Пролог
Читать книгу онлайн «Барабан смерти» Страшные ужасы 21+ Вы держите в руках не книгу. Это портал. За этими буквами скребутся когти того, что когда-то было игрушкой. Когда вы закроете последнюю страницу — а вы закроете, потому что не сможете не закрыть, — ваша спина будет мокрой от пота, а сердце — колотиться где-то в горле. Вы будете оглядываться на каждый скрип половиц. На каждый звук за стеной. Вы станете бояться темноты, как в пять лет. Но хуже всего другое: вы начнете бояться игрушек. А вдруг та, что пылится на антресолях… вдруг у нее есть ключ?
Эта история началась не в вымышленном мире. Она случилась здесь. С реальными людьми. С их кровью, криками и той тишиной, которая наступает после того, как кто-то перестает дышать.
Об этой истории
В октябре 1999 года в маленьком городке Каско, штат Мэн, население которого едва достигало трех тысяч человек, произошла серия смертей, которую местная полиция так и не смогла объяснить. Официальные отчеты говорят о «несчастных случаях». Соседи шептались о проклятии. Детектив Мартин Уэллс, ведший дело, подал в отставку через три недели после того, как посетил дом номер 14 по Элм-стрит. В своем последнем рапорте он написал одну фразу: «Некоторые механизмы не должны двигаться сами по себе».
В центре этой истории — мужчина по имени Питер «Пити» Шелберн, сорока двух лет, бывший механик, ныне — безработный. Его жена Лоис, тридцати восьми лет, домохозяйка. Их сыновья-близнецы Хэл и Билл, которым тогда было всего два года. И игрушка. Обезьянка с барабаном. Плюшевая, с механическим заводным ключом на спине. Когда-то её продавали на ярмарках за два доллара пятьдесят центов.
Пити Шелберн нашёл эту обезьянку на блошином рынке в Портленде за два дня до того, как всё рухнуло. Продавец, старик с бельмом на левом глазу, отдал её почти даром и сказал странную фразу: «Повезло вам, мистер. Или не повезло — тут уж как посмотреть».
Пити засмеялся тогда. Он перестанет смеяться через сорок восемь часов.
Исчезновение Пити Шелберна до сих пор числится в архивах полиции Мэна как «открытое расследование». Его кредитная карта не использовалась с 23 октября 1999 года. Его мобильный телефон не подавал сигналов ни с одной вышки сотовой связи за последние двадцать пять лет. Он просто ушёл — и больше его никто не видел. Осталась только его семья. И обезьянка, которая путешествовала из одного дома в другой, оставляя за собой открытые гробы и недоумевающих коронеров.
Автор этой книги потратил восемнадцать месяцев, чтобы восстановить хронологию событий, основываясь на полицейских отчётах, интервью с выжившими (а их осталось немного) и аудиозаписях, которые Хэл Шелберн делал для своего психотерапевта. Имена некоторых людей изменены по этическим соображениям. Детали их смерти — нет.
Вы прочитаете это. А потом будете лежать в темноте и слушать. И вам покажется, что где-то очень далеко кто-то бьёт в маленький барабан.
Бум. Бум. Бум.
ГЛАВА ПЕРВАЯ: ЗАВОДНОЙ КЛЮЧ
22 октября 1999 года, Каско, Мэн. Антикварная лавка «Наследие предков», 3:47 пополудни.
Осень в Мэне всегда пахнет смертью.
Не той театральной, кинематографичной смертью с гробами и чёрными лентами. А настоящей — прелой листвой, гниющими яблоками в чужих садах, сырой землёй, которая набирает в себя тепло уходящего года, переваривает его, превращает в перегной. Хэл Шелберн запомнит этот запах на всю жизнь. Он впитает его в поры, в волосы, в лёгкие. Спустя двадцать пять лет, проходя мимо пожухлых клёнов, он будет задыхаться. Его пальцы будут сжиматься в кулаки, а в голове — щёлкать металлический звук.
Но до этого ещё двадцать пять лет. А пока — 22 октября 1999 года. Пятница. День, когда Пити Шелберн проснулся с мыслью, что ему нужно срочно продать эту грёбаную обезьяну.
— Лоис, ты не понимаешь, — сказал он жене за завтраком, размазывая арахисовое масло по тосту с таким ожесточением, будто тост был личным врагом. — Она смотрит на меня. Всю ночь. Я вставал попить воды, открыл чулан, а она… она была повёрнута в другую сторону. Я её ставил мордой к стене.
Лоис Шелберн, тридцати восьми лет, когда-то красивая женщина с рыжими, уже тронутыми первой сединой волосами, налила себе кофе и вздохнула тем особым вздохом, который женщины из Новой Англии практикуют годами. Вздохом, который означает: «Я тебя люблю, но если ты не заткнёшься про эту дурацкую игрушку, я уеду к матери в Бангор».
— Пити, это игрушка. Ей лет пятьдесят, не меньше. Пружины рассохлись, механизм самопроизвольно срабатывает от перепада температуры. Ты сам говорил, что в чулане холодно.
— Она не просто срабатывает! — Пити отодвинул тарелку. Тост остался недоеденным. — Она ждёт. Она заводится, когда меня нет в доме. Я проверял. Я вышел на крыльцо, покурил. Три минуты. Возвращаюсь — она бьёт в свой чёртов барабан. Три раза.
Лоис поставила чашку и посмотрела на мужа в упор. В её взгляде был не страх — усталость. Усталость от его последних пяти работ, от его обид на мир, от его идеи «открыть своё дело», которая закончилась тем, что они въехали в долги по самый фундамент. Усталость от того, что близнецам Хэлу и Биллу уже два года, а Пити всё ещё не может найти себя. Усталость от того, что он разговаривает с плюшевой обезьяной.
— Тогда продай её, — сказала она. — Мартин из антикварной лавки берёт такие вещи. Я видела у него в витрине старого плюшевого мишку с оторванной лапой за шестьдесят долларов. Деньги нам не помешают.
Пити молчал. Потом кивнул, допил остывший кофе одним глотком и пошёл в чулан.
