Дракула. Интернат «Возрождение»: забытые дети и скучающий князь — русский хоррор о том, как тьма приходит в лицей для трудных подростков
Пермский край, наши дни. Семнадцатилетняя Таня — замкнутая, битая жизнью девушка — попадает в интернат для трудных подростков «Возрождение», расположенный в заброшенной барской усадьбе. Там появляется новый попечитель — скучающий Князь, предлагающий нестандартные методы воспитания и роскошь. По ночам дети исчезают, чтобы вернуться с неестественно яркими глазами и тягой к сырому мясу. Таня догадывается о его истинной сути, но вместо страха чувствует странное притяжение к его одиночеству. Дракула понимает: его возлюбленной здесь нет. Брошенные дети остаются одни с теми, кого он успел обратить. Тане предстоит не только выжить в этом хаосе, но и защитить тех, кто слабее.
«Самое страшное одиночество — когда тебя окружают те, кто не может тебя увидеть. А ты видишь всех — и не можешь помочь. Или не хочешь. Или уже поздно.»
— Из сочинения Тани Кузнецовой, интернат «Возрождение», тетрадь № 7
Глава 1
Таня Кузнецова вышла из автобуса на полустанке с названием «Шереметьевка». Никакой платформы, только ржавый указатель и бесконечное поле, покрытое первым снегом. За полем — тёмный лес, а из-за леса торчали шпили господского дома. Таня поёжилась, поправила рюкзак — единственное, что у неё осталось от прошлой жизни, — и пошла по разбитой дороге.
Ей было семнадцать. Из них пять лет — детдом, три — колония для несовершеннолетних (кража в супермаркете, украла еду, чтобы накормить младшую сестру в приюте), потом побег, потом опять детдом, а теперь — интернат для трудных подростков «Возрождение». Последний шанс, как сказала инспектор по делам несовершеннолетних. Ты же не хочешь во взрослую колонию, Таня?
Она не хотела. Но и в этот интернат не хотела. Говорили, там дети пропадают. Не убегают — пропадают. И возвращаются с пустыми глазами.
— Ну, приехали, — сказала она себе, толкая ногой тяжёлую кованую калитку.
Усадьба была огромной — в три этажа, с колоннами, лепниной на фасаде и битыми окнами. Строение конца XVIII века, графская резиденция, потом детский дом, потом склад, потом снова детский дом, а теперь — интернат. Табличка на воротах висела криво: «ГБОУ СО „Возрождение“ для детей с девиантным поведением».
Девиантным. Красивое слово для тех, кого вышвырнули.
Внутри пахло хлоркой, капустой и страхом. Заведующий — тощий мужик с фамилией Скородумов — встретил Таню в холле, пожал руку вяло, как дохлую рыбу.
— У нас режим строгий, — сказал он, не глядя в глаза. — Никаких телефонов, никаких выходных в город. Учишься, работаешь по хозяйству, спишь. Кормят три раза. Лекарства — по назначению врача.
— Я здорова, — сказала Таня.
— Тут все здорова поначалу.
Он проводил её до спальни — бывшей графской опочивальни, перегороженной на четыре клетушки. Кровати железные, тумбочки допотопные, на окнах решётки. В углу сидела девочка лет пятнадцати с короткой стрижкой и синяком под глазом. Читала книгу. Подняла голову — глаза карие, настороженные, но не злые.
— Ты новенькая? — спросила девочка.
— Ага. Таня.
— А я Юлька. Здесь мы — по кличкам. Я — Кукла. Тебя как назовут? Погоди, сама угадаю. Ты не боишься. Тебя назовут Кремень.
— Почему?
— Потому что все новенькие сначала боятся. А ты — нет. Или умеешь скрывать.
Таня скинула рюкзак на свободную койку. Окно выходило на парк — голые деревья, чёрный пруд, и вдали, за забором из колючей проволоки, лес.
— А где все? — спросила она.
— Кто — все?
— Дети. Нас же тут, наверное, много.
— Сорок человек. Но сегодня половины нет. Они в лесу. С новым попечителем.
— С каким попечителем?
— Князь. Так мы его зовём. Он приехал месяц назад. Говорит, финансирует интернат из благотворительного фонда. Купил нам новые матрасы, айфоны роздал, еду привозит из Москвы. А по ночам водит в лес. Говорит, там «особая терапия». Те, кто ходят, возвращаются… другие.
— Другие — это как?
Юлька отвела взгляд.
