Часть первая. Чудо в ампуле
Москва задыхалась в июльском смоге. Воздух над Садовым кольцом стоял жёлто-бурым киселём, в котором плавали частицы гари от торфяных пожаров и выхлопных газов. Люди ходили с влажными марлевыми повязками на лицах, как будто город готовился к химической атаке. Но никто не готовился. Все просто умирали медленно — от рака, инфарктов, старости.
Максим Градов, тридцать восемь лет, аналитик фармацевтического гиганта «Нео-Фарм», сидел в своём офисе на сорок втором этаже башни «Москва-Сити» и смотрел в панорамное окно. Сверху смог был особенно красивым — он подсвечивался солнцем на закате и казался океаном золотистой пыли, в котором тонули шпили делового центра.
— Макс, ты видел отчёт по третьей фазе? — голос раздался из динамика внутренней связи. Начальник отдела клинических исследований, Аркадий Борисович, говорил всегда так, будто куда-то опаздывал. — Зайди ко мне.
Максим взял планшет, поправил галстук — серый, в тонкую полоску, — и вышел в коридор. Офис «Нео-Фарма» занимал пять этажей. Всё здесь пахло дорогим пластиком, свежей краской и деньгами. На стенах — увеличенные фотографии молекул и белых лабораторных халатов. Девиз компании золотыми буквами: «Мы лечим будущее».
Кабинет Аркадия Борисовича был вдвое больше, чем у Максима. На столе — три монитора, графики, диаграммы, чашка зелёного чая, который давно остыл. Сам начальник — мужчина лет пятидесяти пяти, с гладко выбритым черепом и маленькими, умными глазами — сидел, откинувшись в кресле, и вертел в пальцах ампулу. Внутри ампулы была жидкость — бледно-розовая, почти прозрачная.
— Садись, — сказал Аркадий Борисович, не глядя на Максима. — Смотри.
Он бросил ампулу через стол. Максим поймал её, поднёс к свету.
— Что это?
— Это «Ревиво». Наш новый препарат. Вернее, то, что от него останется после регистрации. Ты слышал что-нибудь о проекте «Саркофаг»?
Максим задумался. Проект «Саркофаг» был закрытым. Он знал только, что отдел R&D уже три года работает с каким-то биоматериалом, который добыли в Египте. Вокруг ходили слухи — что-то про древнее бальзамирование, про уникальные ферменты, про то, что сам генеральный директор летал в Луксор и лично вёл переговоры с министром древностей.
— Слышал краем уха, — осторожно сказал Максим. — Что-то с мумиями связано?
— Всё связано с мумиями, — усмехнулся Аркадий Борисович. — В две тысячи двадцатом году наша экспедиция нашла в Долине Царей захоронение, которого не было в реестрах. Там лежал жрец. Не просто жрец — хранитель храма Имхотепа. Его мумифицировали по особому ритуалу: с использованием смолы, которая не застывала, а оставалась пластичной. Внутри смолы были бактерии. Экстремофилы, которые выживали в анаэробных условиях тысячелетиями. Они… как бы это сказать… они выделяли фермент, который останавливал старение клеток. В мумии. Через сорок пять веков.
— Это невозможно, — сказал Максим по привычке. Но внутри у него ёкнуло.
— Возможно. Наши биохимики выделили этот фермент, назвали его «неферис» — в честь Нефертити, пиарщики придумали. Синтезировали аналог. Получили вещество, которое в лабораторных условиях заставляет клетки человека делиться без потери теломер. Понимаешь, что это значит?
— Бессмертие.
— Почти. Препарат восстанавливает ткани. Старую кожу — молодой, суставы — хрящами, мозг — нейронами. Мы провели три фазы клинических испытаний. На мышах, на кроликах, на добровольцах с терминальными стадиями рака. И знаешь, что? Рак исчезал. За четыре недели. Метастазы рассасывались, как снег весной.
Аркадий Борисович говорил всё быстрее, глаза его горели.
— Мы на пороге величайшего открытия в истории медицины. Но у нас проблема.
— Какая?
