Дождь в Миллерс-Бенд начинался всегда одинаково: сначала тихий шёпот по жестяным крышам, потом дробь, потом сплошная стена воды, которая отрезала городок от остального мира. В такие ночи даже собаки прятались, а старики запирали ставни и доставали бутылки, припасённые для особых случаев. Но для детектива Илая Морроу эта ночь была не особенной. Он сидел в своём кабинете, в старом кирпичном здании на Мейн-стрит, и смотрел на телефон, который молчал уже третий час. Он ждал звонка. Всегда ждал. В этом городке, где все знали всех, а преступления были мелкими и глупыми — кража скота, пьяная драка, семейная ссора, — он ждал чего-то настоящего. Не потому, что любил насилие, а потому, что без него его жизнь казалась ему пустой, как пересохший колодец. И в глубине души он ненавидел себя за это.
В участке было тихо. Ночной дежурный, молодой парень по имени Терри, дремал за стойкой, уронив голову на скрещённые руки. Илай не стал его будить — парень работал двойную смену, и сон его был заслужен. Вместо этого он налил себе кофе из старой перколяторной кофеварки, которая пыхтела в углу, как паровоз, и вернулся к столу. На столе лежала папка — тонкая, почти пустая, с надписью «Дело № 47-С: Коул, Марта». Илай открыл её в сотый раз, хотя уже знал содержимое наизусть.
Марта Коул пропала три недели назад. Ей было двадцать шесть лет, она работала официанткой в закусочной «У Флойда» и жила одна в маленьком домике на окраине. Соседи сказали, что она была тихой, вежливой, ни с кем не ссорилась. Бойфренда не имела. Долгов не имела. Врагов не имела. Просто однажды утром не вышла на работу, а когда хозяин закусочной приехал к ней домой, дверь оказалась открыта, кофе на плите выкипел, а в гостиной на ковре было пятно крови — совсем небольшое, но достаточное, чтобы вызвать полицию.
Илай приехал на место через двадцать минут после звонка. Он помнил этот дом: покосившееся крыльцо, герань в горшках, запах корицы, который ещё висел в воздухе, хотя кофе уже сгорел. Пятно крови было аккуратным, почти круглым, словно кто-то намеренно оставил его там. Ни следов борьбы, ни взлома, ни пропавших вещей. Только кровь и тишина. Илай тогда долго стоял посреди гостиной и пытался понять, что же произошло. Но ответа не было. Как и тела.
С тех пор он провёл десятки допросов, прочесал окрестные леса, проверил все возможные версии. Ничего. Марта Коул исчезла, как исчезает утренний туман над рекой, — без следа, без причины, без смысла. Шериф сказал, что, скорее всего, она просто уехала, бросив всё, — так бывает. Но Илай не верил. Он чувствовал, что в этом деле есть что-то неправильное, что-то, что он упускает. И это чувство не давало ему спать.
Телефон зазвонил в два часа ночи. Илай схватил трубку до того, как Терри успел поднять голову.
— Морроу, — произнёс он.
Голос на том конце был хриплым и испуганным. Это был Джимми Уэллс, старый рыбак, живший в хижине у Байу-Крик.
— Детектив, вы должны приехать, — прошептал он. — Я нашёл… я не знаю, что я нашёл. Но это нехорошо. Очень нехорошо.
— Что именно? — спросил Илай, уже вставая и натягивая плащ.
— Тело, — выдохнул Джимми. — У старой мельницы.
Илай бросил трубку, схватил ключи от машины и выбежал под дождь. По дороге он думал о том, что каждая находка тела в этом округе за последние десять лет была связана с ним. Он приезжал на места преступлений и видел то, что другие предпочли бы забыть: изуродованные лица, связанные руки, следы насилия, которые не мог скрыть даже самый сильный ливень. Но это не сделало его чёрствым. Скорее, наоборот: каждая смерть оставляла на нём свой маленький шрам, и со временем эти шрамы начали болеть.
У старой мельницы его уже ждали. Кроме Джимми, который курил, сидя на перевёрнутой лодке, там были двое помощников шерифа с фонарями и старый коронер, доктор Лэнгли, который, несмотря на возраст, всё ещё выезжал на вызовы. Тело лежало у самой воды, наполовину скрытое камышами. Это была женщина. Молодая, с длинными тёмными волосами, одетая в простое ситцевое платье, которое когда-то было голубым, но теперь пропиталось кровью и грязью. Её лицо — точнее, то, что от него осталось, — было изуродовано. Не просто избито, а намеренно, ритуально. Кто-то срезал кожу с её щёк, оставив лишь обнажённые мышцы и кости. Илай опустился на колени и долго смотрел на неё, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы опознать жертву. Но не находил.
