Вечерний Говард-Бич источал особый, почти осязаемый покой. Влажный бриз с залива Джамейка смешивался с запахом подстриженных газонов и дорогого угля для барбекю, создавая иллюзию провинциальной идиллии, невероятной для Квинса. Двухэтажные дома с безупречными фасадами, припаркованные у тротуаров «Кадиллаки» и «Линкольны» — всё здесь говорило о достатке, о том, что люди, живущие за этими стенами, сумели вырвать свой кусок пирога из цепких лап Нью-Йорка. Это была не та вызывающая роскошь Манхэттена, а тяжеловесная, основательная демонстрация успеха, свойственная тем, кто поднялся с самых низов и не собирался туда возвращаться.
В одном из таких домов, на углу 85-й улицы и 160-й авеню, за плотно зашторенными окнами гостиной разворачивалась сцена, которую можно было бы посчитать семейной идиллией, если бы не исходящее от ее главного героя поле чудовищного напряжения. Джон Готти сидел в глубоком, обитом бежевой кожей кресле, которое он сам называл «троном», и смотрел на пламя в камине. Огонь был ненастоящим, газовым, но тени, плясавшие на его лице, добавляли грубоватым, словно высеченным из камня, чертам оттенок мрачной театральности.
Ему было сорок пять, и он находился на пике физической формы. Мощные плечи боксера, тяжелая челюсть, которая, казалось, создана, чтобы принимать удары и отвечать на них, и грива тщательно уложенных, серебрящихся на висках волос, придававшая ему сходство с располневшим киногероем. Он был одет в кремовый шелковый свитер, темно-синие слаксы и мягкие мокасины от Гуччи. Одежда сидела на нем как вторая кожа, но даже в этом расслабленном облачении он не выглядел отдыхающим. Он напоминал хищника, дремлющего с полуоткрытыми глазами.
На другом конце комнаты, на персидском ковре, тихо играли дети. Двенадцатилетний Джон-младший возил по ворсу дорогую модель «Феррари», а девятилетняя Виктория переодевала куклу, шепотом выговаривая ей что-то на своем, кукольном, языке. Их мать, Виктория-старшая, сидела на диване с книгой, но страницы не переворачивала. Она не читала. Она, как и многие жены в их кругу, научилась искусству пассивного наблюдения — быть в комнате, не присутствуя в ней, видеть всё и не задавать вопросов.
Трель дверного звонка прорезала тишину, заставив детей поднять головы. Виктория отложила книгу, но не встала. Она лишь перевела взгляд на мужа. Готти медленно повернул голову, этот жест был единственным, что он сделал. Из прихожей уже послышались тяжелые шаги. Дверь открыл Анджело Руджеро, личный телохранитель и правая рука босса, человек с лицом хорька и невероятной преданностью. Сегодня был его вечер дежурства.
Через минуту в дверях гостиной возникла грузная фигура. Это был Фрэнк ДеЧикко, старый друг и надежный капитан. Он кивнул синьоре, широко улыбнулся детям, потрепав Джона-младшего по голове, но, встретившись взглядом с Готти, мгновенно стер улыбку. В этом обмене взглядами было что-то древнее, иерархическое, не требующее слов. Готти встал плавно и быстро, удивительно легко для человека его комплекции.
— Вик, мы в подвал, — бросил он через плечо. Это была не просьба и не объяснение, а констатация факта, звук, обозначающий границу ее мира.
Она кивнула, не поднимая глаз от страницы, которую так и не видела.
Подвал дома Готти был его настоящим командным пунктом. Никаких бильярдных столов или баров в стиле «Тики». Здесь были голые бетонные стены, застеленные звукоизоляционными панелями, простой деревянный стол под голой лампочкой и несколько стульев. В углу стоял огромный сейф, а за ним — стенд с оружием, где «Моссберг» соседствовал с автоматами, о назначении которых постороннему лучше было не догадываться. Воздух здесь был прохладным и пах табаком. Руджеро последовал за ними, заняв пост у лестницы.
Готти опустился на один из стульев, закинув ногу на ногу, и достал из серебряного портсигара толстую кубинскую сигару. ДеЧикко сел напротив, нервно постукивая пальцами по столу. Он был опытным солдатом, и для того, чтобы он проявлял признаки волнения, должна была случиться настоящая беда.
— Ну, Фрэнки, — голос Готти был безмятежен, но в нем звенела скрытая угроза. — Ты не зашел бы ко мне домой в воскресенье, не будь у тебя дерьма, которое уже горит. Что там?
ДеЧикко сглотнул. История, которую он должен был рассказать, могла пошатнуть устои всего, что они построили.