— Спокойные. Не дерутся. Не плачут. Но кусаются. И не едят горячее. Только сырое мясо. Врач сказал — нервное расстройство. А я знаешь что думаю? Думаю, он их зомбирует. Этот Князь. Он красивый — страшный. Глаза красные. И от него пахнет… смертью.
Таня хотела рассмеяться — не рассмеялась.
— Покажешь мне его?
— Сама увидишь. Он приходит на ужин. Каждый вечер. Садится во главе стола и смотрит на нас. Молчит. Потом говорит: «Идите за мной, кто устал быть человеком». И некоторые идут.
Таня легла на койку, закрыла глаза. Ей снилось поле, автобус, который уезжает без неё, и кто-то в чёрном пальто стоит на обочине, машет рукой.
Глава 2
Ужин был в половине седьмого. Столовая — бывшая бальная зала с лепниной на потолке, но вместо люстр — лампы дневного света. Длинные столы, деревянные скамьи. Дети сидели группами — по отделениям, по кличкам. Тане указали место рядом с Юлькой и ещё двумя девочками — толстой, вечно жующей Оксаной по кличке Пышка и молчаливой блондинкой Леной, которую все звали Стекло (потому что прозрачная и ранимая, как стекло).
— Мальчики там, — кивнула Юлька на другой конец зала. — У них своя иерархия. Главный — Хрящ. Он первый пошёл с Князем в лес. Теперь у него глаза жёлтые и он ходит на четвереньках. Говорят, он есть сырое мясо прямо с ножа. Не жуя.
— А ты ходила? — спросила Таня.
— Нет. Я боюсь.
— Я бы пошла. Из любопытства.
— Не ходи. Если ты вернёшься другой — я останусь одна. А одна я тут жить не могу.
Таня пожала плечами. Ей было всё равно. Жизнь приучила: терять некого, значит, и бояться нечего.
В половине восьмого входная дверь открылась — бесшумно, плавно, будто её открыл ветер. Вошёл Князь.
Он был высок, тонок, в чёрном костюме-тройке (в провинциальной дыре — сюрреалистично). Лицо бледное, с острыми скулами, чёрные волосы до плеч. Глаза — красноватые, но не воспалённые, а как рубины. Он улыбнулся — одними губами, — прошёл мимо столов, погладил по голове Пышку (та замерла и перестала жевать), сел во главе.
— Добрый вечер, дети, — сказал голосом, в котором слышался шум старых вокзалов. — Сегодня особенный вечер. Я приглашаю троих на ночную прогулку. Вы сможете увидеть то, чего никогда не видели. И почувствовать себя живыми. Кто хочет?
Поднялись шесть рук. Хрящ — тот самый жёлтоглазый — задержал руку дольше всех, но его Князь не выбрал. Он выбрал Стекло (Лена побледнела и кивнула), парня по кличке Струна (худой, нервный) и — удивительно — Таню.
— Ты, — сказал Князь, глядя прямо на неё. — Ты давно не чувствовала страха. Пришло время.
Таня встала. Юлька схватила её за рукав.
— Не ходи, дура.
— Отпусти. Я сама решаю.
— Я не отпущу.
Таня мягко, но твёрдо отцепила её пальцы и пошла за Князем. За ней — Стекло и Струна.
Глава 3
Лес за усадьбой был старым, еловым, почти без подлеска. Луна светила ярко, но под пологом деревьев царила чернота, которую разгоняли только фонарики на телефонах (Князь раздал айфоны тем, кто идёт с ним). Таня шла последней, наблюдала. Стекло тряслась, Струна, наоборот, ускорял шаг, будто знал, куда идёт.
— Мы идём к старому склепу, — сказал Князь, не оборачиваясь. — Там похоронен граф, который построил эту усадьбу. Он был… странным человеком. Любил пить кровь молодых крестьянок. Говорили, он заключил сделку с дьяволом. Но это неправда. Он просто скучал.
— Вы поэтому здесь? — спросила Таня. — Скучаете?
Князь остановился. Повернулся к ней — луна осветила его лицо, и она впервые заметила, что у него нет теней. Он стоял на свету, а тень падала в другую сторону. Или вообще не падала.
— Ты умная, — сказал он. — Умные дети редко бывают счастливы.
— Я не про счастье. Я про смерть. Вы пришли нас убивать?