Чулан на первом этаже дома Шелбернов был темен и пах нафталином, старой обувью и чем-то сладковатым — то ли забытым вареньем, то ли чем-то, что умерло и разлагалось за стеной. Лоис несколько раз просила Пити разобрать этот чулан. Пити обещал. Как и всё в его жизни, обещание осталось обещанием.
Она стояла на полке, между коробкой с рождественскими украшениями и старым пылесосом, который не работал с тех пор, как Билл засунул в шланг свой носок.
Пити Шелберн смотрел на неё уже третью минуту. На обезьянку.
Она была примерно фута в высоту. Плюшевая, когда-то коричневая,但现在 выцветшая до грязно-серого цвета. Глаза — две чёрные пуговицы, косо пришитые, отчего у игрушки был вид то ли удивлённый, то ли насмешливый. Рот — тонкая нитка чёрной нити, стянутая в оскал. Лапки — мягкие, с продолговатыми пальцами, которые держали две маленькие деревянные палочки. Между ними — барабан. Настоящий, с кожаной мембраной, которая, несмотря на возраст, не порвалась и не рассохлась.
А на спине — заводной ключ. Латунный, покрытый зеленоватой патиной. Ключ в форме бабочки.
— Ты просто игрушка, — сказал Пити шепотом. В этом шепоте не было уверенности. Была мольба. — Ты просто кусок дерьма с пружинами.
Он протянул руку. Пальцы коснулись плюша. Материал был холодным. Слишком холодным для игрушки, которая простояла в чулане три дня при комнатной температуре. Холодным, как кожа мёртвого.
Пити отдёрнул руку. Сердце забилось чаще. Это глупо, сказал он себе. Совершенно глупо. Ты взрослый мужчина, ты когда-то чинил гидравлику на грузовых судах, ты не боишься плюшевых обезьян.
Но он боялся.
Он взял её. Двумя руками. Плюш против его ладоней был влажным. Не мокрым — именно влажным, как будто игрушка вспотела. Пити постарался не думать об этом. Он сунул обезьянку под мышку, взял с вешалки куртку и вышел из дома.
Лоис мыла посуду. Она повернула голову, когда муж проходил мимо.
— Возвращайся к ужину. Я делаю курицу.
— Хорошо.
— Пити. — Она окликнула его в дверях. Он обернулся. — Всё будет хорошо. Это просто игрушка.
Она сказала это, чтобы успокоить его. И себя. Она не знала, что через три часа её муж исчезнет навсегда.
Антикварная лавка «Наследие предков» находилась на Мейн-стрит, между пекарней «У Тома» и магазином товаров для рыбалки. Её владелец, Мартин Крейг, был мужчиной шестидесяти семи лет, лысым, с обширной коллекцией подагры и абсолютным отсутствием клиентов. Последний раз он продал что-то дороже двадцати долларов три месяца назад — старинные карманные часы приезжему из Бостона. Но Мартин не унывал. Он считал, что его лавка — не просто магазин, а «хранилище памяти поколений». На самом деле это был помойный склад вещей, от которых избавились люди, которым надоело смотреть на то, что приносит несчастье.
Потому что почти каждый предмет в лавке «Наследие предков» был проклят. Не в мистическом смысле, нет. Мартин Крейг не верил в проклятия. Но если верить статистике — а статистика редко врёт, — то из его лавки выходили вещи, после покупки которых люди разводились, теряли работу, заболевали или умирали.
Шкаф с резными ангелами, который купила миссис Дженкинс? На следующий день её сбил автобус. Настенные часы с кукушкой, которые забрал мистер Олкотт? Через неделю у него диагностировали рак поджелудочной. Серебряный поднос, который молодая пара взяла для свадебного подарка? У них случился выкидыш на шестом месяце.
Мартин Крейг знал об этих совпадениях. Но он был старым упрямым скрягой, и единственное проклятие, в которое он верил, — это проклятие пустого кошелька.
Когда в дверь лавки вошёл Пити Шелберн, Мартин сидел в кресле-качалке, читал вчерашнюю газету и пил виски из кружки с надписью «Лучший папа». Надпись подарила дочь, которая не разговаривала с ним уже семь лет.
— Добрый день, — сказал Пити. Голос его дрожал. — У вас принимают игрушки?
Мартин поднял глаза. Он сразу понял, что этот мужчина не собирается покупать — он собирается избавиться. Такие клиенты были его любимыми. Отчаявшиеся люди всегда продают дёшево.
— Зависит от игрушки, — Мартин отложил газету и с трудом поднялся, опираясь на трость. — Что у вас, мистер…?
— Шелберн. Пити Шелберн. — Мужчина поставил обезьянку на прилавок. — Вот.
Мартин наклонился. Его пальцы, покрытые старческими пигментными пятнами, коснулись плюша. Он ощутил холод. На секунду ему показалось, что он прикоснулся к чему-то живому, что дышит медленно и терпеливо, как змея в зимней спячке.
Но Мартин Крейг был не из тех, кто прислушивается к ощущениям.
— Мило, — сказал он. — Старая. Латунный ключ, натуральная кожа на барабане. Штук семьдесят, если честно. Семьдесят пять в розницу. Предложу вам двадцать пять.
— Сорок, — сказал Пити.
— Тридцать.
— Тридцать пять, и она ваша.
Мартин сделал вид, что раздумывает. Он уже выиграл. Он знал, что победил в тот момент, когда Пити переступил порог.
— Тридцать два пятьдесят, — сказал Мартин. — И это моё последнее слово.
Пити колебался. Всего секунду. Потом кивнул.
— Забирайте.
Мартин улыбнулся и полез в кассу за деньгами. Счёт был грязным, мятым, пахнущим кофе и чем-то сладким. Пити взял купюры, не пересчитывая, сунул в карман куртки и повернулся к выходу.
— Подождите, — сказал Мартин. — Подпишите бумагу о передаче прав собственности. На всякий случай.
Он достал из-под прилавка бланк. Пити взял ручку, нацарапал подпись. Ручка скрипнула. Чернила легли неровно, как будто бумага отказывалась принимать это имя, эту дату, этот контракт.
— Счастливый день, мистер Шелберн, — сказал Мартин.
Пити не ответил. Он вышел на Мейн-стрит и вдохнул воздух свободного человека. Человека, который избавился от проклятия. Он не знал, что проклятия не продаются. Они передаются. Как грибок. Как вирус. Как мысль, от которой нельзя избавиться.