— Побочный эффект. Не у всех. Примерно у пятнадцати процентов испытуемых. Препарат вызывает… дегидратацию. Резкую, неконтролируемую потерю воды из тканей. Организм начинает сохнуть. Кожа становится как пергамент. Внутренние органы сморщиваются. Пациенты умирают в течение двух-трёх недель. Но самое странное — после смерти их тела не разлагаются. Они превращаются в… мумии. Полностью мумифицируются за несколько дней.
Максим положил ампулу на стол. Руки слегка дрожали.
— И что? Препарат замораживают. Отзывают.
— Нет, — Аркадий Борисович откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. — Завтра совет директоров. Они хотят запускать производство. Только для «избранных». По цене двести тысяч долларов за курс. Побочный эффект спишут на индивидуальную непереносимость. Пятнадцать процентов — допустимый риск. В конце концов, у химиотерапии побочка тяжелее.
— Это убийство, — тихо сказал Максим.
— Это бизнес. Я позвал тебя, потому что ты лучший аналитик. Я хочу, чтобы ты проверил все данные по проекту «Саркофаг». От начала до конца. Найди, почему возникает дегидратация. Может быть, можно её подавить другим препаратом. Или выявить группу риска до инъекции. У тебя неделя. Потом совет директоров примет решение.
— А если я откажусь?
— Тогда я найду другого. А тебя уволят. И ты никогда не узнаешь, что на самом деле происходит в лабораториях «Нео-Фарма». Выбирай.
Максим взял планшет, кивнул и вышел.
В коридоре он остановился у окна. Солнце садилось за смог, и город внизу казался выжженной пустыней. Максим подумал о своей матери, которая умерла от рака поджелудочной железы три года назад. Если бы тогда был «Ревиво»… она могла бы жить. Но была бы она при этом человеком или ходячей мумией?
Он не знал. И это незнание пугало больше всего.
Часть вторая. Лаборатория за семью замками
Главный исследовательский центр «Нео-Фарма» находился в подмосковном Пущино, в трёх километрах от города, в бывшем здании института биофизики. Максим приехал туда на следующий день утром, когда туман ещё не рассеялся. Здание из серого бетона, без окон, с мощёным двором и колючей проволокой по периметру, выглядело как тюрьма. Охранники на КПП проверили его пропуск трижды, сняли отпечатки пальцев и только потом открыли тяжёлую металлическую дверь.
Внутри пахло озоном, дезинфекцией и чем-то сладковатым, что Максим не мог идентифицировать. Его встретила Елена Ветрова, руководитель лаборатории молекулярной биологии. Невысокая, с короткой стрижкой под мальчика, в очках без оправы. Ей было около сорока, но выглядела она на тридцать — может быть, потому что сама испытывала на себе какие-то экспериментальные препараты? Максим не знал.
— Доброе утро, — сказала она сухо. — Аркадий Борисович предупредил о вашем визите. Я покажу вам всё, что можно показать. Но предупреждаю: некоторые вещи лучше не трогать.
— Я буду осторожен.
Она усмехнулась краешком губ.
— Все так говорят. Идёмте.
Они прошли через шлюзовую систему: сменные бахилы, халат, шапочка, перчатки. Ультрафиолетовая обработка. Потом — длинный коридор с гермодверями. За одной из дверей Максим услышал странные звуки: хрип, похожий на всхлипы, и ритмичный стук — то ли капли падали на металл, то ли кто-то царапал стену.
— Что там? — спросил он.
— Тяжёлая стадия, — ответила Елена, не оборачиваясь. — Пациент три-семь-два. У него началась дегидратация на шестнадцатый день после инъекции. Сейчас он находится в изоляторе. Мы пытаемся замедлить процесс введением коллоидных растворов. Не помогает.
— Он жив?
— Пока. Но его кожа уже стала как наждачная бумага. Он почти не пьёт — организм отторгает воду. Весит на двадцать килограммов меньше, чем до инъекции. И… он странно себя ведёт.
— В каком смысле странно?
Елена остановилась перед дверью с надписью «Биопсия. Строго для персонала». Повернулась к Максиму, и в её глазах он увидел то, что не ожидал увидеть у учёного — страх.