— Убивать — скучно. Я пришёл искать. Я ищу одну женщину. Она перерождается раз в пятьдесят-сто лет. Каждый раз — новая, но с одним и тем же родимым пятном на левой ключице в виде полумесяца. Ей сейчас должно быть лет семнадцать-восемнадцать. И она где-то здесь, в этом интернате. Я чувствую её запах. Но не могу понять — кто именно.
— И вы поэтому водите детей в лес? Проверяете?
— Я предлагаю им выбор. Те, кто соглашаются идти, получают шанс. Не все возвращаются. Но те, кто возвращаются, становятся частью моего… поиска. У них обостряются чувства. Они могут чуять её — ту, что мне нужна. Обратно они уже не люди. Но они живы. Можно сказать, даже бессмертны.
— Как Хрящ?
— Хрящ — неудачный экземпляр. Слишком много животного. Но он всё равно мне полезен. Он чует кровь за километр.
Таня остановилась. Склеп уже виднелся впереди — полукруглое строение из красного кирпича, с провалившейся крышей.
— А что будет с нами сегодня? — спросила она.
— С вами? — Князь усмехнулся. — С Леной — она станет моей ищейкой. Со Струной — он станет моим глашатаем. А с тобой, Таня… с тобой я ещё не решил. В тебе есть что-то, чего я не понимаю. Ты не боишься. Но ты не подчиняешься. Ты будто… уже была мёртвой.
— Была. Когда мать утопила меня в ванной в три года. Меня откачали. Но что-то во мне сломалось.
Князь подошёл ближе. Она почувствовала запах — розы и старых писем. Холод, который шёл от него, был сухим, без влаги.
— Может быть, ты и есть она? — спросил он.
— Проверьте. У меня нет родимого пятна на ключице. Я вся в родинках, но полумесяца нет.
— Это не единственный признак. Ещё — запах. Ты пахнешь мятой и йодом. А она пахла полынью и железом. Нет, не ты.
Князь отвернулся и пошёл к склепу. Таня последовала за ним — уже без страха, почти с интересом.
Глава 4
В склепе было тесно. Каменные саркофаги, плесень, летучие мыши под сводами. Князь зажёг на ладони голубоватый огонь (никаких спичек — просто вспышка, и пламя).
— Становитесь в круг, — приказал он. — Ты, Лена. Ты, Струна. Ты, Таня, стой за кругом. Ты — свидетель.
Они встали. Стекло плакала, Струна сжимал кулаки. Князь вытащил из-под плаща книгу — старую, окованную медью, с рунами. Открыл на нужной странице. Прочитал что-то на древнем языке, от чего воздух стал холодным и влажным, как в бане.
— Кто готов отдать свою человечность ради вечной жизни и острого чутья? — спросил он.
— Я, — сказал Струна. — Мне всё равно.
— Я… я не знаю, — прошептала Лена.
— Выбора нет, — мягко сказал Князь. — Вы уже в круге. Если вы не согласитесь, я всё равно возьму вашу кровь. Но тогда вы станете пустыми оболочками. Выберите лучше: служить мне по своей воле.
— Согласен, — сказал Струна.
— И я… согласна, — выдавила Лена.
Князь полоснул ножом по своей ладони — чёрная кровь закапала на книгу. Потом по очереди — по ладоням Стекло и Струны. Их кровь была красной, но, смешиваясь с чёрной, становилась фиолетовой, а потом — прозрачной.
— Пейте, — приказал он, поднося свою ладонь сначала к губам Струны, потом Лены.
Они пили. Глотали жадно, как младенцы молоко. Глаза их закатились, потом стали — у Струны жёлтыми, у Лены — зелёными. Таня смотрела, не моргая. Ей было не страшно — ей было жалко.
— Твоя очередь, — сказал Князь, протягивая руку Тане.
— Я не хочу.
— Ты должна. Ты видела ритуал. Ты теперь соучастница. Если ты не выпьешь, я не могу гарантировать, что ты не расскажешь.
— Я никому не расскажу. Мне некому.
— Всё равно. Правила.
Таня посмотрела ему в глаза. Красные, усталые, бездонные. Она вдруг поняла: он не хочет ей вредить. Он просто выполняет контракт. Как робот. Или как солдат.
— Дай книгу, — сказала она. — Я напишу своё имя. Но пить твою кровь не буду.
— Это не сработает.
— А ты попробуй.
Князь задумался — впервые за вечер. Потом кивнул и подал книгу. Таня вырвала страницу, на которой не было текста, достала из кармана шариковую ручку и написала: «Таня Кузнецова отказывается от бессмертия. Но готова быть свидетелем. По доброй воле».