— Это не Марта Коул, — сказал он наконец, хотя уверенности не было. — У Марты были светлые волосы.
— Волосы можно покрасить, — заметил Лэнгли, склоняясь над телом. — Но здесь другое. Посмотри на руки.
Илай посмотрел. Пальцы женщины были сломаны в нескольких местах, а ногти — вырваны с корнем.
— Её пытали, — продолжил коронер, и его голос прозвучал глухо, словно он сам не хотел верить в то, что говорил. — Долго. Очень долго. А потом, когда она умерла — или когда он решил, что достаточно, — он срезал ей лицо.
— Зачем? — спросил Илай, хотя знал, что ответа не будет.
— Зачем вообще люди делают такие вещи? — пожал плечами Лэнгли. — Может быть, он хотел, чтобы её никто не узнал. Может быть, ему нравится сам процесс. А может… — он замолчал, подбирая слова, — может, он что-то искал. Что-то внутри неё.
Илай ничего не ответил. Он встал и отошёл к воде, глядя на тёмную поверхность реки. Дождь кончился, но небо всё ещё было затянуто тучами, и звёзд не было видно. Он думал о том, что этот городок, который он всегда считал тихим и скучным, на самом деле никогда не был таким. Зло здесь просто пряталось — под поверхностью, как аллигатор в мутной воде. И теперь оно всплыло.
На следующее утро он сидел в участке и разбирал старые дела. Лэнгли подтвердил, что убитая — не Марта Коул, но добавил, что сходство между ними есть: возраст, телосложение, даже форма ушей. Это навело Илая на мысль, что у убийцы есть определённый тип жертв. Он начал обзванивать соседние округа, спрашивая о похожих случаях. В Пейнсвилле, городке в сорока милях отсюда, два года назад пропала девушка по имени Лидия Прайс. Её так и не нашли, но в деле упоминалось пятно крови на ковре. Илай записал детали и продолжил поиски. К полудню у него набралось пять имён. Пять девушек, пропавших за последние пять лет в радиусе ста миль. Все молодые, все одинокие, все без следов насильственного похищения. И у каждой — пятно крови на полу.
Он разложил фотографии на столе и долго смотрел на них. Лица смотрели на него с выцветших снимков: улыбающиеся, серьёзные, задумчивые. Они были разными, но в них было что-то общее. Что-то, что привлекло убийцу. Илай не мог это сформулировать, но чувствовал — так чувствуют приближение грозы.
Вечером он поехал к матери Марты Коул. Та жила в трейлере на отшибе, и когда Илай вошёл, женщина сидела в кресле-качалке и смотрела в пустоту. Она не плакала — слёзы кончились давно. Илай сел напротив и рассказал ей о найденном теле, стараясь быть осторожным в словах. Она слушала, не перебивая, а потом спросила:
— Вы думаете, это он? Тот, кто забрал мою Марту?
— Не знаю, — честно ответил Илай. — Но я найду его. Обещаю.
— Обещания, — горько усмехнулась она. — Мой муж тоже обещал. Что никогда не бросит нас. Что всегда будет рядом. А потом взял и ушёл, оставив нас одних. Я больше не верю в обещания, детектив.
Илай не нашёлся, что ответить. Он вышел из трейлера и постоял немного у своей машины, глядя на закат. Небо было кроваво-красным, и он подумал, что это дурной знак.
На следующий день ему позвонил старый приятель из ФБР, с которым он когда-то работал по делу о контрабанде наркотиков. Приятель сообщил, что в их базе данных есть серия нераскрытых убийств с похожим почерком, растянувшаяся на десять лет и охватывающая три штата. Жертвы — молодые женщины, лица изуродованы, тела найдены у воды. Никаких зацепок, никаких подозреваемых. Но одно имя всё же всплыло в показаниях свидетеля: человек по прозвищу «Художник». Никто не знал, как он выглядит и где живёт, но, по словам информатора, он «рисовал на лицах».
— Рисовал на лицах? — переспросил Илай, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
— Так сказал свидетель, — ответил фэбээровец. — Может, метафора, может, нет. Но я бы на твоём месте проверил местных художников. Вдруг повезёт.
Илай поблагодарил и повесил трубку. Местных художников в Миллерс-Бенд было немного. Вообще, людей искусства здесь не жаловали — слишком практичный был народ, слишком занятый выживанием. Но Илай вспомнил, что на окраине городка, в старом доме, похожем на заброшенный амбар, жил мужчина по имени Виктор. Он приехал лет десять назад, держался особняком, ни с кем не общался, но иногда выставлял свои картины на ярмарках. Илай видел их пару раз: мрачные, странные, наполненные какими-то искажёнными лицами, словно отражёнными в кривом зеркале. Тогда он не придал этому значения. Теперь — придал.