Антикварная лавка «Наследие предков» осталась одна. Мартин Крейг и обезьянка.
Он смотрел на неё добрых пять минут. Стоял и смотрел. Иногда он брал её в руки, вертел, рассматривал швы. Плюш был плотным, хорошо сохранившимся. Механизм внутри чувствовался, когда трясёшь — что-то двигалось, перекатывалось, щёлкало.
— Старая ты штуковина, — пробормотал Мартин. — Наверное, какому-нибудь маленькому ублюдку на день рождения подарю. Пусть радуется.
Он поставил обезьянку на витрину, рядом с фарфоровой куклой, у которой отсутствовал глаз, и керамическим петухом, символизирующим, по замыслу предыдущего владельца, «утреннюю бодрость духа».
И тут это случилось.
Ключ на спине обезьянки начал поворачиваться.
Мартин замер. Он не прикасался к нему. Он вообще стоял в трёх шагах. Но ключ вращался. Медленно, со скрежетом старого металла. Скрееее-щелк. Скрееее-щелк. Звук был такой, будто кто-то заводит часовой механизм. Только в часах нет ничего живого. А здесь… здесь Мартину показалось, что он слышит хрип. Тот самый хрип, который издают умирающие, когда лёгкие последний раз наполняются воздухом, а потом выдыхают — и больше никогда.
— Что за… — начал Мартин.
Обезьянка подняла палочки.
Она смотрела на него. Пуговичные глаза, косо пришитые, нашли его лицо. Они смотрели. Они всегда смотрели. Всё это время, пока игрушка лежала в чулане Пити Шелберна, она смотрела. Невидящими, мёртвыми, пуговичными глазами.
Но Мартин Крейг вдруг понял, что пуговицы — это тусклые. И если они блестят, значит, они влажные. Значит, они смотрят.
А эти пуговицы блестели.
— Нет, — сказал Мартин. — Нет, не надо.
Она ударила по барабану.
Один раз.
БУМ.
Это был не звук игрушки. Это был звук чего-то огромного, что находилось очень далеко, но приближалось с каждым ударом. Бум, и оконное стекло покрылось сетью трещин, хотя никто не прикасался к стеклу. Бум, и фарфоровая кукла упала с витрины и разбилась на тысячу осколков. Бум, и потолочная лампа начала раскачиваться, как во время землетрясения, хотя земля стояла неподвижно.
Мартин Крейг хотел закричать. Но когда он открыл рот, оттуда не вырвалось ни звука. Воздух в лавке стал тяжёлым, как вода. Вязким. Он заполнял лёгкие, но не давал кислорода. Мартин упал на колени. Его руки царапали дощатый пол. Он полз к выходу. До двери было пять шагов. Пять коротких шагов, которые он не мог сделать.
Обезьянка била в барабан снова и снова. Бум-бум-бум-бум-бум. Ритм, в котором не было музыки. Был только приказ. Приказ прийти.
Сзади, со стены, упал гарпун.
Пити Шелберн не знал, зачем повесил этот гарпун в лавке. Он купил его лет десять назад на аукционе, думал, что будет ловить рыбу, но так ни разу не выбрался на океан. Гарпун висел на двух кованых крючьях, покрытых ржавчиной, и ждал. Долгие десять лет он ждал, чтобы упасть. Чтобы упасть именно сейчас. Чтобы наточенное, как бритва, остриё вошло точно между лопаток старика, который стоял на четвереньках и молился Богу, в которого никогда не верил.
Гарпун вошёл.
Кость хрустнула. Мартин Крейг дёрнулся, выгнулся, как рыба на крючке — ирония, достойная чёрного юмора вселенной. Остриё вышло из груди, пробив сердце насквозь. Кровь брызнула на прилавок, на пол, на обезьянку. Плюш впитал кровь, как губка. Из игрушечного барабана потекло красное, не останавливаясь.
Мартин Крейг умер через тридцать секунд. Его последним звуком был не крик и не молитва. Последним звуком было бульканье, когда кровь заполнила лёгкие.
А обезьянка всё била в барабан.
Она била, пока у Мартина не остекленели глаза. Потом она остановилась. Палочки замерли в поднятом положении. Ключ на спине медленно прокрутился в обратную сторону. Щелк. Щелк. Щелк. И замолк.
В лавке стало тихо. Только капала кровь с прилавка на пол. Кап. Кап. Кап.
И в этой тишине обезьянка повернула голову.
Это было невозможно. У игрушки была деревянная шея, прикрученная на шарнире, который не двигался с 1950-х годов. Но она повернула голову. Медленно, со скрипом, как поворачивается голова повешенного на верёвке, когда ветер раскачивает тело.
Она посмотрела на дверь, в которую вышел Пити Шелберн десять минут назад. Пуговичные глаза блестели. На оскале запеклась чужая кровь.
Обезьянка ждала.
Когда полицейские вскрыли лавку на следующее утро, они нашли тело Мартина Крейга, пригвождённое к полу гарпуном, и ни одного следа взлома. Деньги в кассе были нетронуты. На прилавке лежала странная вещь — бумага о передаче прав собственности на игрушечную обезьяну с барабаном. Подпись: Пити Шелберн.
Но самого Пити не нашли. Ни в лавке. Ни в городе. Ни в штате Мэн. Нигде.
Его жена Лоис приехала в полицейский участок Каско в 11:43 утра, держа на руках двухлетних близнецов. Хэл спал. Билл плакал.
— Где мой муж? — спросила она.
Полицейские не знали. Они сказали, что ведут расследование. Они сказали, что не стоит волноваться. Они сказали, что, возможно, Пити просто ушёл.
Лоис смотрела на них глазами женщины, которая понимает, что ей никогда больше не услышать шаги мужа в прихожей. Она смотрела на близнецов, крутивших в руках игрушку, которую Лоис, сама того не зная, взяла из чулана, когда собирала вещи для Пити в больницу.
Потому что обезьянка лежала в кармане его куртки. В той самой куртке, которую Пити надел утром.
А теперь куртка была в полицейском участке, в пакете для улик. И обезьянка была там же.
