Читать онлайн «Улетный психушник: пять рассказов, от которых живот надорвешь»

Читать онлайн «Улетный психушник: пять рассказов, от которых живот надорвешь»(даже в смирительной рубашке)

Рассказ первый. «Как я попал в дурку из-за проклятой булки с маком»

Значит, сижу я, значит, в приёмном покое, руки связаны, а психушка меня уже приняла как родного. И всё из-за булки. Обычной булки с маком, которую я купил на заправке по пути с дачи. У меня, видите ли, был «неадекватный взгляд и повышенная речевая активность». А если ты после шести часов за рулём, уставший как собака, и вдруг видишь, что на заправке вместо «Колы» наливают какой-то жёлтый компот с окурками, — ты что, в вежливый восторг ударишься? Нет, ты скажешь: «Ребята, вы охренели?» — и довольно громко. А если у тебя ещё и тик нервный — глаз дёргается, — то вы автоматически становитесь кандидатом на принудительное обследование. Скорая приехала через семь минут. Трое санитаров, один в тапках на босу ногу. «Мужчина, вы агрессивны?» — «Я? Я самый мирный человек! Вот эта булка с маком — моё единственное оружие!» Почему-то это не помогло.

И вот я лежу на кушетке, а надо мной склонилась медсестра тётя Зина — женщина с бицепсами терминатора и сердцем, как у советского холодильника. Она смотрит на мои анализы и говорит: «Ну что, маковый беглец, опий в крови обнаружили. Опий! Ты чё, героиновый барон с дачным участком?» — «Это мак! Пищевой! На булку!» — «Ага, щаз. У нас каждый второй так говорит: „Я просто хлебушек к чаю“, а потом смотрит на люстру и просит её вывести замуж». Она вздыхает и записывает меня в «Пациент с острым психотическим состоянием, не исключена манифестация».

Что такое «манифестация», я узнал на следующее утро. Это когда в шесть часов утра по громкой связи объявляют: «Отделение, подъём! Кому в туалет — бегом, остальным — строиться на зарядку!» И тут же играет песня Владимира Высоцкого про «Утреннюю гимнастику» на максимальной громкости. Из соседней палаты выходит мужик с лицом философа, зовут его Геннадий, в трусах «Армия и флот» и с шваброй в руке. Он строит всех нас в колонну по одному и командует: «На первый-второй рассчитайсь!» Все рассчитываются. Кроме дяди Коли, который считает только до трёх и поэтому кричит «три», когда очередь доходит до него. Геннадий не смущается, пересчитывает его заново, но дядя Коля каждый раз выдаёт «три». В итоге Геннадий вздыхает и говорит: «Ладно, Коля, ты у нас будешь главным по синхрофазотрону». Дядя Коля счастлив — оказывается, он всю жизнь ждал этой должности.

Зарядка — это отдельный цирк. Мы бегаем по кругу вокруг скамейки. Вернее, пытаемся бегать, потому что у одного из пациентов, Семёна, фантомные боли в ноге, которой у него нет (ножку он потерял в автокатастрофе, но мозг отказывается это признавать). Поэтому Семён пританцовывает на одной ноге и ругает невидимую вторую за то, что она «не слушается и пьёт на работе». Потом все падают в обморок от смеха, и зарядка заканчивается.

Завтрак — это философия в чистом виде. Нам дают овсяную кашу «Понедельник» (прозвище она получила из-за того, что безрадостна и липка). К каше прилагается стакан чая без заварки, но с двумя кусками сахара, которые сами по себе ничего, но в чае растворяться отказываются принципиально. Пациент Валера, который считает себя перевоплощением китайской императрицы Цыси, отодвигает кашу и говорит: «В моём дворце такую бурду подавали только евнухам на казнь». Ему отвечает санитар дядя Миша: «Валера, жри давай, а то евнухом сам станешь физически». Валера обижается, но ест, потому что вчера он уже облил кашей стену, и его наказали «тихим часом с отключением телевизора». А телевизор в ординаторской — это единственное окно в мир, даже если по нему целый день крутят «Слово пастыря» и передачу «Давай поженимся» с 2015 года.

