Офорд
(Посвящается всем, чьи имена были украдены)
Часть 1. Переход
Спать в Центре нас учили на жестких койках, накрытых серым сукном. Нас учили просыпаться по свистку, одеваться в молчании, есть в молчании, молиться в молчании. Но главное — нас учили забывать. Забывать собственное имя, собственное тело, собственные желания. Ты — не женщина. Ты — не личность. Ты — священный сосуд. Ты — пустая чаша. Ты — ничто.
Меня звали Джун. Так звали. Теперь у меня другое имя. Офорд. Принадлежащая Командору Форду. Прилагательное, пристегнутое к мужчине, как чемодан к руке. Офорд. Это слово скребет по нёбу, как песок. Офорд. Я повторяю его про себя каждое утро, чтобы не забыть. Офорд — это я. Я — это Офорд. Смирись. Прими. Забудь.
Забыла ли я Джун? Нет. Она живет во мне, запертая где-то глубоко, как пленница в подвале. Иногда она кричит. Иногда она плачет. Но я затыкаю ей рот. Иначе — смерть. Или Холодильник. Или Колонии, что, говорят, еще хуже.
День начался как обычно. Колокол в пять утра. Холодный умывальник. Красное платье, тяжелое, бесформенное, скрывающее все изгибы и линии тела. Белый чепец, завязывающийся под подбородком тугим узлом. Крылья — белые накрахмаленные щитки по бокам лица, которые не дают смотреть по сторонам. Чтобы не видеть лишнего. Чтобы не быть увиденной. Чтобы оставаться в туннеле, ведущем только к одному — к Ней. К Жене. К Командору. К ритуалу.
Я вышла из своей комнаты — крошечной клетушки на третьем этаже — и спустилась в кухню. Там уже была Рита, Марфа. Пожилая женщина с грубыми, натруженными руками и вечно опущенным взглядом. Она кивнула мне, не поднимая глаз. Марфы не обязаны бояться Служанок, но они тоже знают правила. Меньше говоришь — дольше живешь.
— Сегодня день, — сказала Рита тихо, ставя передо мной тарелку с овсянкой. — Готовься.
День. Я знала, что это значит. Церемония. Ежемесячное унижение, растянутое на три дня. Три дня, когда Командор будет «пытаться», а Жена будет смотреть. Три дня, когда мое тело перестанет быть моим и превратится в инструмент, в поле битвы, в алтарь, на котором приносят жертву во имя продолжения рода человеческого.
Я съела овсянку. Она была безвкусной, как и все здесь. Без соли, без сахара. Соль — это роскошь. Сахар — это грех. Я съела все до последней ложки, потому что Служанка должна быть здоровой. Здоровое тело — плодородная почва. Плодородная почва — шанс на Ребенка. Ребенок — единственная валюта, которая имеет значение в Галааде.
После завтрака Рита помогла мне подготовиться. Она осмотрела платье — нет ли пятен, нет ли складок. Поправила крылья. Проверила, достаточно ли туго затянут чепец. Я чувствовала себя куклой, которую наряжают к приему. Или тушей, которую готовят к жертвоприношению.
— Он… он сегодня в настроении, — прошептала Рита едва слышно. Это было предупреждение. Командор был в настроении. Это могло означать что угодно: он мог быть пьян, мог быть раздражен, мог быть благодушен. Любое из этих состояний несло свои опасности. Пьяный Командор мог забыть о правилах и ударить. Раздраженный мог найти повод для наказания. Благодушный… благодушный был хуже всего, потому что он мог захотеть поговорить. А разговоры с Ним — это скользкая дорожка, ведущая прямиком к Стене.
Я кивнула, принимая предупреждение. Рита коснулась моей руки — легкое, почти незаметное прикосновение, которое говорило больше, чем слова. Мы были на одной стороне, даже если не могли этого озвучить.