Пуговичные глаза смотрели в потолок. Палочки замерли над барабаном. Игрушка казалась мёртвой.
Но Лоис Шелберн почему-то не могла отвести от неё взгляд.
Спустя семнадцать лет она поймёт почему. Но будет уже поздно.
ГЛАВА ВТОРАЯ: КРОВЬ НА БАРАБАНЕ
18 сентября 2010 года, Каско, Мэн. Дом Лоис Шелберн, 9:14 вечера.
Хэл Шелберн не спал уже вторые сутки.
Он сидел на полу своей комнаты, скрестив ноги, и смотрел на обезьянку. Они оба смотрели друг на друга — мальчик тринадцати лет и игрушка, которая была старше его в четыре раза. Хэл знал эту историю. Мать рассказала ему и брату, когда им исполнилось десять. Рассказала про отца, который пошёл продавать игрушку и бесследно исчез. Про старика в антикварной лавке, которого нашли пробитым гарпуном. Про полицию, которая ничего не нашла. Про то, как она сама принесла эту проклятую обезьяну домой, потому что в пакете с вещами Пити лежала не только куртка, но и ключи, и бумажник, и — мать его, как же она не заметила — эта грёбаная игрушка.
— Зачем ты принесла её обратно? — спросил тогда Хэл. Он был умным ребёнком, слишком умным для своих лет. Он уже понимал, что некоторые вопросы не имеют хороших ответов.
Лоис посмотрела на сына. Её глаза были сухими, но под ними залегли тени, которых не было год назад.
— Я не знаю, Хэл. Я поклялась, что избавлюсь от неё. Я хотела выбросить её в мусорный контейнер за участком. Я держала её в руках. И я… — Она замолчала, кусая губу. — Я не смогла. Мои пальцы не разжались.
— Ты боялась её тронуть?
— Нет. Я боялась её отпустить. Мне показалось… Мне показалось, что если я её выброшу, Пити никогда не вернётся. Как будто эта тварь удерживает его где-то. Как будто она — портал, понимаешь? Пока она здесь, он может вернуться.
Психиатр, к которому Лоис ходила после исчезновения мужа, сказал бы, что это классический случай замещающего поведения, что мозг цепляется за иррациональные связи, чтобы справиться с невыносимой потерей. Но психиатр не сидел напротив обезьянки в три часа ночи, когда единственным звуком в доме было тиканье кухонных часов, и ему не казалось, что пуговичные глаза шевелятся.
Хэлу казалось.
— Билл, ты спишь? — спросил Хэл в темноту.
Соседняя кровать скрипнула. Билл Шелберн, идентичный близнец Хэла, но с другой родинкой на левой щеке, приподнялся на локте.
— Нет. Ты знаешь, что я не сплю, когда она в комнате.
— Она не в комнате. Она в чулане у мамы.
— Она везде, — сказал Билл. — Я закрываю глаза, а вижу её. Она бьёт в барабан, и люди падают. Я видел сегодня сон. Будто мы в школе, а она на учительском столе. И она бьёт, и все дети начинают кричать. А потом их головы отрываются от тел.
— Билл, это просто сон.
— А исчезновение папы — это просто сон? — голос Билла дрожал. — А старик, которого убило гарпуном? А женщина, которая жила в доме до нас? Мама говорила, она умерла от сердечного приступа, когда нашла эту обезьяну в подвале. Ей было тридцать лет, Хэл. У тридцатилетних не бывает сердечных приступов.
Хэл не ответил. Он знал, что брат прав. Они оба знали. Но говорить об этом вслух означало признать, что в мире существуют вещи, которые нельзя объяснить. А Хэл Шелберн, тринадцати лет, хотел верить в науку, в логику, в то, что всё имеет причину. Ему нужна была причина. Иначе он сойдёт с ума.
Их мать Лоис работала медсестрой в госпитале Каско. Она брала двойные смены, чтобы оплачивать счета, и возвращалась домой в десять вечера, падая на кровать без сил. Она больше не заходила в чулан. Она перестала открывать дверцу, за которой на верхней полке, между коробкой с папиными свитерами и старым радиоприёмником, сидела обезьянка.
Потому что Лоис Шелберн тоже слышала по ночам звук.
Бум.
Один удар. Всегда один. Она просыпалась в холодном поту, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял этот звук. Не громкий. Тихий. Такой, будто кто-то ударил палочкой по натянутой коже в соседней комнате. Или в соседнем мире.
Она не проверяла. Она лежала, не двигаясь, и молилась, чтобы утром её сыновья всё ещё были живы.
В школе Хэла и Билла не любили.
Не то чтобы открыто ненавидели — нет. В Каско, маленьком городке, где все знают всех, открытая ненависть была роскошью, которую никто не мог себе позволить. Но отчуждение — это форма ненависти, только замаскированная под равнодушие.
Шелберны были «теми самыми». Те, у кого отец исчез. Те, у кого мать работала как проклятая, и от неё пахло больницей — дезинфекцией, смертью, старым потом. Те, кто жил в доме, где раньше умерла женщина.
Шестнадцатого сентября, за два дня до того, как Хэл перестал спать, случилось то, что он запомнил на всю жизнь.
После уроков, когда он спускался по лестнице в раздевалку, его перехватили три девочки из параллельного класса. Эмма Торн, Линдси Грей и Кэсси Маккормик. Им было тринадцать, как и Хэлу, но они уже знали, как делать больно словами. Как делать больно руками.
— Ой, смотрите, — сказала Эмма, блондинка с глазами цвета морской воды и бездушной улыбкой. — Это же Хэл Шелберн. Тот, чей папа сбежал от ужасной жены.
— Мой папа не сбегал, — сказал Хэл, пытаясь пройти мимо. Девочки преградили проход. — Он исчез.
— Ах, исчез? — Линдси, низкая и коренастая, скрестила руки на груди. — Может, он исчез в Канаде с новой семьёй? Говорят, там отличные горнолыжные курорты.
— Отвалите, — сказал Хэл.
И тогда это случилось. Кэсси, самая высокая из троих, шагнула вперёд и дёрнула Хэла за ремень. Штаны упали. Не до конца, но достаточно, чтобы все, кто был в коридоре, увидели его нижнее бельё — застиранные серые трусы, которые мать купила на распродаже.