После завтрака — групповые занятия. Ведёт их молодой психотерапевт Илья Аркадьевич, который сам нервознее всех пациентов вместе взятых. Он недавно из института, и у него синдром самозванца, только он не знает, что это синдром, и думает, что он просто дебил. Он нас рассаживает в кружок и говорит: «Так… тема сегодняшней встречи: „Мои страхи и как с ними бороться“. Кто начнёт?»

Тут же поднимает руку Мария Петровна, дама шестидесяти лет, которая уверена, что в её холодильнике живёт разведчик из ЦРУ. Мария Петровна говорит: «Я боюсь, что этот гад в фольге и с кетчупом взломает мою морозилку и украдёт пельмени!» Илья Аркадьевич делает мудрое лицо и записывает что-то в блокнот. Я заглядываю через плечо — там нарисован кот с огромными яйцами. Психотерапевт замечает мой взгляд, краснеет до корней волос и быстро переворачивает страницу. На следующей нарисован динозавр с табличкой «Я Илья». Видимо, так он справляется со стрессом.

Потом слово берёт Геннадий (в трусах теперь «Балтика», потому что сменил после завтрака). Геннадий заявляет: «Я боюсь демонов из асинхронного двигателя нашей вентиляции. Они шепчут мне формулы сопромата на ухо по ночам». Илья Аркадьевич кивает и говорит: «А что именно они шепчут?» Геннадий на секунду задумывается и выдаёт точную цитату: «Модуль упругости первого рода есть отношение нормального напряжения к относительному удлинению. При повторении — зубы выпадут». После этого Илья Аркадьевич закрывает блокнот и предлагает «сеанс спонтанного рисования». Мы рисуем. Я рисую булку с маком. Мою булку. Которую у меня отобрали ещё в приёмном покое и сказали, что это вещественное доказательство. Санитары потом эту булку съели через три дня, когда истёк срок хранения… Но это уже совсем другая история.

В общем, первый день я решил, что меня засунули в ад. На самом деле это был просто понедельник.

---

Рассказ второй. «Олимпиада по кукареканью и другие подвижные игры»

Самые эпичные события в нашем отделении происходили в рамка «лечебной трудотерапии с элементами социализации». Медперсонал давал нам бумагу, ножницы, клей, и мы должны были делать «поделки, отражающие внутренний мир». Внутренний мир Геннадия выглядел как чертёж вечного двигателя на салфетке. Внутренний мир Марии Петровны — как арестная карточка на холодильник. Внутренний мир дяди Коли — торт «Наполеон» из туалетной бумаги и зубной пасты. Внутренний мир мой — просто колючая проволока из пережёванной газеты, потому что меня уже начинало колбасить от этой реальности.

Но однажды произошло нечто. В отделение перевели нового доктора — Марину Юрьевну. Докторша была молодая, красивая, с огромной грудью и ещё более огромными амбициями. Она закончила какие-то элитные курсы «Арт-терапия по методу Венской школы смехотерапии» и решила, что наши занятия нужно проводить в игровой форме. «Игра — это зеркало психики!» — объявила она на утренней планерке. Увидев её, все мужики в отделении (а их было одиннадцать из пятнадцати) мгновенно захотели, чтобы их психика отразилась в этом зеркале прямо сейчас.

Первая игра называлась «Ассоциации». Докторша кидала мячик и называла слово, а тот, кто ловил мяч, должен был сказать первую ассоциацию. Начала она с простого: «Солнце!» Первым мяч поймал Геннадий. «Асинхронный двигатель!» — бодро отрапортовал он. Докторша поправила очки и записала: «Глубокие метафорические связи…» Потом мяч поймал Семён (тот, что на одной ноге). Слово было «Птица». Семён думал три секунды и выдал: «Протез! Потому что птицы летают без ног, а у меня нет ноги, значит, я — птица. Логично?» Докторша сглотнула и сказала, что очень логично. Потом мяч поймал дядя Коля. Слово «Радость». Дядя Коля смущённо улыбнулся и сказал: «Пельмени». Тут уже и я начал подозревать, что у них с Марией Петровной какие-то межпалатные дела через холодильник.