— Он пытается укусить медперсонал. Не агрессивно, как животное. Спокойно. Словно… проверяет. Ищет что-то. Один из наших лаборантов поцарапал руку, когда менял капельницу. На следующий день у лаборанта началась сухость кожи. Мы изолировали его. Теперь у нас два пациента.
— Препарат заразен?
— Не препарат. Состояние. В какой-то момент тела этих людей начинают выделять… феромоны или что-то подобное. Другие люди, находящиеся рядом, впитывают это через кожу, через слизистые. И запускается тот же процесс. Мы не знаем механизма. Но знаем, что это… распространяется.
Максим почувствовал, как холодок пробежал по спине.
— Елена, сколько всего пациентов в терминальной стадии?
— Семь. Ещё двенадцать в активной фазе, но с контролируемой дегидратацией. И четверо — в полной мумификации. Они уже не шевелятся. Но сердцебиение… оно есть. Медленное, но есть. Три-пять ударов в минуту.
— Они живы?
— На грани определения. Если считать жизнь как электрическую активность мозга — да, она сохраняется. Если как сознание… я не знаю. Они не реагируют на раздражители. Но иногда, по ночам, когда в лаборатории никого нет, камеры записывают, как они открывают глаза. Смотрят в потолок. И шевелят губами. Как будто пытаются что-то сказать.
Елена открыла дверь, и они вошли в комнату, где на стеллажах стояли контейнеры с образцами. Но Максим смотрел не на них. Он смотрел на стеклянный стенд в углу, где на металлическом столе лежала мумия. Не древняя, не египетская. Современная. Человек, который ещё месяц назад ходил, говорил, пил кофе. Теперь это была высохшая, тёмно-коричневая фигура, с приоткрытым ртом и руками, скрещенными на груди — как в саркофаге.
— Кто это? — спросил Максим, и голос его сел.
— Доброволец. Мужчина, шестьдесят два года, рак простаты четвёртой стадии. Подписал информированное согласие. Назвался Иваном Петровичем. После инъекции опухоль исчезла через десять дней. Он был счастлив. Потом началось. Через две недели его кожа стала шелушиться. Через три — он перестал глотать. Через двадцать три дня — умер. Но мы продолжаем фиксировать электрическую активность в его таламусе.
— И вы всё ещё не отдали этот материал в независимую экспертизу? Не сообщили в Минздрав?
— Мы сообщили. Две недели назад. Ответа нет. А вчера пришёл приказ от генерального директора — ускорить подготовку к производству. Они собираются выпустить препарат в ноябре. К Новому году — первые продажи. Только для VIP-клиентов, конечно. Простым смертным такой эликсир не светит.
Максим подошёл к стеклу. Мумия лежала неподвижно. Но ему показалось — или это был оптический обман? — что её пальцы чуть-чуть шевельнулись. Показалось. Должно быть, показалось.
— Мне нужно посмотреть оригинал, — сказал он. — Мумию жреца. Ту, с которой всё началось.
Елена вздохнула.
— Это не так просто. Она находится в спецхранилище, уровень доступа «Красный». Я могу вас провести, но с меня потом голову снимут.
— Я возьму ответственность на себя.
— Вы не понимаете. Там не просто мумия. Там… что-то ещё.
— Что?
— Идите за мной.
Часть третья. Жрец Имхотеп
Спецхранилище находилось на минус третьем этаже. Туда не доходили даже аварийные генераторы — только автономное питание. Воздух здесь был спертым, холодным и пах так, как пахнут только очень старые вещи: пылью, распадающейся целлюлозой и сладковатой смолой.
Елена приложила карточку, ввела код, прижала палец к сканеру. Дверь открылась с длинным шипением.
Внутри — небольшое помещение, стены которого были завешаны свинцовыми пластинами. В центре — прозрачный изолирующий куб с перчаточными портами. Внутри куба, на подставке из чёрного мрамора, лежала мумия. Но не такая, как другие. Она была завернута в золотисто-синюю ткань, поверх которой лежали амулеты — скарабеи, анхи, глаз Уаджет. Лицо мумии было открыто. Кожа — тёмно-коричневая, блестящая, но без морщин. Если бы не цвет, можно было подумать, что человек просто спит.