Смех. Гулкий, маслянистый, жестокий. Так смеются только дети, которые ещё не научились различать, где шутка, а где убийство.
Хэл натянул штаны, покраснев до корней волос, и побежал в раздевалку. Он слышал за спиной их голоса: «Эй, Шелберн, не забудь подтереться!» и «Передай привет папе, если найдёшь!»
Билл ждал его у шкафчиков. Он видел всё.
— Я их убью, — сказал Билл. — Клянусь, Хэл. Я их убью.
— Не надо, — Хэл вытер глаза рукавом. Он не плакал. Он не плакал с тех пор, как в пять лет упал с лестницы и сломал руку. Но сейчас глаза горели. — Не надо, Билл. Они того не стоят.
Но Хэл врал. И себе, и брату. Потому что в тот вечер, вернувшись домой, он не поужинал, не сделал уроки. Он поднялся на второй этаж, открыл чулан, достал обезьянку.
Игрушка была холодной. Она всегда была холодной, даже если её полчаса держали у батареи. Хэл сел на пол, поставил её перед собой и смотрел. Она смотрела в ответ. Пуговицы блестели.
— Ты убила того старика, — прошептал Хэл. — Ты убила. Я знаю. Мама говорит, что это совпадение, но я не верю в совпадения.
Обезьянка молчала.
— Можешь убить? — спросил Хэл. — Если я тебя заведу, ты убьёшь того, кого я захочу?
Палочки не двигались. Барабан молчал.
— Я хочу, чтобы… — Хэл зажмурился. В голове пронеслись лица Эммы, Линдси, Кэсси. Их смех. Их пальцы, которые смели его штаны. — Я хочу, чтобы они умерли. Все трое. Пусть умрут.
Рука потянулась к заводному ключу.
И в этот момент дверь в чулан открылась.
— Хэл? — Это был Билл. Он стоял на пороге, бледный, с расширенными зрачками. — Что ты делаешь?
— Ничего.
— Не трогай её. — Билл шагнул внутрь. — Хэл, я серьёзно. Не заводи её.
— Почему? — Хэл не убрал руку с ключа. — Она может решить все наши проблемы. Одним поворотом.
— Или создать новые, — сказал Билл. — Ты знаешь эту историю. Старика убило не то, что он хотел. Его убило то, что должно было убить кого-то другого.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я читал полицейские отчёты. Пока мама спала, я нашёл их в её ящике. Гарпун упал со стены за три секунды до того, как обезьяна начала бить в барабан. Тот, кто завёл её — наш папа, — хотел, чтобы умер кто-то другой. Но обезьяна выбрала сама.
Хэл посмотрел на брата. В темноте чулана Билл казался старше. У него была та же родинка на щеке, те же тёмные волосы, тот же подбородок. Но в глазах — что-то другое. Что-то, что Хэл не мог определить.
— Откуда ты знаешь, чего хотел папа? — спросил Хэл.
— Потому что я видел его дневник, — сказал Билл. — Мама не знает, что я его нашёл. Он лежал под половицей в её спальне. Папа писал, что ненавидит Мартина Крейга. Что старик когда-то надул его с ценой на лодку. Что он мечтает о том, чтобы Крейг сдох.
Хэл отдёрнул руку от ключа, как от огня.
— Ты врёшь.
— Хочешь, покажу?
Они спустились в подвал. Билл вытащил из-под стиральной машины старую тетрадь в коричневом переплёте. Страницы выцвели, чернила местами расплылись. Но почерк был узнаваем — резкий, с наклоном вправо, таким же, как у Хэла.
«Крейг — гнида. Я не забуду, как он улыбался, когда сказал, что лодка уже продана. Я ему припомню. Обязательно припомню.»
«Сегодня купил странную вещь. Обезьяна с барабаном. Продавец сказал, что она исполняет желания. Но берёт плату. Какую плату — не уточнил. Посмотрим.»
«Я заведу её завтра. Пусть Крейг сдохнет.»
Последняя запись была сделана 22 октября 1999 года. Утром. За несколько часов до того, как Пити Шелберн вошёл в антикварную лавку «Наследие предков».
— Видишь? — сказал Билл. — Он хотел убить Крейга. Он завёл её. И она убила Крейга. Но позволила сделать это так, будто всё было случайностью. Гарпун упал. Старик умер. И папа исчез. Потому что это была плата.
— За что?
— За то, что он завёл её во второй раз. Чтобы убить. В первый раз, когда он купил её на рынке, наверное, просто завёл — из любопытства. Ничего не случилось. Но когда он завёл её с намерением… она потребовала плату. Не Крейга. Крейг был просто упаковкой. Платой был он сам.
Хэл захлопнул тетрадь. Руки тряслись.
— Мы должны выбросить эту штуку.
— Я уже пытался, — сказал Билл. — Три раза. Один раз закопал в лесу. Через два дня она лежала на пороге дома. Второй раз бросил в озеро. Вернулась. Третий раз — хотел сжечь, но не смог. Буквально не смог. Мои руки не поднялись поднести спичку.
— Значит, она привязана к нам?
— Не к нам. К дому. Или к маме. Или… — Билл замолчал.
— Или?
— Или к нашей крови. Папа завёл её с желанием убить. И она потребовала плату. Плату кровью. Папа исчез. Но его кровь течёт в нас. Может быть, в нас тоже.
Хэл хотел сказать, что это бред, что так не бывает, что мир устроен по-другому. Но он вспомнил холод плюша на пальцах, блеск пуговиц, звук — бум — который он слышал прошлой ночью, когда лежал в кровати и не мог уснуть.
Он больше никогда не прикасался к обезьянке.
Но обезьянка не нуждалась в его прикосновениях, чтобы прийти.
17 декабря 2010 года, ресторан «У Розы», Каско, Мэн. 7:23 вечера.
Энни Грейнджер, двадцати двух лет, студентка колледжа, работавшая няней у близнецов Шелберн по вечерам, любила два вещи: длинные прогулки и суши. В этот вечер она получила и то, и другое. Лоис попросила её погулять с мальчиками, пока она на ночной смене в госпитале. Близнецам было тринадцать, они не нуждались в няне, но Лоис была параноиком после исчезновения мужа, и Энни нужны были деньги.