— Джон, у нас проблема с Билотти. С Гаспером. Он опять сорвался.
Имя Гаспера Билотти, хозяина ночного клуба «Касабелла» в Маленькой Италии, подействовало на Готти как красная тряпка на быка. Только реакция была не взрывом, а полной, холодной остановкой. Он замер с сигарой на полпути ко рту. Билотти был частью их организации, «своим парнем», но последние несколько лет превратился в источник постоянной головной боли. Неуправляемый кокаиновый барон, он нарушал первое и главное правило, установленное еще с тех пор, как после знаменитого дела «Пицца Коннекшн» и героиновых разборок старики постановили: наркотики — это смерть. Не морально, а практически. Слишком много внимания федералов, слишком длинные сроки, слишком много болтливых наркоманов, готовых за дозу продать родную мать.
Готти лично запретил торговлю наркотиками в своих рядах, сделав это краеугольным камнем политики семьи Гамбино. Деньги и так текли рекой из профсоюзов, строительства, вывоза мусора и ростовщичества. Это был чистый, почти респектабельный криминал, тот, где джентльменское соглашение и угроза насилия были в сто раз эффективнее огнестрела. И вот теперь этот псих Билотти, со своим вечно обдолбанным носом и непомерными амбициями, ставил всё под удар.
Готти чиркнул зажигалкой, высекая позолоченным «Данхиллом» маленький огонек. Желтое пламя отразилось в его зрачках, превратив их на секунду в волчьи.
— Говори, — скомандовал он, и дым окутал его лицо.
ДеЧикко выложил всё как на духу. Агенты ФБР, те самые, что вели круглосуточное наблюдение за домом Готти и прослушивали его телефоны, вышли на клуб «Касабелла». Их интересовал не сам Билотти, а его курьеры, сеть, которую они плели по всему Восточному побережью. Федералы, работая вместе с DEA, неделю назад арестовали в Нью-Джерси грузовик с мебелью, в котором было спрятано двадцать килограммов чистого колумбийского кокаина. Водитель, молодой идиот по имени Паризи, раскололся через два часа после ареста. Ему просто показали фотографии, на которых Билотти выходит из офиса окружного прокурора. Старый трюк, старая, как мир, разводка, но на молодого придурка она подействовала безотказно. Паризи решил, что его сдали, и запел соловьем. Он запел не только про грузовик, но и про связи Билотти с семьей. Не напрямую, упаси боже, но достаточно, чтобы бросить тень.
Пока ДеЧикко говорил, Готти молча курил. Он не перебивал, не задавал вопросов, только иногда проводил большим пальцем по массивному золотому перстню с бриллиантом. Этот перстень был его талисманом, его короной. Когда старый дон Карло Гамбино умирал, окруженный грелками и сиделками, именно он, Пол Кастеллано, получил корону, оттеснив истинного наследника, Нила Деллакроче. Кастеллано, этот «Говард Хьюз мафии», бизнесмен в шелковых подтяжках, презиравший уличных солдат. Он хотел править империей, не пачкая рук, сидя в своем особняке на Тоттенвилле. А Готти, ученик и протеже старого Нила, стоял во главе оппозиции. Он был королем улиц. И это украшение, этот перстень, было символом той, реальной власти, которая росла снизу, из бруклинских доков, из подпольных казино, из верности солдат, которые уважали только кулаки и яйца.
— Где сейчас Гаспер? — спросил Готти, и его голос был тих, как шорох змеиной чешуи.
— В «Касабелле». Я приказал Доминику присмотреть за ним. Он не дергается. Сидит в подсобке и жрет свои таблетки.
Готти встал. Его спина на секунду напряглась, разминая мышцы.
— Значит так, — проговорил он, и каждое слово было как гвоздь, забиваемый в крышку гроба. — Мы едем туда. Сейчас. Я хочу сам с ним поговорить.
ДеЧикко попытался возразить. Он только что сказал, что весь район кишит федералами, что за домом, скорее всего, уже выставили хвост из тех скромных седанов «Форд Торус», которые не заметит ни один нормальный человек. Но Готти уже принял решение. Для него не существовало проблемы «федералы». Существовала только проблема «Билотти», которую он должен был решить лично. Это был вопрос авторитета. Если он позволит одному зарвавшемуся капорежиму тянуть семью в пропасть, завтра каждый придурок решит, что правила писаны не для него. Он сам написал эти правила на теле Пола Кастеллано, когда тот лежал в луже крови и дорогого французского одеколона у ресторана «Спаркс». И он заставит их соблюдать.