— Жрец Имхотеп, — сказала Елена. — Так мы его назвали. Настоящее имя неизвестно. Он жил примерно в двадцать шестом веке до нашей эры. Умер в возрасте около пятидесяти лет. Причина смерти — не установлена. Но обратите внимание на его рот.
Максим присмотрелся. Рот мумии был закрыт. Но на губах, чуть выше, виднелись крошечные трещины в коже, из которых сочилась… жидкость? Маслянистая, янтарного цвета, она застыла тонкими каплями, похожими на янтарь.
— Это та самая смола, — пояснила Елена. — Она сохранила бактерии. И она до сих пор… активна. Мы брали пробы три месяца назад. Смола течёт. Очень медленно, со скоростью примерно миллиметр в месяц. Она капает в контейнер, мы её собираем и используем для синтеза фермента.
— Она течёт из тела?
— Изо рта. Как будто его организм до сих пор выделяет эту субстанцию. Через сорок пять веков.
Максим подошёл ближе к стеклу. Мумия лежала на спине, руки вытянуты вдоль тела. Глаза закрыты. Черты лица — тонкие, аристократичные, с высокими скулами и длинным прямым носом. На виске — татуировка: две змеи, пожирающие собственные хвосты. Уроборос.
— Вы говорили, что с ним «что-то ещё», — напомнил Максим.
— Слушайте, — сказала Елена и выключила свет.
Наступила полная тьма. Через несколько секунд глаза привыкли, и Максим увидел слабое свечение. Оно исходило от мумии. Зелёновато-голубое, мерцающее, как светлячки в траве. Свечение пульсировало в такт чему-то — может быть, электрической активности, которую фиксировали приборы.
— Биолюминесценция, — прошептала Елена. — Мы не знаем, чем она вызвана. Бактерии производят свет? Или что-то другое? Но свечение усиливается, когда в комнате есть люди. Чем больше людей, тем ярче. Он… он чувствует нас.
Максим сглотнул. В горле пересохло.
— Включите свет.
Елена включила. Свечение исчезло, но на стекле остались отпечатки пальцев — их, Максима. И ещё один отпечаток. С внутренней стороны.
— Кто-то прикасался к стеклу изнутри? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Нет, — ответила Елена. — Это новый. Он появился сегодня ночью.
Они стояли и смотрели на мумию, которая лежала неподвижно, как и тысячелетия назад. Но теперь Максим знал: она не мертва. Ни одна из этих мумий не была мертва. Они были в состоянии между. И это состояние хотело распространиться.
Часть четвёртая. Эпидемия
Через три дня после визита в Пущино Максим получил звонок от Аркадия Борисовича. Звонил он не по внутренней связи, а на личный мобильный — и голос его был незнакомо-тихим.
— Максим, ты видел новости?
— Какие новости?
— Включи любой канал.
Максим включил телевизор. Шла программа «Время». Дикторша с идеальной причёской читала:
— …в частной клинике на Рублёвке зафиксирована вспышка неизвестного заболевания. У пяти пациентов, проходивших курс омолаживающей терапии, наблюдается резкое обезвоживание организма. Трое скончались. Власти проводят расследование. Клиника принадлежит структурам, аффилированным с корпорацией «Нео-Фарм»…
— Мы запустили пробную партию, — сказал Аркадий Борисович. — Без моего ведома. Совет директоров распорядился. Двадцать «избранных» клиентов получили инъекции в закрытом порядке. Пятнадцать чувствуют себя хорошо. Пять — в реанимации. И один… один сбежал.
— Что значит сбежал?
— Пациент, мужчина, шестьдесят восемь лет, бывший министр. У него началась дегидратация. В бреду он напал на медсестру, прокусил ей руку и скрылся. Его ищут. Но самое страшное — медсестра через сутки тоже начала сохнуть. И ещё два человека, которые контактировали с ней. Цепочка растёт.