Самая эпичная игра была организована через два дня. Марина Юрьевна предложила «Командный квест по преодолению барьеров». Суть: разделиться на две команды, найти в коридоре спрятанные подсказки и выполнить задания. Команды назвали «Торнадо» (капитан Геннадий) и «Электровеник» (капитан Семён). Я попал в «Торнадо», потому что Геннадий сказал, что у меня «лицо человека, способного на необдуманные поступки», а это в квесте ценилось.

Первое задание: «Спойте песню группе, чтобы команда прошла дальше». Группой выступала сама Марина Юрьевна и старшая медсестра тётя Люба. Наша команда исполнила «Катюшу». Вся проблема в том, что дядя Коля пел только слово «расцветали», а потом начинал заново. Геннадий пел басом, я — тенором, Мария Петровна выла как сирена воздушной тревоги. В итоге мы спели «Катюшу» за одиннадцать минут, но докторша растрогалась до слёз (возможно, от облегчения, что мы закончили).

Второе задание: «Собрать пазл из десяти кусочков за три минуты». Пазл оказался картинкой с котом. Обычный рыжий кот. Наши великие стратеги — Геннадий и дядя Коля — начали собирать пазл с хвоста. При этом дядя Коля каждую фигурку сначала облизывал «для сцепления». Мы закончили через две минуты. Картинка кота выглядела так, будто кота переехал каток, а потом склеили пьяные хирурги. Но пазл был собран! Марина Юрьевна похлопала и дала третье задание.

Третье задание: надеть на себя вещи из «волшебного мешка» и пройтись по коридору, как по подиуму. Я вытащил бюстгальтер на шесть размеров больше моей головы. Геннадий — женские стринги с надписью «Love». Мария Петровна — шлем мотоциклиста. Дядя Коля — носок (один). И мы пошли. Дефиле получилось таким, что санитары выронили швабры, а повариха тётя Рая, выглянувшая с кухни, перекрестилась три раза.

В конце квеста Марина Юрьевна объявила победителем команду «Электровеник» (у них было меньше пазла), но вручила каждому из нас по воздушному шарику. Мы были счастливы. Через час в палате №3 взорвался шарик у Геннадия, и он на полном серьёзе заявил, что это «отравленный газ от спецслужб, замаскированный под латекс».

Через два дня Марину Юрьевну перевели в детское отделение. Говорят, после занятия она три дня проплакала в ординаторской и писала рапорт об увольнении. Но её не уволили, а наградили премией «За смелость в освоении новых методик».

---

Рассказ третий. «Побег через вентиляцию, или Как мы застряли в тельняшке»

Всё началось с десерта. В четверг нам дали желе — розовое, пахучее, с подозрительным блеском. Геннадий изучил желе под лупой (лупу он сделал из стакана и воды) и объявил, что внутри «икринки инопланетного разума». Дядя Коля тут же съел три порции, чтобы «установить контакт». Установил: у него вырос второй подбородок на затылке — или ему просто показалось из-за того, что желе было с комочками.

Именно после этого обеда Геннадий собрал «совет командиров» в углу палаты №4. Заседание проходило под колпаком от люминесцентной лампы, который Геннадий нахлобучил на голову и назвал «защитой от прослушки». Повестка дня была одна: побег. Аргументы: 1) кончилось кофе в автомате; 2) по телевизору опять крутят дом-2 2013 года; 3) Марию Петровну вчера выписали, и с ней ушёл последний источник лимона, который она тайком пилила на кухне. «Лимон — это наша свобода!» — заявил Геннадий, и мы все как-то странно закивали, хотя ни черта не поняли.

План созревал трое суток. Геннадий начертил на стене санитарной комнаты мелом (мел он украл у санитарки, пока та чесала попу) схему вентиляционных шахт. Судя по схеме, мы должны были пролезть в отверстие за стиральной машиной, открутить решётку (как? Геннадий сказал «зубами»), проползти двадцать метров по трубе диаметром ровно такой, что даже дядя Коля впритык, а потом вылезти через туалет на первом этаже, откуда рукой подать до забора. Идиотизм плана был очевиден любому нормальному человеку. Но мы лежали в психушке. Нормальных тут не было.