Через десять минут из гаража дома в Говард-Бич выехал новый черный «Мерседес-Бенц» с пуленепробиваемыми стеклами. За рулем сидел Руджеро, судорожно сжимая руль и косясь в зеркала. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, пристроился еще один верзила из обоймы Готти, Сальваторе «Бык» Скала. Готти и ДеЧикко сидели сзади. Босс смотрел в окно, как проплывают мимо огни бескрайнего мегаполиса, который он считал своим по праву рождения.
Машина выехала на Вудхейвен-бульвар, направляясь к съезду на скоростное шоссе. Руджеро включил радио, крутили старую песню Синатры «My Way», но Готти жестом приказал выключить. Тишина в салоне стала гнетущей. И в этой тишине, за мгновение до того, как раздался скрежет тормозов, Готти, словно обладая звериным чутьем, повернул голову влево.
— Фараоны, — спокойно сказал «Бык» Скала.
Сразу три машины, обычные, ничем не примечательные, взяли «Мерседес» в классическую «коробочку». Одна, темно-синий «Бьюик», пристроилась спереди, вынуждая сбросить скорость. Две другие, «Понтиак» и «Крайслер», заблокировали бока и корму. Это была операция задержания, спланированная за считанные минуты. Наружное наблюдение доложило о внезапном выезде объекта «Орел», и агент особого отдела Брюс Моу, который уже несколько лет жил только одной мечтой — засадить самого гламурного гангстера Америки за решетку, — скомандовал перехват на открытом пространстве, пока машина не скрылась в лабиринтах Бруклина.
Сирены не выли. Не было никаких громкоговорителей. Федеральные агенты в штатском, с бронежилетами поверх рубашек, высыпали из машин, словно муравьи, мгновенно оцепив «Мерседес». В руках у них были дробовики и пистолеты-пулеметы «Хеклер и Кох». Один из них, агент Моу, плотный мужчина с усами, в помятом плаще, решительно постучал дулом пистолета в стекло со стороны водителя.
— Заглуши мотор! Руки на панель! Живо! — его голос был резок, полон того особого напряжения, которое бывает у людей, готовых к худшему.
Руджеро, посерев лицом, медленно опустил руки на приборную панель и заглушил двигатель. Скала сидел как каменное изваяние, его руки были на коленях. ДеЧикко выругался сквозь зубы. И только Джон Готти, сидевший на заднем сиденье, оставался абсолютно спокоен. Он даже не пошевелился. Он смотрел на агента Моу через тонированное стекло, и на его губах играла легкая, почти презрительная улыбка. Он видел в этом не провал, а подтверждение своей значимости. Если за тобой охотятся лучшие силы правительства, значит, ты — дичь высшей категории.
Моу рванул заднюю дверцу.
— Руки! Чтобы я видел твои руки, Джон! — заорал он, направив ствол в салон, туда, где в полумраке кожаного салона сидел человек, которого они называли Тефлоновым Доном, потому что ни одно обвинение не могло прилипнуть к нему за последние годы.
Готти, не торопясь, заставив федерала ждать ровно столько, сколько требовало его эго, вынул руки из карманов слаксов и вытянул их вперед, сцепив запястья, как человек, который великодушно позволяет надеть на себя наручники, чтобы не смущать полицейских.
— Спокойно, агент, — произнес он с тем самым бруклинским акцентом, который журналисты потом будут описывать как смесь стали и бархата. — Мы же все цивилизованные люди. Не поцарапай костюм, он стоит больше, чем твоя годовая зарплата.
Эти слова, произнесенные с абсолютной уверенностью, стали последней каплей. Моу, взбешенный, выволок Готти из машины и грубо прижал лицом к еще теплому капоту «Мерседеса». Другие агенты проделали то же самое с остальными. На запястьях защелкнулись наручники. Обыскали быстро, профессионально. Изъяли у Готти бумажник, золотой портсигар, зажигалку и пачку сотенных купюр, сложенных аккуратно, без резинки — так, как носят деньги только те, у кого их очень много. Пистолета, как они и ожидали, при нем не было. Готти был слишком умен, чтобы ходить вооруженным. Это была работа для других.
— Джон Готти, вы задержаны по подозрению в организации преступного сообщества, рэкете и соучастии в незаконном обороте наркотических веществ, — начал зачитывать Моу, и его голос срывался от злости и плохо скрываемого триумфа. Он ждал этого момента годами.