На следующий день он поехал к дому Виктора. Тот встретил его на пороге, закутанный в старый халат, с кистью в руке. Виктору было лет шестьдесят, но выглядел он старше: седые волосы, запавшие глаза, длинные костлявые пальцы, перепачканные краской. Он не удивился визиту полиции и даже пригласил детектива войти. Внутри пахло скипидаром и плесенью, а стены были увешаны картинами — десятками, сотнями лиц, которые, казалось, следили за каждым движением Илая. Это было жутко.
— Чем обязан? — спросил Виктор, садясь на табурет и продолжая водить кистью по холсту.
— Расследую убийство, — ответил Илай, оглядываясь. — Вы слышали о девушке, которую нашли у мельницы?
— Слышал, — кивнул Виктор. — Весь город гудит. Но я здесь ни при чём. Я вообще редко выхожу из дома.
— Вы пишете лица, — заметил Илай, глядя на одну из картин. — Почему?
Виктор помолчал, обмакнул кисть в краску и нанёс мазок.
— Потому что лицо — это самое интересное, что есть у человека. В нём всё: радость, боль, страх, надежда. Можно прожить с человеком всю жизнь и так и не узнать, что скрывается за его лицом. А можно взглянуть раз — и увидеть всё. Я пытаюсь увидеть.
— И что вы видите во мне? — спросил Илай.
Виктор поднял глаза и долго, не мигая, смотрел на него.
— Вину, — сказал он наконец. — Огромную, старую вину, которую вы таскаете за собой, как чемодан без ручки. И ещё — страх. Вы боитесь, что опоздаете. Что не успеете спасти кого-то важного.
Илай почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не ожидал такого ответа. Но он не подал виду и продолжил допрос. Виктор отвечал уклончиво, но не агрессивно, и Илай, в конце концов, ушёл, не имея оснований для ареста. Но что-то в этом человеке было. Что-то тёмное, неуловимое, что заставило детектива приставить к его дому наблюдение.
Через три дня наблюдение принесло плоды. Один из помощников заметил, как Виктор ночью вышел из дома с большим рюкзаком и направился в лес. За ним проследили до старого охотничьего домика, о существовании которого Илай не знал. Когда детектив с группой захвата ворвались внутрь, они нашли то, что искали — и чего боялись найти. В подвале домика, на грубом деревянном столе, лежало тело ещё одной девушки. Её лицо было частично срезано, а на стене, приколотые булавками, висели куски человеческой кожи — «портреты», как назвал их позже Виктор на допросе. Он не отрицал. Он сидел на стуле, спокойно сложив руки на коленях, и рассказывал обо всём так, словно речь шла о чём-то обыденном. Он говорил, что искал «идеальное лицо» — лицо, которое выражало бы все эмоции одновременно. И что каждая его жертва была шагом к этой цели.
Илай слушал его, и в груди у него росла тяжесть. Он вспомнил мать Марты Коул. Вспомнил её слова об обещаниях. И он понял, что хотя Виктор теперь сидит за решёткой и больше никогда не выйдет на свободу, для этих пяти семей это ничего не изменит. Их дочери не вернутся. Боль не утихнет. А сам Илай… сам Илай, как и предсказывал Виктор, будет жить с чувством вины. Потому что он опоздал. Потому что мог бы найти его раньше, если бы внимательнее слушал своё чутьё. Но в этом деле, как и во многих других, чутьё пришло слишком поздно.
Вечером, когда всё закончилось, он сидел на берегу реки, у старой мельницы, и смотрел на воду. Солнце садилось, и небо было розовым и золотым. Красивое, равнодушное небо. Он думал о том, что зло — это не монстр с рогами и копытами. Зло — это обычный человек, который однажды решил, что его желания важнее чужой жизни. И самое страшное, что таких людей гораздо больше, чем кажется. Они ходят среди нас, улыбаются, здороваются за руку. И ты никогда не знаешь, кто из них следующий. Такова была его работа — знать. И он ненавидел её за это. Но и не мог оставить. Потому что, если он оставит, кто тогда остановит их? Так он сидел, пока ночь не спустилась на реку, а потом встал, отряхнул брюки и пошёл к машине. Впереди были новые дела. Новые лица. Новые обещания, которые он даст — и, возможно, не сможет сдержать.