Максим сел на диван. Телевизор бормотал что-то про санкции и курс рубля, но он не слышал.
— Аркадий Борисович, это эпидемия. Им нужно немедленно изолировать всех заражённых.
— Я знаю. Но совет директоров приказал молчать. Если информация просочится, акции упадут на девяносто процентов. Компанию разорят. Тысячи людей потеряют работу. Они думают, что можно локализовать проблему. Тихие похороны. Подкуп санитарных врачей.
— И сколько ещё людей умрут?
— Я звоню тебе, потому что ты был прав. Мы не должны были запускать это дерьмо. Но теперь поздно. Мне нужна твоя помощь. Мы должны найти того сбежавшего. До того, как он заразит пол-Москвы. У него на теле — следы от капельниц. Он легко узнаваем. Я скину тебе фото.
Пришло сообщение. Максим открыл. Пожилой мужчина с благородной сединой, в дорогом костюме. Но на фото было что-то не так. Глаза — слишком блестящие, зрачки расширены. А кожа на шее — сморщенная, как у столетнего старца.
— Аркадий Борисович, это не человек уже.
— Знаю. Поэтому ты должен быть осторожен.
Звонок оборвался.
Часть пятая. Охота
Максим не был оперативником. Он был аналитиком. Но аналитики умеют искать закономерности. Сбежавший пациент — назовём его Борис Григорьевич Шульгин, бывший министр сельского хозяйства — имел привычки. Он любил определённые рестораны, определённые улицы. После инъекции его поведение изменилось, но некоторые паттерны могли сохраниться.
Максим взял такси и поехал на Ленинский проспект, к дому, где жил Шульгин. Квартира была опечатана, во дворе стояли две машины с тонированными стёклами — вероятно, люди из службы безопасности «Нео-Фарма». Максим не стал к ним приближаться. Он обошёл дом и вышел в небольшой сквер за поликлиникой.
Там было тихо. Тополя роняли листву. На скамейке сидел мужчина в длинном пальто, надвинув капюшон на лицо. Рядом с ним — стая голубей, которые почему-то не улетали, хотя до человека было меньше метра. Голуби сидели неподвижно, как нарисованные.
Максим подошёл ближе.
— Борис Григорьевич?
Мужчина поднял голову. Капюшон упал. Максим увидел лицо, которое уже не было человеческим. Кожа — серая, потрескавшаяся, как сухая глина. Глаза — красные, воспалённые, но смотрели они осмысленно. Слишком осмысленно.
— Вы знаете моё имя, — сказал Шульгин. Голос его был сухим, шелестящим — как шуршание газеты. — Вы из клиники?
— Нет. Я… я аналитик. Я хочу помочь.
— Помочь? — Шульгин усмехнулся, и его губы треснули, из них показалась не кровь, а жёлтая маслянистая жидкость. — Мне уже не помочь. Я высыхаю. Изнутри. Но знаете что? Это… приятно. В какой-то момент перестаёшь чувствовать жажду. Перестаёшь чувствовать голод. Только сухость. И покой.
Он протянул руку. Кожа на пальцах свисала лоскутами, но ногти стали длинными и жёлтыми, как когти.
— Я слышал, что другие тоже сохнут, — продолжал Шульгин. — Те, кто прикасался ко мне. Это неправильно. Я не хотел заражать. Я просто… искал воду. Но вода не помогает. Вода выходит сразу. Организм её не держит.
— Борис Григорьевич, вам нужно вернуться в клинику. Там могут замедлить процесс.
— Замедлить? — Шульгин встал. Он был выше Максима и очень худым — пальто висело на нём как на вешалке. — Они убьют меня. Я слышал разговоры санитарок. Тех, кто полностью высох, они… забирают в подвал. Я не хочу в подвал. Я хочу домой. В свою квартиру. Но дверь заперта.
— Вас ищут.
— Пусть ищут. Я уже не человек. Я не чувствую ни страха, ни боли. Только… голод. Необычный голод. Не по еде. По чему-то другому.
Шульгин сделал шаг к Максиму. Тот инстинктивно отступил.
— Чего вы хотите? — спросил Максим.