— Я хочу суши, — сказала Энни, когда они вышли из дома. — Вы не против, если мы зайдём в «У Розы»?
Хэл был против. Он хотел домой, к книгам, к тишине. Билл был за. Ему нравилось смотреть, как готовят суши-повара. Нравился запах риса и водорослей, нравилось наблюдать, как острые ножи режут сырую рыбу на идеальные куски.
Они сели за барную стойку. Повар, мужчина лет сорока по имени Тони Маркетти, с татуировкой в виде осьминога на предплечье, улыбнулся Энни.
— Что будете заказывать, красавица?
— Калифорния ролл и Филадельфию, — сказала Энни, поправляя волосы. — И чай зелёный.
Тони кивнул и взял нож. Нож был огромным, тяжёлым, с лезвием в двадцать сантиметров. Тони точил его каждое утро, и лезвие было острее, чем бритва. Он нарезал лосося, авокадо, огурец. Сноровка, отточенная годами. Никто за стойкой не следил за ножом. Все смотрели на Энни, потому что она была красивой, или на телефон, потому что он был интереснее, или просто в пустоту, потому что так легче.
Билл Шелберн смотрел на обезьянку.
Она сидела в рюкзаке Хэла. Хэл не знал, что она там. Он поклялся больше никогда не брать её в руки, но сегодня утром нашёл её под подушкой. Он хотел выбросить, но вспомнил слова брата: «нельзя». И сунул в рюкзак, чтобы мать не нашла и не спросила, почему проклятая игрушка снова в их доме, хотя Лоис, конечно, знала. Она всегда знала.
Рюкзак стоял на полу возле ног Хэла. Молния была расстёгнута ровно настолько, чтобы Билл мог видеть пуговичные глаза. Они смотрели на него. Нет, не на него. На повара. На Тони, который улыбался Энни и резал лосося.
И ключ на спине обезьянки начал поворачиваться.
Билл хотел закричать. Он хотел встать, схватить рюкзак, выбежать из ресторана. Но его тело не слушалось. Он сидел, как парализованный, и смотрел, как ключ вращается.
Скрееее-щелк. Скрееее-щелк.
Обезьянка подняла палочки.
— Билл? — Хэл заметил, что брат побледнел. — Что случилось?
Она ударила по барабану. Один раз.
БУМ.
Никто в ресторане не услышал этот звук. Он был не для них. Он был для повара. Тони Маркетти почувствовал что-то странное — холод в затылке, тошноту, головокружение. Он моргнул. И в этот момент его нога поскользнулась на луковой шелухе, которую он не заметил, потому что никогда не замечал, потому что пол всегда был чистым, но сегодня — по странному стечению обстоятельств, которые не были стечением — на полу была луковая шелуха.
Тони упал вперёд. Его рука с ножом резала уже не рыбу. Она резала воздух. А на пути воздуха была шея Энни Грейнджер.
Нож вошёл в шею с левой стороны. Вышел справа.
Кровь. Кровь была везде. На стойке, на суши, на лице Билла, который не успел закрыть глаза. Голова Энни наклонилась под неестественным углом, потом отделилась от тела и упала в миску с соевым соусом. Тело ещё сидело три секунды, пальцы сжимали палочки для еды, а потом рухнуло на пол.
Визг. Крик. Кто-то звонил в 911. Кто-то бежал к выходу. Кто-то падал в обморок.
А Билл Шелберн смотрел в рюкзак. Пуговичные глаза смотрели на него. Палочки были опущены. На плюшевой морде застыла улыбка. Нитка чёрной нити, стянутая в оскал, была красной от крови.
Обезьянка улыбалась.
Полиция опрашивала Хэла и Билла пять часов. Они не сказали про игрушку. Они сказали, что Тони поскользнулся. Что всё было случайностью. Что никто не виноват.
Но когда они вернулись домой, Хэл достал обезьянку из рюкзака. Он держал её за шкирку, как дохлую крысу, и тряс.
— Ты! — кричал он. — Ты убила её! Энни ничего не сделала! Она просто была рядом!
Обезьянка молчала.
— Почему она?! — Хэл швырнул игрушку об стену. Плюш глухо ударился о гипсокартон и упал на пол. Пуговица отскочила и покатилась под кровать. — Почему не эти сучки из школы? Почему не те, кто меня унижал? Почему хорошие люди должны умирать?!
Билл стоял в дверях. Он смотрел на брата. В его глазах была не жалость. Понимание.
— Ты хотел убить Эмму, Линдси и Кэсси, — сказал Билл. — Помнишь? В чулане. Ты хотел их убить.
Хэл замер.
— Но ты не завёл её. Только дотронулся до ключа. Может быть, этого достаточно. Может быть, она уловила твоё желание. А потом выбрала жертву сама. Ты не попросил её убить Энни. Но ты попросил убить. А она нашла того, кто был рядом.
— Это неправда, — прошептал Хэл. — Я не хотел…
— Ты хотел. Ты сказал: «Я хочу, чтобы они умерли». Все трое. Или не все трое? Ты сказал «они». Обезьяна не разбирает имён. Она слышит желание.
Хэл сел на пол, обхватив колени. Слёзы текли по щекам. Он не плакал с пяти лет, с той самой лестницы, с той самой сломанной руки. Но сейчас он плакал. Плакал так, как плачут, когда понимают, что их ненависть убила невинного человека.
— Что нам делать? — спросил он.
Билл подошёл, поднял обезьянку с пола, пришил пуговицу на место. Его пальцы двигались быстро, умело, как у матери, которая всю жизнь штопала носки.
— Мы её спрячем, — сказал Билл. — Туда, где никто не найдёт. Навсегда.
Но обезьянка уже нашла их.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ПЛАЧ БАРАБАНА
19 декабря 2010 года, дом Шелбернов, Каско, Мэн. 3:22 ночи.
Хэл проснулся от того, что кто-то трогал его лицо.
Пальцы. Холодные, мягкие, с чем-то твёрдым на концах. Он открыл глаза и увидел пуговичные глаза в двух дюймах от своего носа. Обезьянка сидела у него на груди. Её плюшевые лапки гладили его по щекам, волосам, губам. Палочки зажаты в кулачках. Барабан прижат к животу Хэла.
