сделал это потому, что он был моим командиром. Потому что Бубба просил не бросать его. Потому что я так решил. Если это везение, то какое-то оно… рукотворное.
Из госпиталя меня выписали, и я узнал, что за время лечения стал знаменитостью. Меня отправили играть в настольный теннис — пинг-понг — перед ранеными солдатами. Это началось как развлечение, но я быстро понял правила. Надо просто не спускать глаз с мячика. Только он существует во всем мире. Не думать о счете, не смотреть на соперника. Мяч. Сетка. Ракетка. Я играл и играл, и внезапно оказался в составе национальной сборной, поехал в Китай. Это было что-то невероятное, но в моей голове это было так же естественно, как дыхание. Журналисты спрашивали: «Как вам удалось добиться таких высот, рядовой Гамп?». Я отвечал: «Я просто никогда не отвожу глаз от мяча». Они смеялись, считали это шуткой или проявлением моей простоты, но я говорил чистую правду. Концентрация — это не везение. Это навык.
После Китая я вернулся домой, но дома было пусто. Мама по-прежнему улыбалась, но я видел, как она устает. Она сдавала комнаты в нашем доме, чтобы сводить концы с концами. Я отдал ей все деньги, что заработал на рекламе ракеток. Мне выписали чек на круглую сумму, и я решил выполнить обещание, данное Буббе. Когда мы лежали в грязи, он мечтал о лодке для ловли креветок. Я купил эту лодку. Назвал ее «Дженни», потому что это было самое красивое женское имя, которое я знал, и потому что я все еще надеялся, что она вернется.
Лейтенант Дэн, узнав о моей затее, приехал ко мне в Алабаму. Он сидел в инвалидной коляске на причале, заросший, озлобленный, и смеялся над моей затеей. «Ты хоть представляешь, как ловить этих чертовых креветок?». Конечно, нет. Но я знал, что научусь. Мы выходили в море месяц за месяцем, вытаскивая пустые сети. Лейтенант Дэн ругался так, что чайки разлетались. Но мы продолжали. Мы изучали карты, течения, миграцию. Бубба рассказывал мне об этом когда-то, и я помнил каждое слово. Мы были не просто двумя идиотами в лодке. Мы были исследователями.
А потом пришла Камилла. Ураган, который никто не ждал. Пока все лодки уходили в порт, мы вышли в море. Лейтенант Дэн, привязанный к мачте, кричал в небо, бросая вызов Богу. «Ну давай! Посмотрим, что ты сможешь мне сделать!». Это была не ярость безумца. Это была ярость человека, потерявшего все, кроме своей воли. Волны швырнули нашу «Дженни» так, что, казалось, она развалится. Но она не развалилась. Мы выстояли. А наутро мы увидели берег, усеянный креветками до самого горизонта. Буря выгнала их с глубины, закрутила в воронки и выбросила прямо к нашим сетям. Это был рекордный улов.
Кто-то скажет: «Сумасшедшее везение! Эти двое переждали ураган и сорвали банк!». Но они забывают кое-что. Во-первых, мы единственные вышли в море. Остальные испугались. Мы рискнули не потому, что нам повезло, а потому, что лейтенанту Дэну было плевать на смерть, а у меня просто отсутствовал рефлекс страха в этом конкретном случае. Во-вторых, мы уже знали все места, куда мог пойти косяк. Месяцы пустых сетей дали нам знание дна, как собственная ладонь. Ураган просто сложил два и два. Мы вложили свой труд, свое время и свой страх. И улов стал результатом этого вложения, а не шуткой фортуны.
Мы основали компанию «Креветки Бабба-Гамп». Деньги потекли рекой. Лейтенант Дэн впервые за долгое время улыбнулся. Он сказал: «Форрест, мы с тобой, кажется, партнеры». Он инвестировал заработанное в какую-то «плодовую компанию», как он выразился, в Apple Computer. Так у нас появилось еще больше денег. Я отдал половину семье Буббы, потому что обещал. Я построил новую церковь в Гринбоу, потому что мама всегда хотела новую колокольню. Я понял одну вещь: деньги не делают тебя умнее. Они просто позволяют тебе больше делать.
А потом мама заболела. Это был тот тип рака, который не лечится. Я примчался домой и сидел у ее кровати. Она была слаба, но все еще улыбалась. «Форрест, — сказала она, — пришло мое время. Не плачь, сынок». Я спросил ее: «Что ждет нас, мама?». Она посмотрела на меня долгим взглядом, от которого у меня внутри все переворачивалось. «Смерть — это просто часть жизни, — сказала она. — Это то, что мы все должны пройти». Я держал ее руку, пока она не уснула. И вот что я вам скажу. Когда я хоронил маму, я не думал ни о судьбе, ни о невезении. Я думал о ней. О том, как она учила меня, что я ничем не хуже других. О том, как она стояла перед директором Хэнкоком. О том, как она смеялась, когда я падал, и помогала мне подняться. Она прожила свою жизнь, создавая удачу своими руками. Даже если она называла ее божественным промыслом, это был промысел действий, а не случая.
После смерти мамы осталась пустота. Огромный дом, в котором я бродил из комнаты в комнату. Я подстригал газон. Красил стены. Убирал в своей комнате. А потом однажды на пороге появилась Дженни. Уставшая, измученная, но с какой-то новой, тихой глубиной в глазах. Она осталась у меня. Мы разговаривали ночами. Я рассказывал ей о войне, о креветках, о Буббе, о лейтенанте Дэне. Она рассказывала мне о неудачных концертах, о неверных людях, о наркотиках, которые чуть не убили ее. Мы были как два старых дерева, что пережили чужую зиму и теперь цвели рядом друг с другом.
Однажды утром, когда солнце вставало над кукурузным полем, я набрался смелости и спросил ее: «Дженни, ты выйдешь за меня замуж?». Она посмотрела на меня и заплакала. «Форрест, ты не захочешь на мне жениться, когда узнаешь…». Но я не слушал. Я знал все, что нужно знать. Она согласилась. Мы поженились в маленькой церкви, которую я помог построить, и единственным свидетелем был лейтенант Дэн на своих новых титановых протезах, шедший к алтарю с гордо поднятой головой, словно на параде. Это был самый счастливый день в моей жизни. Случайность привела ее ко мне? О нет. Она пришла, потому что устала. Она пришла, потому что я был единственным, кто никогда не предавал ее. Она пришла, потому что я ждал. Везения не существует. Существует постоянство.
Но счастье длилось недолго. Дженни заболела. Какой-то вирус, который врачи не могли вылечить тогда, в восьмидесятых. Она угасала быстро, как свеча на ветру. И вот тут-то, стоя перед лицом самой жесткой реальности, я кое-что понял. Дженни всю жизнь верила в судьбу, в карму, в то, что она заслужила страдания. Она искала свое наказание и находила его в плохих людях и событиях. Она думала, что ей не везет в любви. Но ее «невезение» было просто цепочкой ее собственных решений, рожденных из чувства вины и детской травмы. Это был ее замкнутый круг. Я пытался разорвать его, просто любя ее, но болезни было все равно.
После того, как Дженни не стало, у меня остался наш сын, маленький Форрест. Смышленый парнишка, который любил читать книги и не носил никаких скоб. Я остался один на один с его воспитанием. И знаете что? Я никогда не говорил ему про везение…