— Я хочу, чтобы вы передали им сообщение. Тем, кто создал это лекарство. Скажите им, что жрец был не целителем. Он был проклят. Его мумифицировали заживо в наказание. А мы… мы украли его проклятие и впрыснули себе в кровь. Теперь мы все станем такими. Сухими, но живыми. Вечными. И мы будем искать влагу. Влага — в других. В их телах, в их крови. Мы не сосём кровь, как вампиры. Мы просто… впитываем. Стоя рядом.
Максим похолодел.
— Вы заражаете своим присутствием?
— Мы притягиваем воду. Из воздуха, из почвы, из растений. Из людей. Тот, кто стоит рядом со мной достаточно долго, начнёт отдавать свою влагу мне. Сам того не замечая. Это как… как осмос.
Он поднял руку, и Максим увидел, как в воздухе вокруг его пальцев закручивается едва заметный туман — влага конденсировалась из воздуха и втягивалась в поры высохшей кожи.
— Уходите, — сказал Шульгин. — Пока вы ещё можете уйти.
Максим повернулся и побежал. Он бежал, пока лёгкие не начали гореть, пока не свернул за угол и не упёрся в стену. Он прислонился лбом к холодному кирпичу и попытался унять дрожь.
Из кармана зазвонил телефон. Елена.
— Максим, вы где? — её голос был встревоженным.
— Я нашёл Шульгина. Он в сквере на Ленинском. Но не пытайтесь его поймать. Он… он опасен. Он высушивает всё вокруг.
— Мы уже знаем. Максим, в Пущино произошло ЧП. Мумия жреца… она открыла глаза. И она встала.
— Что?
— Она встала со стола. И пошла. Охранники пытались её остановить. Один из них… он прикоснулся к ней. Теперь у него рука высыхает на глазах. Я выбежала из здания. Я звоню вам, чтобы предупредить. Она идёт к Москве.
— Она идёт к Москве? Зачем?
— Не знаю. Но она — источник. Источник всего. Если она доберётся до города…
Максим представил себе: древняя мумия, идущая по трассе М-2, а вокруг неё — засыхающие деревья, умирающие птицы, люди, превращающиеся в мумии просто от того, что она прошла мимо. Это был не научный ужас. Это был апокалипсис.
Часть шестая. Сухая чума
К утру следующего дня в Москве было зарегистрировано сорок семь случаев спонтанной мумификации. К полудню — двести тринадцать. К вечеру — больше тысячи.
Город не паниковал — он тихо сох. В метро люди падали в обморок, и их кожа через час становилась похожей на пергамент. В больницах не хватало капельниц, потому что вода не помогала — организм отторгал её. Врачи сами заболевали, контактируя с пациентами.
Власти ввели режим чрезвычайной ситуации. Но никто не знал, что делать. Карантин не работал, потому что заражение передавалось не только через прикосновение, но и через близкое нахождение. Радиус поражения у мумий составлял от двух до пяти метров. Чем «свежее» была мумия, тем больше был радиус.
Максим не спал третьи сутки. Он сидел в своём кабинете в «Москва-Сити», который превратился в штаб кризисного управления. Аркадий Борисович сидел напротив, с белым лицом, и курил одну сигарету за другой — хотя никогда не курил.
— Мы убили семьсот человек, — сказал он. — Может быть, уже тысячу. Я считал утром.
— Вы не убили, — устало ответил Максим. — Вы создали цепную реакцию. Теперь жрец идёт к центру. Он уже на Каширском шоссе. Войска пытаются его остановить, но каждый солдат, который подходит ближе чем на сто метров, начинает сохнуть. Они стреляют из гранатомётов. Но он… он не разрушается. Он просто идёт. Через огонь, через взрывы. Потому что он уже высох. Там нечему гореть.
— Что нам делать?
— Нам? Ничего. Мы с вами — соучастники. Единственный, кто может что-то сделать — это тот, кто создал фермент. Елена.
Максим набрал номер Елены. Она ответила после первого гудка.
— Я знаю, как его остановить, — сказала она. — Но вам это не понравится.