Часть 2. Ритуал
Гостиная была погружена в полумрак. Задернутые шторы, приглушенный свет ламп, Библия на столе, раскрытая на Книге Бытия. Командор сидел в кресле с высокой спинкой, одетый в свой черный мундир. Его лицо, обрамленное седеющей бородкой, выражало торжественность и скуку одновременно. Рядом с ним, на прямом стуле, сидела Жена — Серена. Она была в синем платье, цвете Замужних, с туго уложенными волосами, в которых уже проглядывала седина. На её лице застыло выражение ледяной, вымученной благочестивости.
Когда я вошла, Серена подняла на меня глаза. В них была ненависть. Старая, глубокая, устоявшаяся ненависть, которая плескалась там, как вода в колодце. Она ненавидела меня за то, что я здесь. За то, что я молода. За то, что я плодна. За то, что я заменяю её в самой интимной, самой унизительной из всех возможных ролей. Но она также нуждалась во мне. И эта нужда была хуже ненависти.
— Сядь, — сказала она отрывисто.
Я села на табурет у камина. Мои руки сложены на коленях, мой взгляд опущен в пол. Я — покорность. Я — послушание. Я — пустой сосуд.
Командор прочистил горло и начал читать. Его голос, низкий и монотонный, заполнил комнату:
— «И увидела Рахиль, что она не рождает Иакову, и позавидовала Рахиль сестре своей, и сказала Иакову: дай мне детей, а если нет — я умираю…»
Я знала этот отрывок наизусть. Мы все его знали. История о бесплодной жене и плодовитой служанке. История, которую переписали в закон, в доктрину, в оправдание всего этого кошмара. «Она сказала: вот служанка моя Валла; войди к ней, и родит она на колени мои, чтобы и я имела детей от нее».
Чтение закончилось. Командор закрыл Библию. Наступила тишина, тяжелая, как надгробная плита.
— Идемте, — сказала Серена и встала.
Мы поднялись в спальню. Это была большая комната с огромной кроватью, застеленной синим покрывалом. Серена села в кресло у окна, сложив руки на коленях, словно статуя самой себе. Её лицо окаменело. Командор начал расстегивать мундир. Я стояла у кровати, глядя в пол, стараясь превратиться в ничто.
— Ложись.
Я повиновалась. Матрас был мягким, слишком мягким для меня, привыкшей к жесткой койке Центра. Я легла на спину, и Серена встала с кресла. Она подошла и легла надо мной — так, что ее голова оказалась над моей, а ее тело прижималось к моему сверху. Ее руки легли поверх моих, прижимая их к матрасу. Это было частью ритуала. Служанка — всего лишь вместилище. Настоящее действие происходит между Мужем и Женой. Я — всего лишь посредник. Я — пустота между ними.
Командор опустился на нас. Его вес, его запах — смесь одеколона, виски и чего-то еще, затхлого и неприятного, — заполнили все мое естество. Серена держала мои руки так крепко, что ее ногти впивались в мою кожу. Это была единственная форма контакта, которую она позволяла себе со мной — контакт насилия, замаскированный под ритуал. Я закрыла глаза и ушла в себя. Я сосчитала плитки на потолке. Я вспомнила стихотворение, которое учила в школе, еще до всего этого. «Одиночество в сети» — кажется, так оно называлось. Я вспоминала слова, которые больше не имели значения. Я думала о Люке. О моей дочери. О той, кого у меня отняли и кого я, возможно, никогда больше не увижу.
Все закончилось. Командор встал, поправил одежду и вышел из комнаты, не сказав ни слова. Серена поднялась с меня, словно сбрасывая грязную одежду. Она посмотрела на меня — долгим, холодным взглядом, в котором не было даже тени человеческого тепла.
— Можешь идти.
Я встала. Мое тело было чужим, использованным, грязным. Я поправила платье и пошла к двери.
— Офорд, — окликнула она меня на пороге.
Я замерла.
— Молись, чтобы на этот раз получилось. Молись усердно.
В ее голосе звучала угроза, прикрытая благочестием. Молись, чтобы получилось. Иначе… Иначе — другая Служанка. Иначе — Колонии. Иначе — Стена.
Я кивнула и вышла.