Настал час икс — суббота, два часа ночи. Обход мы отследили: ночная медсестра Валентина дрыхла в ординаторской, подложив под голову журнал «Лиза», санитар дядя Петя играл в косынку на телефоне с выключенным звуком. Мы — группа из шести человек: я, Геннадий, дядя Коля, Семён на одной ноге, Валера-китайская-императрица и молчаливый толстяк Петрович (он не говорил ни слова с 1998 года, но прекрасно двигал мебель).

Отодвинули стиралку. За ней обнаружилась не решётка, а просто дыра в стене размером с мою голову. «Геннадий, ты обещал пролезет!» — «Я обещал, если мы открутим! А здесь и откручивать нечего — дыра, берите пример с природы!» Первым полез Семён. Он — тощий, на одной ноге, гибкий как змея. Просунул голову, плечи, туловище… И застрял тазом. «Толкайте!» — скомандовал Геннадий и начал заталкивать Семёна ногой в коробке тапка. Семён орал, его таз издавал звуки, похожие на армейский горн, и наконец он провалился в трубу. Оттуда донеслось глухое «ЖОПОЙ ВНИЗ, ТЯНИТЕ». Мы не поняли, тянуть или нет, и решили лезть дальше.

Петрович пробил стену просто так — разбежался и плечом расширил проход до размера холодильника. Штукатурка посыпалась, Валера-императрица закричал «Спасайте евнухов!», и в этот момент в ординаторской зажёгся свет. Но мы уже заползли в трубу — все шестеро, в колонну по одному.

Представьте себе: железная труба квадратного сечения, внутри темно, вонища, будто кто-то навалил кучей и забыл, по дну течёт что-то склизкое. Я ползу четвёртым, передо мной императорский зад Валеры, за мной девяносто килограмм молчаливого Петровича, который дышит мне в затылок как паровоз. И тут Геннадий, который впереди, кричит: «Поворот!» — и с грохотом врезается в стенку. Труба сужается. Геннадий застревает намертво, его шлёпанцы сползают с ног и летят в меня, я ловлю их носом, чихаю, Петрович от неожиданности вздрагивает и всем весом наваливается на меня. В итоге мы — клуб из шести человек в трубе диаметром чуть больше человеческого плеча. И ни взад, ни вперёд.

Час мы лежали так и переговаривались шёпотом. Геннадий заявил, что это «провокация спецслужб, трубу специально заузили». Валера рыдал и требовал доставить его покои с мандариновым чаем. Дядя Коля съел свой носовой платок от стресса. Семён попытался развернуться и заклинил свою протезированную культю в каком-то кронштейне. В конце концов Петрович вздохнул (это был первый звук от него за двадцать лет) и, упёршись ногами в трубу, выдавил всю колонну назад — как зубную пасту из тюбика. Мы вывалились обратно в прачечную, перепачканные, мокрые, с глазами по пять копеек.

В этот момент дверь открылась и зашла Валентина. Увидела: дыра в стене, отодранная стиральная машина, шесть мужиков в саже и чём-то коричневом, а у меня на голове шлёпанцы Геннадия. Она секунду смотрела, потом медленно закрыла дверь, и из-за неё донеслось: «Петя! Неси смирительные рубашки. И половую тряпку. Большую».

Наказали нас страшно: неделя без настольного тенниса и вместо киселя давали только манную кашу. Но главное, Геннадий потом ещё месяц ходил с синяком во весь лоб и требовал записать его в «Книгу рекордов Гиннесса» как самого узкого человека в широкой трубе.

---

Рассказ четвёртый. «Любовь, галоперидол и голая Лара Крофт»

В отделение поступил новенький. Молодой парень, лет двадцати пяти, звали Руслан. На вид — абсолютно нормален: чистый свитер, очки, книжка с собой — «Краткий курс общей психопатологии». Поступил по направлению из военкомата, потому что в ответ на вопрос «Готовы ли вы защищать Родину?» он спел гимн Молдовы на языке жестов, одновременно изображая лодку. Военком написал: «Нестабилен, креативен, опасен для уставов». Руслан улыбнулся, пожал всем руки и на третий день объявил вечеринку в своей палате.