— Говори.
— Фермент нестабилен при высоких температурах. Выше ста градусов он денатурирует. Если поднять температуру тела мумии выше ста градусов, процесс остановится. Он перестанет «втягивать» влагу.
— Сто градусов? Это кипение. Мы что, должны сжечь его заживо? Он и так мёртв.
— Он не мёртв. Я же говорила: у него есть метаболизм. Очень медленный, но есть. Чтобы нагреть его до ста градусов, нужен контакт с очень горячим источником. Например, с промышленным лазером. Или…
— Или?
— Или с другим телом, которое генерирует тепло. Живым человеком, который обнимет его и не отпустит, пока не поднимется температура. Живой человек при этом погибнет — сварится заживо. Но фермент в мумии разрушится. Она перестанет быть источником. Её организм потеряет способность к осмосу.
Максим закрыл глаза.
— Ты предлагаешь принести человеческую жертву.
— Я предлагаю единственное научно обоснованное решение. Без него мумия дойдёт до центра Москвы, и через неделю в городе не останется ни одного живого человека. Только высохшие оболочки, которые будут бродить и искать влагу. Выберите сами.
Он посмотрел на Аркадия Борисовича. Тот молчал, глядя в пол.
— Я сделаю это, — сказал Максим. — Я пойду к нему.
— Макс, ты спятил, — выдавил начальник. — Ты не обязан.
— Я аналитик. Я нашёл причину. Я должен устранить последствия. — Он встал, надел куртку. — Где он сейчас?
— На пересечении Каширского и МКАД, — сказала Елена по телефону. — Войска создали периметр, но он идёт дальше. Я пришлю вам термокостюм и датчик температуры. Когда доберётесь, обнимите его и держите, пока датчик не покажет сто пять. Ваше тело нагреет его за счёт собственного тепла. Но вы… вы умрёте через несколько минут.
— Я знаю.
Максим вышел из кабинета. В коридоре было пусто. Большинство сотрудников уже разбежались. Лифт не работал — он спустился по лестнице, сорок два этажа. Ноги подкашивались, но он шёл.
На улице пахло гарью и сухостью. Небо было жёлтым. Люди бежали, кто-то плакал, кто-то стоял на коленях и молился. Максим поймал такси. Водитель, молодой парень с испуганными глазами, спросил:
— Куда?
— На Каширское шоссе. К мумии.
— Вы с ума сошли.
— Возможно. Довезёте за десять тысяч?
— За сто тысяч не повезу.
— Тогда угоню вашу машину.
Парень пожал плечами и нажал на газ.
Часть седьмая. Объятия смерти
Дорога заняла двадцать минут. Город был парализован. На подъезде к МКАД они увидели армейские блокпосты. Солдаты в химзащите, оцепление, бронетранспортёры. Кто-то узнал Максима — его пропустили.
Дальше пришлось идти пешком.
Жрец Имхотеп — мумия из саркофага — стоял посреди шоссе. Он был один. Вокруг него, на расстоянии пятидесяти метров, лежали тела солдат и гражданских, которые пытались подойти ближе. Некоторые из них ещё шевелились, но их кожа уже приобрела характерный коричневый оттенок. Те, кто был дальше, просто сидели на корточках, обхватив головы руками, и тряслись от сухости.
Мумия повернула голову, когда Максим приблизился. Её глаза — высохшие, но с зрачками — смотрели на него. И он понял, что в этих глазах есть разум. Нечеловеческий, древний, но разум.
— Ты пришёл, — сказала мумия. Её голос был не её собственным — он звучал внутри головы Максима, как вибрация. — Ты хочешь остановить меня.
— Да.
— Зачем? Я даю вечность. Сухость — это отсутствие боли. Отсутствие страха. Вы, живые, мучаетесь каждую секунду. А я спокоен. Я не старею. Я не умираю. Я просто… есть.
— Ты убиваешь людей.
— Я освобождаю их от оков плоти. Вода — это слабость. Кровь — это грязь. Сухость — это чистота.