Он не закричал. Не мог. Голос застрял в горле, как рыбья кость.
Обезьянка наклонила голову. Пуговицы блестели в лунном свете, пробивающемся сквозь шторы. И Хэл вдруг понял, что это не просто блеск. Это отражение. В каждой пуговице отражалось что-то. Что-то тёмное, шевелящееся, бесформенное.
А потом игрушка заговорила.
Не голосом. В голове Хэла зазвучал шёпот, как будто кто-то намотал его мысли на леску и тянул, заставляя звучать.
«Ты хотел убить. Я убила. Ты недоволен?»
Хэл зажмурился. Шёпот не исчез. Он становился громче.
«Твой брат. Ты хочешь убить брата. Я вижу. Он всегда был любимчиком. Мать любила его больше. Ты знаешь. Все знают.»
«Нет, — подумал Хэл. — Я люблю Билла. Он мой брат.»
«Брат? Брат, который смотрит на тебя сверху вниз. Брат, который всегда прав. Брат, который спас тебя от тебя самого. Разве ты не ненавидишь его за это?»
— Нет, — прошептал Хэл вслух.
«Заведи меня, Хэл. Только один раз. Ты ведь всегда хотел узнать, что будет, если повернуть ключ до конца.»
Рука Хэла непроизвольно потянулась к спине обезьянки. Он чувствовал латунь ключа под пальцами. Холодную. Гладкую. Такую знакомую.
— Нет, — сказал он громче.
Он скинул игрушку с груди. Она упала на пол и замерла. Пуговицы смотрели в потолок.
Хэл не спал до утра. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и смотрел на обезьянку, которая лежала на ковре и, казалось, ждала. Терпеливо. У неё было много времени. Всё время мира.
На следующий день Лоис Шелберн вызвала сыновей на кухню. Она выглядела ужасно — синяки под глазами, сухие губы, волосы, собранные в небрежный пучок.
— Я знаю про обезьяну, — сказала она. — Знаю, что она в доме. Знаю, что случилось с Энни.
Хэл и Билл молчали.
— Я должна была избавиться от неё десять лет назад. Я не смогла. Я слабая. — Лоис заплакала. Плакала так, как никогда не плакала при них — открыто, громко, с содроганием всего тела. — Но теперь я сделаю это. Ради вас.
— Мама, не надо, — сказал Билл. — Мы уже пробовали. Она возвращается.
— Есть одно место, — Лоис вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Старый колодец за домом Иды. Твоей тёти. В Каско. Он заполнен бетоном. Если мы запечатаем обезьяну в свинцовую коробку и бросим в этот колодец, она не сможет выбраться.
— Откуда ты знаешь? — спросил Хэл.
— Мне сказал один человек. В Портленде. Старик, который торгует антиквариатом. Я разыскала его после смерти Энни. Он сказал, что такие игрушки — не игрушки. Он сказал, что это врата. И что свинец блокирует сигнал. А бетон — физическую форму.
— Ты веришь в это? — спросил Билл.
— Я верю в то, что видела своими глазами, — сказала Лоис. — Я видела, как гарпун убил человека. Я видела, как нож отрубил голову девушке. Я слышала, как эта тварь бьёт в барабан по ночам. Я верю в неё больше, чем в Бога.
Они запечатали обезьянку на следующий день. Хэл нашёл в гараже свинцовую пластину — остаток от старой кровли. Билл согнул её в форму коробки. Лоис взяла паяльник и запаяла швы. Они работали молча, быстро, как сапёры, обезвреживающие бомбу.
Когда коробка была готова, Хэл взял обезьянку в последний раз. Он смотрел на неё долго. Пуговицы смотрели в ответ.
— Прощай, — сказал Хэл. — Я надеюсь, мы никогда больше не увидимся.
Он положил игрушку в коробку. Билл запаял последний шов.
Лоис отвезла их в Каско, к дому своей сестры Иды. Ида была женщиной пятидесяти пяти лет, с твёрдым характером и мягким сердцем. Её муж Чип, фермер, выращивал табак и не задавал лишних вопросов.
Старый колодец находился за амбаром. Он был залит бетоном в 1985 году, после того как в него упал ребёнок соседей. Ребёнок выжил, но колодец запечатали навсегда.
Хэл, Билл и Лоис стояли над бетонной плитой. В руках у Лоис была свинцовая коробка.
— Читай, — сказала Лоис Биллу.
Билл развернул лист бумаги, исписанный стариком из Портленда.
«Заклинание закрытия. Произнести трижды, глядя на запечатанный сосуд. Язык не важен. Важна вера.»
Билл начал читать. Слова были странными — не английскими, не латынью, чем-то древним, что скребло по гортани и оставляло во рту привкус меди. Хэл не понимал ни слова, но каждое из них отдавалось в костях звоном, как будто его скелет пытался ответить.
Когда Билл закончил, Лоис размахнулась и бросила коробку в колодец. Свинец глухо ударился о бетонное дно — если дно вообще было. Хэл показалось, что он услышал не удар, а падение. Долгое, бесконечное падение в никуда.
— Всё, — сказала Лоис. — Всё кончено.
Они уехали из Каско тем же вечером. Хэл смотрел в окно автомобиля на удаляющийся дом тёти Иды, на амбар, на колодец. И ему показалось, что из колодца идёт дым. Тонкий, почти незаметный, серебристый.
Но Лоис вела машину, а Билл спал на заднем сиденье, и Хэл не стал ничего говорить. Он закрыл глаза и попытался уснуть.
Ему снилась обезьянка. Она сидела на барабане и улыбалась. У неё были зубы. Настоящие, человеческие зубы, вставленные в плюшевую пасть. И она била в барабан, и от каждого удара мир трескался, как яичная скорлупа.
Хэл проснулся от того, что машина остановилась. Они были дома.
Он зашёл в свою комнату. На подушке лежала свинцовая коробка. Целая. Не распечатанная. Но пустая.
Обезьянка стояла на стуле у окна и смотрела на улицу. Пуговицы блестели.
Хэл закричал.