Часть 3. Тени за стеной
В тот вечер я не могла уснуть. Это случалось часто. После Церемонии тело было измучено, но разум отказывался отключаться. Он прокручивал воспоминания, как заезженную пластинку. Лица, голоса, запахи из прошлой жизни. Люк, смеющийся над чашкой утреннего кофе. Ханна, наша дочь, делающая первые шаги. Моя мать, с её вечными протестными плакатами и верой в то, что мы можем изменить мир. Где они теперь? Живы ли? Помнят ли меня?
В коридоре послышались шаги. Я замерла, прислушиваясь. Шаги приближались. Замерли у моей двери. Тишина. Затем легкий стук — не требовательный, не властный, а почти робкий.
Я встала и открыла дверь. За ней стояла Никки, еще одна Марфа из нашего дома. Совсем молодая, почти девочка, с большими испуганными глазами и вечно поджатыми губами.
— Тсс, — прошептала она, прикладывая палец к губам. — Там… там кое-что есть. Я должна тебе показать.
Я накинула плащ и последовала за ней. Мы спустились по черной лестнице в подвал. Там пахло сыростью и плесенью. Никки подвела меня к дальней стене, где стоял старый, пыльный шкаф. Она отодвинула его — несмотря на свою хрупкость, она была сильной — и показала на небольшое отверстие в стене.
— Смотри, — прошептала она и отошла в сторону.
Я наклонилась и заглянула в дыру. Сначала я ничего не увидела — только тьму. Но потом, постепенно, мои глаза привыкли, и я различила очертания соседнего дома. Окно. В окне — силуэт женщины в красном. Моя сестра по несчастью. Моя коллега-Служанка. Она сидела у окна и смотрела на луну. Ее лицо было печальным и прекрасным в этом лунном свете.
— Это Оглэн, — прошептала Никки. — Из дома Томаса. Она тоже… одна.
Оглэн. Принадлежащая Командору Глэну. Я слышала о ней от Риты. Говорили, что она была врачом. До. Что она спасла сотни жизней, прежде чем её собственная жизнь превратилась в это.
— Зачем ты показываешь мне это? — спросила я шепотом.
Никки помолчала, разглядывая свои руки.
— Потому что… потому что мы не должны быть одни. Даже если мы не можем говорить. Даже если мы не можем касаться друг друга. Мы должны знать, что мы не одни.
Она достала из кармана маленький обрывок бумаги и карандашный огрызок.
— Ты можешь писать? Я передам ей. Завтра.
Я долго смотрела на бумагу. Писать было запрещено. Читать — запрещено. Все, что мы делали, было запрещено. Но я взяла огрызок и написала одно слово. То, которое имело значение. То, которое было важнее всех правил и законов.
«Сестра».
Никки улыбнулась — впервые за все время, что я ее знала. Она спрятала записку в складках фартука и ушла. Я осталась одна в темном подвале, глядя на соседнее окно. Оглэн все еще сидела там, и теперь мне казалось, что я вижу, как она улыбается.
Часть 4. Свидетельство
Прошло два дня. Церемония повторилась снова. И снова. Три дня, как требовал ритуал. Три дня унижения, превратившиеся в одну сплошную полосу боли. Когда все закончилось, я чувствовала себя выпотрошенной изнутри, как рыба, выброшенная на берег.
На четвертый день, когда я вышла в сад — единственное место в доме, где мне разрешалось бывать без присмотра, — я увидела, что на яблоне висит что-то белое. Я подошла ближе. Это была записка, приколотая к ветке булавкой. Я осторожно сняла ее и развернула.
«Ты не одна. Мы помним. Мы готовимся. Доверяй Маю. У них есть план».
«Мы»? «Они»? Мое сердце забилось чаще. Я слышала шепотки о Сопротивлении, о Мэй Дэй, о тайной сети, которая связывала тех, кто еще помнил свободу. Я думала, это мифы, сказки, которые рассказывали сами себе отчаявшиеся люди. Но записка была реальной. Бумага была реальной. Слова были реальными.
Я скомкала записку и сунула в рукав. Огляделась по сторонам — никого. Только ветер шуршал в яблоневых ветвях. Я пошла обратно в дом, но теперь мои шаги были легче. Во мне зажглась искра. Маленькая, слабая, но живая.