Мумия сделала шаг вперёд. Максим почувствовал, как воздух вокруг стал тяжёлым, как изо рта и ноздрей начала испаряться влага. Он надел термокостюм — тонкую серебристую плёнку, которая должна была замедлить потерю жидкости. Но он знал, что это ненадолго.
Он шагнул навстречу.
— Обними меня, — сказала мумия, и в её голосе послышалась насмешка. — Сделай то, зачем пришёл.
Максим обхватил её. Тело мумии было твёрдым, как дерево, и холодным — ледяным. Но через несколько секунд его собственное тепло начало передаваться. Датчик на запястье показывал температуру мумии: тридцать градусов. Тридцать пять. Сорок.
Костюм не спасал. Максим чувствовал, как его кожа горит, как кровь закипает в венах. Он закричал — от боли, от отчаяния, от ужаса. Но не отпустил.
Сорок пять. Пятьдесят. Шестьдесят.
Мумия забилась. Она пыталась оттолкнуть его, но высохшие мышцы не слушались. Из её рта вырвался звук — первый настоящий звук за сорок пять веков. Крик. Крик боли. Крик гнева.
Восемьдесят. Девяносто. Сто.
Датчик запищал.
Максим упал на колени, но руки не разжал. Теперь он не чувствовал тела — только жар, который пожирал его изнутри и снаружи. Он видел, как кожа на мумии начала трескаться, как из трещин повалил пар — та самая смола, которая тысячелетия сохраняла жреца, испарялась.
Мумия обмякла. Её тело, лишённое магического фермента, начало рассыпаться. Сначала отвалились пальцы, потом кисти, потом голова с глухим стуком упала на асфальт. Всё это превращалось в серую пыль, которую тут же развеивал ветер.
Максим лежал на земле. Его термокостюм расплавился, кожа была красной, как варёный рак. Он не чувствовал боли. Только странное облегчение.
— Я сделал это, — прошептал он. — Я остановил.
Над ним склонились лица солдат. Кто-то поливал его водой из фляги. Вода шипела на его теле, как на раскалённой плите.
— Держись, парень, — сказал один из солдат. — Скорая едет.
Максим хотел ответить, но не смог. Его веки закрылись. Последнее, что он увидел — серое небо Москвы, из которого наконец пошёл дождь. Первый дождь за две недели. Тёплый, крупный, падающий на раскалённый асфальт и превращающий пыль мумии в грязь.
Эпилог
Он выжил.
Врачи сказали, что это чудо — ожоги третьей степени на восьмидесяти процентах тела, но внутренние органы почти не пострадали. Месяц в коме, потом месяцы реабилитации, пересадка кожи, бесконечные операции.
«Нео-Фарм» обанкротилась. Совет директоров арестован. Аркадий Борисович дал показания и получил условный срок. Елена Ветрова уехала за границу и продолжает исследования — но теперь уже механизмов защиты от древних патогенов.
В Москву постепенно вернулась нормальная жизнь. Выжившие мумии — те, кто успел высохнуть, но не рассыпаться, — были собраны и помещены в специальные морозильные камеры. Шульгина так и не нашли.
Максим Градов живёт в Подмосковье, в небольшом доме с видом на лес. Он не вернулся в журналистику. Пишет книгу — о том, что произошло. О ферменте, о жреце, о сухой чуме. В его книге нет хэппи-энда. Потому что, хотя они остановили одного жреца, в мире есть и другие мумии. Другие древние захоронения. Другие бактерии, которые ждут своего часа в вечной мерзлоте, в песках Сахары, в болотах Европы.
Однажды кто-то снова разбудит их. И тогда, возможно, не найдётся человека, готового обнять смерть, чтобы спасти живых.
Максим верит, что найдётся. Иначе зачем он выжил?
По ночам ему снятся сны. Он снова стоит на Каширском шоссе, обнимает мумию, и его тело горит. Но теперь во сне мумия говорит ему:
— Ты спас их сегодня. Но кто спасёт тебя завтра?
Максим просыпается в холодном поту, идёт на кухню, пьёт воду. Большими глотками, жадно, как будто боится, что завтра воды больше не будет.
Но она есть. Пока есть.
Конец.