Но самое интересное началось через неделю. В отделение привезли девушку. Леру, девятнадцать лет, копна рыжих волос, глаза зелёные, и диагноз в истории болезни занимал целых три страницы, но главный пункт был «эротическое бредовое расстройство с элементами галлюцинаций». Если проще — Лера видела везде мужчин, которые хотят её украсть, но при этом сама она была готова украсть любого мужчину первой же ночью. Комбинация опасная и взрывоопасная.

Руслан увидел Леру в коридоре во время тихого часа. Она шла в казённом халате, на три размера больше, который с её плеч съезжал так, что открывалось всё, что обычно не показывают даже на Мальдивах. Руслан открыл рот и забыл закрыть. Лера посмотрела на него, улыбнулась как Чеширский кот и сказала: «А ты ничего. Только усы длинные. Как у таракана». — «Это не усы, это я просто волосы не брею, потому что… эээ… потому что в военкомате сказали, что так надёжнее». Лера засмеялась. Это был звук, похожий на звон колокольчиков, если колокольчики пересыпать в блендер.

Так завязалась любовь.

Она была странной. Она была абсурдной. Она была прекрасной в своём идиотизме так, как только в психушке и может случиться. Руслан начал писать стихи. На туалетной бумаге. Ручкой, которую он выпросил у санитара за обещание «излечиться и уйти в монастырь». Стихи были примерно такие:

Лера, твой образ — как дуршлаг в тумане, Я просеиваю сквозь решётки чувств. Ты сказала «кукареку» в рекреации — И с тех пор моё сердце без искусств.

Лера отвечала тем, что рисовала на стенах палаты мультяшные сердечки с надписью «R+L» и пририсовывала к каждому сердечку голого мужика с огромными… ну, вы поняли. В обходном листе старшей медсестры появилась пометка: «Пациентка Романова активно сексуализирует пространство отделения, требуется усиленный контроль».

Но главный шухер случился во время «сонного часа». В психушке сонный час — это святое: с 14 до 16 все лежат, никто не орёт, и можно притворяться, что вы в санатории, а не в дурке. В этот самый час медсестра тётя Люба, совершавшая обход, заглянула в палату №6 (мужскую). И обмерла.

В палате №6 горел ночник (откуда? украли из процедурной!), на койке Руслана сидела Лера, голая, в одном фартуке, сделанном из полиэтиленового пакета с логотипом «Пятёрочка», и кормила Руслана желе из банки, приговаривая «Скажи, что я твоя Клеопатра!» Руслан, тоже раздетый до трусов, но с обмотанной вокруг головы бинтовой повязкой (имитация короны), послушно жевал желе и шептал: «Ты моя Клеопатра, только без змей, а то я их боюсь». На стене было выцарапано гвоздём (гвоздь? откуда?) огромное признание в любви и нарисован портрет самой Леры, который был похож одновременно на Бритни Спирс и на сковородку.

Тётя Люба издала звук, похожий на паровозный гудок. На этот гудок сбежались все: санитары, психиатр, повариха, даже пациент Геннадий, который орал «Я же говорил — у них там инопланетное желе!» Леру унесли в женское отделение, Руслана — в процедурную на «успокоительное». Но история на этом не закончилась.

Через три дня, несмотря на разлуку, влюблённые нашли способ общаться. Они переписывались на салфетках, которые кидали через окно туалета — окна мужского и женского туалетов выходили в один внутренний дворик. Салфетки сжимали в комок и целились. Попадаемость была 1 из 10, но Руслан проявил инженерный талант: соорудил из пластиковой бутылки, швабры и резинки от трусов пращу. В ответ Лера запускала салфетки на воздушном шарике, наполненном водой (шарики она тоже спирала из процедурной, для чего надо поиметь стальные нервы).