За обедом — мы, Служанки, ели отдельно, после Господ — Рита подала мне миску супа. Она, как всегда, не смотрела на меня, но когда я взяла миску, я почувствовала, что под дном что-то есть. Я незаметно перевернула миску — там был приклеен маленький клочок бумаги с одним словом: «Молись».
Это был код. Я знала. Молись — значит, жди. Значит, готовься. Значит, надейся.
Я ждала неделю. Две. Ничего не происходило. Я начала думать, что это была иллюзия, игра моего измученного разума. Но однажды ночью, когда весь дом спал, в мою дверь снова постучали. На этот раз это была не Никки. Это была Рита.
— Идем, — сказала она коротко.
Мы спустились в подвал, но не к стене с дырой, а к другой — где стоял старый котел отопления. Рита нажала на какой-то рычаг, и часть стены отошла в сторону, открывая темный проход. Из прохода пахнуло холодом и землей.
— Беги, — сказала Рита, и в её глазах, впервые за все время, я увидела не страх, а решимость. — Там тебя встретят. Не бойся.
Я колебалась лишь мгновение. А потом шагнула в темноту. Проход был узким и низким, мне приходилось идти согнувшись. Земля осыпалась под ногами. Где-то вдалеке слышался шум воды — должно быть, подземная река или сточная труба. Я шла и шла, пока не увидела свет. Тусклый, дрожащий огонек свечи.
У огонька стояла женщина. Она была одета в серое — цвет Марфы, — но её лицо было открытым, смелым, и в нем не было ни тени раболепия. Она протянула мне руку.
— Привет, сестра. Меня зовут Эмили. Добро пожаловать в Мэй Дэй.
Часть 5. Сеть
Эмили отвела меня в убежище — маленькую комнату, спрятанную в лабиринте подземных туннелей под городом. Там были и другие — бывшие Служанки, беглые Марфы, несколько Экономок и даже одна Тетка, которая, как оказалось, все эти годы работала на Сопротивление.
— Мы не можем свергнуть Галаад силой, — сказала Эмили, показывая мне карту, нарисованную от руки. — У них оружие, у них солдаты, у них система. Но у нас есть информация. У нас есть сеть. И у нас есть выход.
Она рассказала, что Мэй Дэй уже переправила десятки женщин через границу — в Канаду, в то, что осталось от Соединенных Штатов. Что у них есть явки, пароли, тайные тропы. Что они работают на то, чтобы вывезти не только людей, но и истории. Свидетельства. Документы, которые однажды помогут привлечь к ответу тех, кто все это создал.
— Каждая из вас — не просто беглянка, — сказала Эмили. — Каждая из вас — свидетель. Помни это.
Я стала помогать им. Сначала — малым. Передавать записки. Переносить припасы. Запоминать маршруты. Со временем я узнала больше. Узнала, что Командор Уотерфорд, один из архитекторов Галаада, находится под наблюдением. Что его дом — один из ключевых узлов для сбора информации. Что Серена, возможно, тоже не так лояльна, как кажется. Что в стенах этого проклятого города есть трещины, и в эти трещины можно просунуть пальцы и раскачать их.
Прошел месяц. Мой живот оставался плоским. Командор и Серена становились все более раздражительными. Серена начала бросать на меня взгляды, в которых читался приговор. «Даю тебе еще два месяца, — сказала она однажды за завтраком, даже не глядя на меня. — А потом — Колонии».
Колонии. Радиоактивные пустоши, куда отправляли «непригодных». Оттуда не возвращались. Я знала, что это конец. Либо я забеременею в ближайшие недели, либо я умру. Но внутри меня что-то изменилось. Я больше не боялась. Страх сменился решимостью. Я больше не была пустой чашей. Я была женщиной, у которой появилась цель.
В ночь перед последней Церемонией в этом цикле я получила послание от Мэй Дэй. Они нашли Ханну. Мою дочь. Она была жива. Она была в семье — усыновленная, переименованная, — но жива. И они знали, где она находится.
Эмили посмотрела на меня долгим, серьезным взглядом.
— Мы можем вывезти тебя. Завтра. Но есть условие. Ты должна будешь покинуть дом одна. Без нее.