Книга не вспыхнула, не задымилась. Но буквы впитались в бумагу, как в промокашку. Князь прочитал, пожал плечами.
— Впервые такое вижу. Но договор есть договор. Ты свидетель. Ты не станешь монстром. Но ты будешь помнить всё.
— Я и так помню всё. Каждую побои, каждую голодную ночь. Мне не привыкать.
Они вышли из склепа. Стекло и Струна шли впереди, уже не свои — у Лены волосы побелели, у Струна глаза светились в темноте. Они не разговаривали, только принюхивались.
— Теперь они будут искать, — сказал Князь. — Они обойдут всех девочек в интернате, понюхают ключицы. Если найдут ту, с полумесяцем и запахом полыни, я узнаю.
— А если нет?
— Я уйду. Искать дальше. А они останутся. Они уже не смогут жить среди людей — будут требовать сырого мяса, нападать на других детей. Интернат превратится в клетку с хищниками.
— И вы это допускаете?
— Я не могу их убить. Они — часть меня. И часть договора. А ты… ты можешь их убить. Серебром. Или свячёной водой. Но захочешь ли?
Таня не ответила.
Глава 5
На следующий день в интернате начался ад.
Струна напал на мальчика по кличке Мелкий — укусил за шею, выпил немного крови, потом забился в угол и завыл. Лена (Стекло) бродила по коридорам, заглядывала под юбки девочкам, искала родимое пятно. Когда не находила, кусала их за руки — не глубоко, а так, чтобы попробовать кровь на вкус. Дети орали. Воспитатели пытались успокоить, но сами боялись.
Скородумов, заведующий, вызвал полицию. Приехал наряд — двое в форме, вошли в здание, увидели светящиеся глаза Струны и ретировались. Написали рапорт о «психическом заражении».
К вечеру пропала Пышка — та самая толстая девочка, которая вечно жевала. Её нашли в подвале через три часа: она сидела в углу, облизывала окровавленную руку и улыбалась. В её глазах тоже загорелся жёлтый свет.
— Я видела полумесяц, — сказала она Тане, когда та пришла проведать. — У новенькой, которую привезли сегодня утром. На левой ключице. Точь-в-точь. Я позвала Князя. Он прибежал, посмотрел и… заплакал. Сказал: «Наконец-то». И забрал её с собой.
— Куда забрал?
— В склеп. Сказал, они будут соединяться. А мы — сторожить вход.
Таня выбежала на улицу. Снег валил стеной, но она бежала к лесу, не чуя ног. В склепе горел голубой свет. Она ворвалась внутрь.
Князь стоял на коленях перед девушкой — лет шестнадцати, с испуганным лицом и россыпью веснушек. На левой ключице действительно виднелся маленький полумесяц. Девушка была в одной ночной рубашке, босая, с красными от слёз глазами.
— Не надо, — говорила она. — Я не хочу быть принцессой. Я хочу домой.
— Ты будешь дома, — шептал Князь. — Со мной. Вечно.
— Она сказала — нет, — громко произнесла Таня. — Ты слышал?
Князь обернулся.
— Ты не вмешивайся, свидетель.
— Я вмешиваюсь. Ты сам учил меня, что выбор — это святое. Если она не хочет — ты не имеешь права.
— А если я не смогу остановиться? Книга уже открыта. Ритуал уже начался. Если я не соединю её душу с Илисафой, моя сила иссякнет, и я превращусь в ничто. А она — она останется, но её душу разорвёт на части переход. Она умрёт в страшных муках.
— Ты врёшь или не знаешь. Есть третий выход.
— Какой?
Таня подошла к книге, которая лежала на алтаре. Перелистнула на последнюю страницу. Там, мелкими рунами, было что-то написано по-церковнославянски.
— Я не умею читать это, — сказала она. — Но я чувствую: здесь написано, что договор можно разорвать, если добровольная жертва отдаст свою память вместо души. Не жизнь — а все воспоминания о любви. Ты готов забыть её, Князь? Чтобы она жила своей жизнью?
Князь побледнел ещё сильнее, если это было возможно.
— Откуда ты знаешь?
— Я не знаю. Я догадываюсь. Напиши это на своей коже кровью — «Я забываю Илисафу», — и всё кончится. И ты исчезнешь. Или останешься человеком. Но без памяти.
Князь долго молчал. Потом взял нож и полоснул по предплечью. Написал. Кровь зашипела, книга захлопнулась, руны потухли.