Развязка наступила, когда одна из таких записок попала не в окно, а в лицо главного врача. Доктор Дмитрий Семёнович — мужчина важный, с бородой и привычкой смотреть свысока на всё, кроме своих ботинок. На салфетке было написано: «Руслан, любовь моя, сегодня в 23:00 бежим через забор. Трусы надень потеплее. Целую твою тараканьи усы. Лера». Доктор прочитал, покраснел, вызвал внеочередную планерку и перевёл Руслана в закрытое отделение «строгого наблюдения», а Лере выписал усиленную терапию.

Последнее, что я видел: Руслан через стекло (в закрытом отделении было бронированное стекло) показывал Лере знаками сердечко, а Лера отбивала морзянку ложкой о батарею. Кто понял, тот понял. Я не понял. Но было красиво.

Через месяц их выписали в один день. С разницей в два часа. Говорят, они встретились у ворот, обнялись и сразу же потеряли сознание от передозировки эмоций. Или от остаточных лекарств. Их увезла скорая, но уже в другую, обычную больницу. Там они, наверное, и живут до сих пор — в одной палате, под капельницей, но вместе. А нам оставили на стене в туалете нестираемую надпись: «Здесь была Лера + Руслан = любовь на зипрексе». И три рисунка сердечек с усами.

---

Рассказ пятый. «Групповая терапия: кто кого пересмеёт»

Самый убойный день в моей психушной жизни наступил в тот злополучный вторник, когда в отделение приехала проверка из министерства здравоохранения. Две строгие дамы с папками и указками, одна в сапогах на танках, другая в очках как у совы. Главврач Дмитрий Семёнович запаниковал и приказал провести «показательное занятие по групповой психотерапии, да так, чтобы пациенты выглядели нормальными и не пугали комиссию».

Эту почётную миссию поручили всё тому же Илье Аркадьевичу — нашему нервному психотерапевту с рисунками котов в блокноте. Илья Аркадьевич поседел за полтора часа. Он решил провести игру, которую вычитал в умной книжке, — «Веселые истории из жизни». Суть: каждый пациент рассказывает смешной случай, а комиссия оценивает «когнитивные способности и чувство юмора как маркер социальной адаптации». Что могло пойти не так? Всё.

В круг усадили «цвет» отделения: Геннадия (трусы «Путин в танке» поверх спортивных штанов), дядю Колю (который всё ещё пересчитывал себя), Валеру-императрицу (в тюрбане из простыни), Семёна (протез он украсил бантиком) и свежепоступившего Юрка, который утверждал, что он — инопланетный зонд, присланный изучать «способы размножения человека в неволе». И ещё меня — единственного, кто просидел в психушке дольше всех (уже три недели, мою булку давно съели, но маковый след из крови так и не вывели).

Комиссия уселась в углу. Дама в танковских сапогах, назовём её Марья Ивановна, достала блокнот. Дама в совиных очках, назовём её Галина Петровна, надела наушники (честно? на психушке? зачем?). Илья Аркадьевич объявил: «Итак, наша сегодняшняя тема — смешные случаи. Кто начнёт?»

Геннадий, конечно. Он встал, откашлялся и рассказал историю. Слушайте:

«Однажды я ехал в автобусе. Сижу, читаю технический журнал про турбины. Вдруг ко мне подходит тётя с сумкой, полной огурцов, и говорит: «Молодой человек, почему у вас глаза вращаются по кругу?» А у меня просто тик нервный, понимаете, редкостный. Я ей отвечаю: «Это я синхронизируюсь с частотой вращения колёс автобуса, чтобы не укачало». Она подумала — и вдруг начала уговаривать меня продать рецепт этого синхронизма как лекарство от укачивания. Предлагала четыре огурца и поллитровку. Я согласился и дал ей рецепт — нарисовал ей схему асинхронного двигателя. Она ушла счастливая. Через две недели я её встретил на рынке — она торговала этими огурцами по двойной цене и рекламировала их как «антиуказительные с нанотехнологией»».

Комиссия переглянулась. Марья Ивановна написала в блокноте: «Абстрактное мышление, 7 из 10». Галина Петровна кивнула.

