Читать на ночь 5 реальных историй про пауков
1. Сладкий запах из вентиляции
Он появился вместе с первой жертвой оттепели. Я живу один в старой хрущевке, и запах из вентиляционной решетки на кухне всегда был отвратительным. Но в тот вторник пахло иначе. Сладко. Приторно. Так пахнет гниющий персик.
Я вызвал мастера. Дядя Витя, грузный мужчина с ящиком инструментов, покопался в шахте и вытащил дохлую крысу. «Жрать нечего было, — сказал он. — Задохнулась». Но крыса была сухой и мумифицированной, а запах усиливался.
На третью ночь я проснулся от того, что на лицо что-то упало. Мягкое, почти невесомое. Я включил свет и увидел на подушке с десяток крошечных паучков. Обычных, домовых. Я стряхнул их и выбросил.
Но к утру их стало сотни. Стены кухни под обоями шевелились. Когда я оторвал полоску, за ней оказался пульсирующий живой ковер из ног и блестящих глаз. Они выползали из вентиляции. Потолок опускался. Мне пришлось забить решетку тряпками и скотчем, но они лезли через щели, через розетки.
На пятый день я перестал спать. Я слышал, как они трутся друг о друга. Тихий, влажный шелест. Потом я заметил, что сладкий запах идет не из шахты. Он идет от меня. Я поднес руку к лицу и увидел, как кожа на запястье странно пульсирует. Там, под эпидермисом, копошилось что-то крошечное и многоногое.
Вчера я вскрыл вентиляционный короб топором. Оттуда повалило не их — оттуда повалило гнилью. И я понял: в шахте застряла женщина с третьего этажа, пропавшая два месяца назад. Они свили гнездо в ее легких. Они выели ее изнутри настолько аккуратно, что кожа осталась целой, как надутый воздушный шарик. И теперь, когда я вдыхаю этот запах, я чувствую, как в моей трахее кто-то шевелится.
Завтра я перережу горло. Чтобы прекратить этот шепот.
2. Плетельщица тишины
В деревенском доме прабабки нельзя было открывать сундук. «Не тревожь ту, что прядет», — говорила мать. Я не слушал. Мне было тринадцать, я хотел найти ружье, чтобы стрелять ворон.
Сундук был обитый почерневшим железом. Крышка поддалась с могильным стоном. Внутри не было ружья. Там был кокон. Не шелковый — сплетенный из серой, похожей на паутину, ткани. Он медленно дышал. Посередине зияла черная дыра, похожая на втянутый пупок. Я ткнул туда палкой. Кокон лопнул.
Оттуда вылезла она. Не паук. То, чем паук становится после сотни лет жизни в трупе ведьмы. Размером с крупную собаку, черная, с хитиновыми наростами, напоминающими человеческие зубы. Она не побежала. Она открыла пасть, но оттуда вырвался не звук — абсолютная тишина. Такой звонкой и плотной, что у меня лопнули барабанные перепонки.
Я выжил тогда потому, что выбежал вон. Но она не погналась. Тишина поползла по дому, как радиация. Три дня из дома не доносилось ни звука. Не пели птицы, не лаяла собака. На четвертый день я вернулся.
Родители сидели за столом. Живые. Глаза открыты. Но из их ртов, носов, ушей тянулись серые нити. Паутина заполнила трахеи и бронхи. Они не могли дышать, но и не могли умереть — плетельщица сохраняла их в тишине, как мумий. Когда я подошел, мать медленно повернула ко мне голову, и из ее левого зрачка вылезла маленькая ножка.
Сейчас я пишу это в подвале. Слышите? Тишина подбирается к моей двери. Единственное, что я слышу — это мое сердце, которое вот-вот лопнет. Ах, да. Кажется, я вижу волосок на своем запястье. Он шевелится против ветра.
3. Проводник
Работа в шахтах Норильска дает много денег, но забирает легкие. Мой напарник Коля спустился на горизонт -600 и не вернулся. Сказали: обвал. Но я-то знаю. Я видел тени.
Он нашел жилу. Не руды — жилу. Из стены торчали белые, похожие на сталактиты, трубочки. Он тронул их каской. Трубочки втянулись обратно, и стена раскрылась. Там было гнездо. Идеальное, сотканное из шахтерской робы, волос и спекшейся крови. В центре сидел матриарх. Белый, полупрозрачный, с брюшком размером с новорожденного ребенка.
Коля закричал. Паук прыгнул ему на лицо, и я услышал, как что-то хрустнуло в черепе. Коля побежал вверх по штреку, размахивая руками. Я за ним. Но его бег был странным — неуклюжим, дерганым. Он не убегал. Он танцевал.