Готти, прижатый щекой к холодному металлу, повернул голову и встретился взглядом со своим старым врагом. В его глазах не было страха. Там был расчет. Он понимал, что его взяли не для того, чтобы предъявить что-то серьезное. Это был спектакль. Управление по борьбе с наркотиками и ФБР, наконец, объединили усилия, и благодаря показаниям Паризи у них появился предлог. Предлог, который связывал его с наркотрафиком Билотти лишь цепочкой косвенных улик и свидетельств проплаченных информаторов. Никаких записей, никаких прямых приказов. Они хотели взять его с поличным, но, не имея на руках козырей, решили действовать нахрапом, надеясь, что он запаникует, что его люди начнут совершать ошибки, что кто-то из капитанов испугается и сдаст его.
Но они не знали Джона Готти так, как его знали улицы.
Его заталкивали в зарешеченный фургон, когда началась суета. Откуда ни возьмись, словно почуяв запах крови, налетели репортеры. Вспышки камер рвали ночную тьму, выхватывая из нее фантасмагорическую картину: помятый федерал, взъерошенные бандиты и Король, идущий к полицейскому фургону с величием Цезаря, восходящего на Капитолий. Готти не опускал головы, не прятал лица. Напротив, он расправил плечи и улыбался, кивая знакомым журналистам, как будто шел по красной ковровой дорожке.
В отделении ФБР на Федерал-Плаза царил хаос. Телефоны разрывались, агенты бегали с папками, начальники отделов совещались за закрытыми дверями. Готти поместили в комнату для допросов, стандартный бетонный мешок со столом, парой стульев и огромным зеркалом, за которым толпились агенты, желая посмотреть на легенду преступного мира.
С него сняли наручники. Он уселся на стул, положив руки на стол, и принялся рассматривать маникюр. Агент Моу и его новый напарник, молодой и дерзкий Фрэнк Латино, сели напротив. На стол легла пухлая папка.
— У нас есть свидетель, Джон, — начал Моу, переходя на доверительный тон. — Водитель. Он дал показания на Билотти. И твоя связь с Билотти очевидна. Вы вместе проводили время в «Касабелле», вы были замечены на свадьбе его дочери, твой шурин — его деловой партнер. Мы знаем, что наркотики шли через твой профсоюз, через порты, которые ты контролируешь.
Готти поднял глаза на агента. Взгляд был прямым и неожиданно веселым.
— Брюс, — произнес он, и от того, что он назвал агента по имени, Моу передернулся. — Ты правда считаешь, что я стал бы мараться в этой дряни? Я бизнесмен. У меня легальные интересы. Сантехника, текстиль, строительство. Я плачу налоги. Ты серьезно думаешь, что я буду рисковать всем, что построил, ради двух мешков пыли, которую нюхает всякий сброд? У вас железный свидетель, говорите? Тогда почему мы здесь, в этой комнате? Почему ты не везешь меня сразу в камеру предварительного заключения? Потому что у тебя ничего нет. У вас есть итальянец с фамилией на «и», который напуган до усрачки и готов подписать любые бумажки. Только это.
Спектакль с допросом продолжался еще два часа. Готти играл с ними, как кошка с мышью. Он не запирался, он не молчал. Он болтал, рассказывал анекдоты, даже дал пару советов по поводу вычета процентов по ипотеке — Моу упомянул, что недавно купил дом в Нью-Джерси. Это был психологический нокаут. Готти показывал им, что он знает о них всё. Что их жалкие попытки загнать его в угол смешны. Он ни разу не потребовал адвоката, хотя Брюс Катлер, его постоянный защитник, с ротвейлерьей хваткой, уже рвался в здание, сметая бюрократические преграды. Готти знал, что все его слова пишутся на пленку, и каждое слово было идеально продумано. Он не отрицал знакомства с Билотти — как можно отрицать то, что видели сотни людей? Он просто выстроил логическую пропасть между знакомством и преступным сговором. «Я знаю полицейского комиссара, это не делает меня копом».
Через шесть часов после задержания, когда звезды над Манхэттеном начали гаснуть в предрассветной серости, двери отделения открылись, и Джон Готти вышел на свободу под залог в полмиллиона долларов. Сумма была смехотворной для человека его состояния. Его встретила толпа. Да, та самая, которую он любил больше всего. Жители Маленькой Италии, владельцы лавок, механики, простые люди, для которых он был защитником, парнем, который нагибает систему. Они аплодировали, выкрикивали его имя. Женщины махали платками, мужчины поднимали сжатые кулаки. Готти, уставший, но сияющий, в расстегнутом вороте рубашки, помахал им рукой и сел в подогнанный Руджеро «Линкольн».
Он выиграл этот раунд. Через два месяца обвинения в наркоторговле рассыпались в прах. Свидетель Паризи внезапно «исчез» — на самом деле, ему предоставили программу защиты свидетелей…