Вторая была очередь императрицы Валеры. Он встал, поправил тюрбан, выкатил грудь колесом и заговорил с выражением:

«При моём китайском дворе, ещё до революции…» — «Валера, у тебя ковид? Революций у китайцев не было, у них культурная, — перебил Геннадий. — И вообще ты из Урюпинска». — «Не перебивай императрицу! Я буду рассказывать про свою свадьбу с мандариновым деревом. Так вот, пришёл я на регистрацию, а там вместо невесты — бочка солёных помидоров. Я говорю: «Это что за измена?» А мне регистраторша: «Это и есть ваша суженая, мы её замариновали для сохранности». И тут помидорная бочка как закричит басом: «Валера, ты куда презервативы дел?» Я оглянулся — а у меня из кармана торчит ампула галоперидола. Оказалось, это всё был сон. Или нет? С тех пор я не ем помидоры без мандаринов».

Валера сел и загадочно улыбнулся. Комиссия выглядела так, будто у неё начался коллективный инсульт. Марья Ивановна написала: «Бредоподобные конструкции, но смешно. Оценка — спорная». Галина Петровна сняла один наушник и прошептала: «А они все такие?»

Потом вышел дядя Коля. Он встал и минуты три стоял с открытым ртом, потому что забыл, что хотел сказать. Илья Аркадьевич подбадривал: «Коля, давай, любой смешной случай. Что-то из жизни!» Дядя Коля просветлел и выдал:

«Однажды я… эээ… положил телефон в холодильник. Потому что он горячий был. А потом ищу его — звоню, а он из морозилки орёт. Я открываю, а там мой телефон замёрз и показывает -30 градусов. И на экране — моя бывшая жена. Очень смешно было. Она злилась, что я ей не звоню. А я просто не мог дозвониться до морозилки. Ха-ха».

Он замолчал. Повисла тишина. Потом кто-то из пациентов хихикнул, а за ним все остальные — заржали в голос, потому что ситуация была настолько идиотской, что в ней была своя правда. Даже комиссия не удержалась — Марья Ивановна хрюкнула в кулак, а Галина Петровна выронила наушник.

Следующим был Семён. Семён встал (на одной ноге, протез с бантиком упирался в стул) и заявил:

«Самый смешной случай — как я потерял ногу. Я не воевал, я просто на спор поспорил с таксой. Такса сказала: «Я пролезу под забором». Я сказал: «А я пролезу над забором». Разогнался, перелетел через забор, а там — бетонная плита. Ногой — точнёхонько. Итог: такса пролезла, а я нет. Смех, да? Врачи потом спросили: «Какую музыку вы хотите на ампутации?» Я сказал: «Розу, в исполнении группы «Кино». Они включили. И когда отпиливали, Цой пел «Закрой за мной дверь, я ухожу». Это было очень смешно. Один хирург даже разревелся со смеху».

Семён сел. Все молчали. Семён добавил: «Вы просто не поняли юмора. Это такая чёрная комедия». И тут уже я начал ржать первым, а за мной — все тридцать пациентов, две медсестры, санитары и даже Илья Аркадьевич, который сполз со стула и давился хохотом. Комиссия сдалась — Марья Ивановна вытирала слёзы краем папки, а Галина Петровна сняла вторую наушник и сказала: «Знаете, я всю жизнь работаю в министерстве, но такого… вы нас вылечили от профессионального выгорания. Мы хотим попасть к вам на повторную терапию. На платной основе».

Илья Аркадьевич прослезился (наверное, от облегчения) и записал всем в листы «Значительное улучшение социально-коммуникативных навыков». На следующий день он дал нам настоящий концерт по заявкам — пел под гитару песни группы «Сектор газа», переделанные на тему психиатрии. Самая популярная была про «Туман в палате №4».

А комиссия уехала с кучей видеозаписей, сделанных тайком, и, говорят, позже организовала тренинг «Креативный юмор в госучреждениях» на основе наших историй. Мы так и не узнали, дали ли нам премию. Но главное — нас накормили пиццей за счет больницы. Психушка, она умеет удивлять.

Конец.
Текст написан с любовью ко всем, кто когда-либо хотел сбежать из реальности — хотя бы в воображение. Смейтесь, даже когда кажется, что вы застряли в трубе. Это пройдёт. Или нет. Но тогда будет ещё один рассказ.