В вагонетке я оторвал паука от его лица. Там не было ран. Там не было лица. Вместо глаз — две маленькие дырочки, из которых текла прозрачная жидкость. Изо рта свисала нить, уходящая глубоко в глотку. Коля улыбался и вращал головой на 360 градусов. «Хорошо внизу, — прошептал он чужим, скрипучим голосом. — Там тепло. Там много места для выводка».
Он прыгнул на рельсы перед поездом сам. Но перед этим успел выплюнуть мне в рукав маленький белый комок.
Сейчас я сижу в медсанчасти. Глаза чешутся. Нет, не глаза — что-то за глазами. Я чувствую, как нити прорастают сквозь склеру. И знаете, что самое страшное? Я слышу Колю. Он в моем позвоночнике. Он говорит, что на поверхности слишком шумно. И советует вернуться в шахту. Там, внизу, уже готовят люльку для моих детей.
4. Квартира под номером 6
Гостиница «Лира» славилась своим лифтом. Старенький, с зеркальными стенами и кнопкой шестого этажа, которая никогда не загоралась. Администратор сказала: «Там ремонт». Но дверь на шестой была открыта.
Я зашел из любопытства — коридор был затянут слоем пыли. И паутины. Не клочьями, а целыми рулонами. Они облепляли стены, свисали с люстры, заменяли ковролин. В конце коридора лежал человек. Съежившийся, похожий на сдутый матрас.
Я перевернул его. Лицо отсутствовало — вместо него была тонкая серая пленка, натянутая на череп. Из ноздрей торчали сухие лапки. Я попятился и наступил на хруст. Пол под ногами был усыпан тысячами мелких скорлупок. Словно здесь вылупился целый легион.
Я побежал к лестнице. Но лестница исчезла. На ее месте была стена из спрессованной паутины, которая подрагивала, как живая мышца. Я заскочил обратно в лифт. Нажал «1». Двери не закрывались. Я нажал «6». Лифт дернулся и… поехал вниз. Пролетел первый этаж. Подвал. Минус первый. Потом просто тьма и стук троса.
Двери открылись в такую же комнату. Только здесь стены были не серые, а красные. Паутина была сплетена из сосудов. Я понял это, когда одна нить капнула мне на плечо горячей и соленой. Гостиница «Лира» — это не здание. Это матка. Лифт — это пищевод. А шестой этаж — желудок.
Я пишу в телефоне, сидя в углу. Батарея 3%. За дверями лифта слышно, как кто-то большой перебирает ногами. Он ищет меня. И самое смешное: я сам нажал кнопку вызова.
5. Мать-кутикула
Обработка ногтей — это искусство, которому я посвятила десять лет. Я знаю каждый слой ороговевшей кожи. Я умею срезать заусенец так, чтобы не было крови. Но однажды я срезала слишком много. С пальца клиентки.
Капля крови упала в мою баночку с маслом для кутикулы. Я этого не заметила. Три дня спустя, открывая банку, я увидела, что масло помутнело. И на дне плавало что-то черное, размером с маковое зернышко. Я подумала, что это мусор.
Это был паук. Не обычный. Вид, который мутировал в канализации, питаясь гормонами и отработанным ацетоном. Он вылупился в питательном бульоне из масел и человеческого белка. Я закрутила крышку, но было поздно. Ночью я проснулась от зуда. Мои руки под ногтями чесались невыносимо.
Под увеличительным стеклом я увидела крошечные трещины в ногтевых пластинах. А оттуда торчали волоски. Они шевелились. Я попыталась вытащить пинцетом, но из трещины хлынула не сукровица — из нее хлынули паучата. Десятки. Они были полупрозрачными, размером с песчинку. Они плыли по моим пальцам, зарывались в межпальцевые складки, заползали под часы.
К утру мне пришлось ампутировать ногти. Пары. Но они были уже внутри. Они прогрызли кутикулу и ушли в кровоток. Каждые четыре часа я выплевываю маленький белый кокон. Врачи говорят, что это аллергия. Но вчера мой кашель зазвучал металлически. Я посветила фонариком в горло и увидела там блестящие точки. Глаза. Сотни глаз, смотрящих на меня изнутри моего пищевода.
Я знаю, чем это кончится. Я лопну, как перезревший фрукт. И они выйдут наружу, теплые и голодные. А моя кожа станет для них первой игрушкой. Главное — не вздумайте пользоваться моим маслом для кутикулы. Оно до сих пор стоит на полке. И движется.