Мое сердце разрывалось. Бежать одной — значит оставить Ханну здесь, в лапах Галаада. Но остаться — значит умереть в Колониях или на Стене, так и не увидев ее снова. А бегство давало шанс. Шанс вернуться. Шанс бороться. Шанс однажды найти ее и вырвать из этого кошмара.
— Я согласна, — сказала я.
Часть 6. Побег
Следующий день был самым длинным в моей жизни. Я ходила по дому, выполняла рутину, улыбалась застывшей улыбкой и ждала. Каждая минута была наполнена электричеством. Мне казалось, что все видят мою тайну. Что мои глаза кричат о том, что я замышляю.
Вечером, когда дом затих, я выскользнула из своей комнаты. Мое сердце колотилось так громко, что, казалось, весь дом слышит его стук. Я спустилась в подвал. Проход был открыт. Я шагнула в темноту.
Я шла по туннелям, ориентируясь на выученную карту. Лево, право, снова лево. Запах сырости усиливался. Где-то вдалеке послышался лай собак — Охотников? Или просто бродячих псов? Я ускорила шаг. Туннель кончился тупиком, но я уже знала, что делать. Я нащупала лестницу, вделанную в стену, и поднялась. Наверху был люк. Я толкнула его, и он открылся. Свежий воздух ударил в лицо.
Я выбралась наружу. Это был пустырь за городской стеной. Тусклый свет луны освещал черные остовы заброшенных зданий. У одного из них меня ждал фургон. За рулем сидела женщина в гражданской одежде — джинсы, куртка, короткая стрижка. Она выглядела так, словно пришла из другого мира. Из прошлого. Из того мира, который мы потеряли.
— Залезай, — сказала она. — Быстро.
Я забралась в фургон, и мы поехали. Дорога была ухабистой, машина тряслась, но я не чувствовала ничего, кроме эйфории. Мы мчались через лес, через заброшенные поля, через мосты, которые, казалось, вот-вот рухнут. Позади нас, вдалеке, мелькали фары, но они быстро отстали.
— Не волнуйся, — сказала женщина. — У нас тут свои люди на каждом перекрестке.
Я не спрашивала её имени. Это было неважно. Важно было только то, что я свободна. Что впервые за два года я не чувствую на себе тяжесть красного платья. Что впереди — неизвестность, но неизвестность лучше, чем известная смерть.
Через три часа мы пересекли границу. Знака не было — только условная линия в лесу, но женщина сказала: «Вот и всё. Ты в Канаде». Я вышла из фургона и упала на колени. Земля была холодной и влажной, но мне она казалась святой. Я плакала — впервые за все время. Плакала, не сдерживаясь, как ребенок.
Эпилог. Свидетель
Теперь я живу в маленьком городке на севере Канады. Здесь холодно, даже летом, но я не жалуюсь. Холод напоминает мне, что я жива. У меня новая работа — я записываю свидетельства. Истории других женщин, которые прошли через Галаад и выжили. Истории тех, кто не выжил.
Каждое утро я сажусь за стол, включаю диктофон и слушаю. Женщины говорят разными голосами — одни тихие, другие гневные, третьи отстраненные, словно рассказывают о ком-то другом. Но все они говорят об одном: о том, как система превращает людей в вещи. О том, как легко отнять у человека имя, тело, душу. О том, как трудно все это вернуть.
Мою дочь пока не нашли. Но я не теряю надежды. Мэй Дэй продолжает работать. Галаад не вечен. Империи рушатся, режимы падают, тираны умирают. Главное — помнить. Главное — рассказывать. Главное — не молчать.
Меня зовут Джун. Это имя дали мне родители. В Галааде его пытались отнять, но оно осталось со мной. Оно выжило. Я выжила. И пока я жива, я буду говорить.
За всех, кто не может говорить. За всех, кто остался там. За Ханну, которая ждет, когда я её найду. За всех Офорд, Оглэн, Оуоррен и безымянных. Мы были Служанками. Мы были тенями. Мы были ничем.
Теперь мы — Свидетели. И нас услышат.