Девушка с полумесяцем вздохнула, как после долгого кошмара, и обмякла. Князь пошатнулся, но устоял. Его глаза из красных стали серыми — почти обычными.
— Я ничего не помню, — сказал он. — Ни её лица. Ни её имени. Ни того, зачем я жил пятьсот лет. Только смутную тоску. Как будто потерял что-то очень важное.
— Ты потерял боль, — сказала Таня. — Это важнее.
Девушку вывели из склепа. Она начала дрожать — Таня отдала ей свою куртку. Князь остался стоять, глядя в пустоту.
Глава 6
На следующий день Князь ушёл. Перед уходом он собрал всех детей в столовой — жёлтоглазых, зелёноглазых, ещё не обращённых. Сказал:
— Я больше не ваш попечитель. Те из вас, кто попробовал моей крови, останутся такими навсегда. Вы будете тянуться к сырому мясу, будете видеть в темноте и можете жить вечно. Но вы не монстры. Вы — ошибка. И вы можете научиться быть людьми, если захотите.
Хрящ зарычал. Князь посмотрел на него с грустью.
— Или можете уйти в лес и стать волками. Выбор за вами.
Он повернулся к Тане:
— А ты, свидетель… ты свободна. Иди куда хочешь.
— Я останусь здесь, — сказала Таня. — Хотя бы на время. Кто-то же должен присмотреть за теми, кто не справится.
Князь улыбнулся впервые — по-настоящему, как человек.
— Знаешь, Таня, ты похожа на неё. Не внешне. А тем, что не боишься любить даже тех, кто этого не заслуживает.
— Я не люблю их. Я просто не могу бросить.
— Это и есть любовь.
Он вышел за ворота и растаял в снежной пыли. Больше его никто не видел.
Глава 7
Прошёл год. Таня осталась работать в интернате — сначала волонтёром, потом воспитателем. Скородумов уволился, пришла новая заведующая — молодая, энергичная, которая разрешила переименовать «Возрождение» в обычный детский дом.
Те, кого коснулась тьма, постепенно научились контролировать свои позывы. Хрящ стал помогать на кухне — резал мясо для котлет, и это его успокаивало. Стекло (Лена) уехала учиться в медицинский — её зелёные глаза помогали ей видеть болезни на расстоянии. Струна стал лесником, жил в сторожке и охранял усадьбу от браконьеров.
Пышка, к сожалению, не справилась. Она ушла в лес в феврале и не вернулась. Весной охотники нашли останки волка с жёлтыми глазами. Таня похоронила их под берёзой.
В июне привезли новенькую — девочку лет тринадцати, с синяками на руках и пустыми глазами. Таня поселила её в своей комнате, поила чаем с мятой, рассказывала сказки на ночь.
— А правда, — спросила девочка однажды, — что здесь раньше жил вампир?
— Правда, — сказала Таня. — Но он ушёл. Потому что понял: любовь не в том, чтобы кого-то держать, а в том, чтобы отпустить.
— А он вернётся?
— Не знаю. Но если вернётся — мы его напоим чаем и поговорим. Он ведь тоже одинокий. Как мы все.
Девочка уснула. Таня вышла на крыльцо. Ночь была лунная, снег таял, с крыш капало. Где-то в лесу завыл волк — протяжно, грустно.
Таня подумала о Князе. Представила его бредущим по пустой дороге, без цели, без памяти, без любви. И впервые за много лет заплакала — не от жалости к себе, а от жалости к нему.
— Прости, — шепнула она в темноту. — Я не смогла тебя спасти. Но ты смог спасти нас.
Утром на крыльце лежала гвоздика — сухая, чёрная, перевязанная красной нитью. Таня взяла её, понюхала — запахло розами и старыми письмами. Улыбнулась и воткнула в банку с водой на подоконнике.
Она не знала, что гвоздика — символ памяти. И что если она не завянет, значит, Князь всё-таки вспомнил. Хотя бы одну минуту. Хотя бы одну.
Гвоздика прожила три недели, а потом засохла. Но Таня не выбросила её. Оставила как напоминание: иногда чудовища бывают человечнее людей. А люди — чудовищнее любого вампира.
«Не ищи меня в интернатах и склепах. Ищи в тишине летней ночи, когда дети спят, а волки воют на луну. Там, где нет ни проклятия, ни жажды — только ветер, который помнит твоё имя, но не зовёт его вслух. Потому что звать — значит держать. А отпустить — значит вырасти.»
— Из дневника Тани Кузнецовой, последняя запись
Конец