25 декабря 2010 года, дом Шелбернов. 1:05 дня.
Лоис давилась индейкой.
Рождественский обед. Они пытались сделать вид, что всё нормально. Билл нарезал овощи. Хэл накрывал на стол. Лоис достала из духовки индейку, золотистую, пахнущую тимьяном и розмарином.
— Садитесь, мальчики, — сказала она. — Сегодня праздник.
Они сели. Лоис отрезала себе кусок грудки, положила в рот, начала жевать.
И замерла.
Глаза расширились. Лицо покраснело, потом побелело, потом стало фиолетовым. Она схватилась за горло обеими руками. Её рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.
— Мама! — Билл вскочил. — Мама, что с тобой?!
Лоис упала со стула. Она каталась по полу, царапая доски пола ногтями. Лицо стало синим — не фиолетовым, синим, как чернила. Глаза вылезали из орбит.
Хэл попытался сделать приём Геймлиха. Он обхватил мать сзади, сжал кулак, надавил на живот. Ничего. Её горло было забито чем-то, что не было едой. Что-то твёрдое, острое, живое.
Билл побежал к телефону звонить в скорую.
В этот момент Хэл увидел обезьянку. Она сидела на буфете, прямо за спиной умирающей матери. И била в барабан. Тихо. Почти беззвучно. Но Хэл слышал.
Бум. Бум. Бум.
— Нет! — закричал Хэл. — Не надо! Пожалуйста!
Ключ на спине обезьянки провернулся в обратную сторону.
Лоис перестала дёргаться. Её тело расслабилось, как у тряпичной куклы, из которой высыпались опилки. Глаза открыты. Смотрят в потолок. Изо рта течёт слюна, смешанная с кровью.
Причина смерти, как позже напишут в заключении, — обширная аневризма. Разрыв сонной артерии. Редкое осложнение, спонтанное, не связанное с едой.
Но Хэл знал правду. Он видел, как ключ повернулся в обратную сторону. Обезьянка не убивала Лоис. Она всего лишь перестала её спасать. Потому что Хэл завёл её в первый раз. В чулане. Когда подумал про убийство. И с тех пор она была с ними. Невидимая. Голодная.
Она ждала своего часа.
Билл упал на колени рядом с телом матери. Он не плакал. Он смотрел на обезьянку, которая сидела на буфете, как статуэтка, как безобидный элемент декора.
— Ты, — сказал Билл. — Ты сделала это.
Обезьянка молчала.
— Хэл завёл тебя в первый раз. Я видел. Я стоял за дверью. Ты завёл её, потому что хотел убить Эмму и её подруг. Но она убила Энни. А теперь убила маму. Потому что ты её завёл.
— Я не заводил, — прошептал Хэл. — Я только дотронулся.
— Этого достаточно. Для неё этого достаточно.
Хэл подошёл к буфету, взял обезьянку, вышел на задний двор. Билл побежал за ним. На улице шёл снег. Крупный, влажный, липкий.
— Что ты делаешь? — закричал Билл.
— Я избавлюсь от неё. Навсегда.
— Ты не сможешь! Она возвращается!
— Тогда я закопаю её там, где никто не найдёт. В лесу. За милю от дома. Я вырою яму глубиной в три фута. Я положу её в бетон. Я сделаю так, чтобы она никогда не вернулась.
Хэл ушёл в лес. Билл не пошёл за ним. Он вернулся в дом, к телу матери, и ждал полицию.
Он ждал пять часов.
Хэл вернулся через шесть. Он был весь в грязи, в крови — порезал руку о корни, когда копал. В руках у него ничего не было.
— Ты избавился от неё? — спросил Билл.
— Да, — сказал Хэл.
— Ты уверен?
— Я не знаю. Но я надеюсь.
Они обнялись. Впервые за много лет. Они стояли посреди кухни, где их мать только что умерла, и держали друг друга, как два испуганных ребёнка.
А в шкафу, на верхней полке, между коробкой с рождественскими украшениями и старым пылесосом, который не работал с тех пор, как Билл засунул в шланг свой носок, лежала обезьянка и ждала.
Она всегда ждала.
ЭПИЛОГ: ПОСЛЕДНИЙ УДАР
Через двадцать пять лет. Город Каско, Мэн. Заброшенный дом на Элм-стрит. Полночь.
Ты думал, это конец, читатель? Что обезьянку закопали, залили бетоном, отправили в колодец? Что братья помирились, выплакали горе и зажили счастливо? Нет. Ты же читал пролог. Ты знаешь, что бывает с теми, кто надеется.
Хэл Шелберн не спит. Ему сорок лет. Его лицо — это карта страха, прочерченная морщинами. Он живёт в трейлере на окраине Портленда. Стены его жилища увешаны алюминиевой фольгой — он верит, что так она не сможет за ним следить. Он не пользуется мобильным телефоном. Не смотрит телевизор. Не открывает дверь незнакомцам.
Он знает, что она вернулась.
Билл позвонил ему вчера. Впервые за пять лет. Голос брата был тихим, спокойным — таким спокойным, что Хэл сразу понял: что-то не так.
— Она в городе, — сказал Билл. — Я видел её в подвале тёти Иды. После того как тётя умерла… она умерла не своей смертью, Хэл. У неё остановилось сердце, когда она открыла шкаф.
— Что было в шкафу?
— Ты знаешь что.
Теперь Хэл сидит в своей машине на Мейн-стрит. Город спит. Только луна висит над крышами, как пуговица, косо пришитая к небу. Из дома тёти Иды доносится звук.
Бум.
Тихий. Одинокий.
Бум.
Хэл выходит из машины. Ноги подкашиваются, но он идёт. Он должен закончить это. Должен забрать её, запечатать, утопить в океане, если понадобится. Должен спасти своего сына Пити, которого бывшая жена хочет отдать на усыновление чужому человеку.
Он открывает дверь дома. Внутри темно. Пахнет пылью, смертью, чем-то сладковатым, как забытое варенье.
— Билл? — зовёт Хэл.
Тишина.
— Билл?
И в темноте, из подвала, доносится звук. Не барабан. Голос. Шёпот, который Хэл слышал двадцать пять лет назад в своей спальне.
«Ты вернулся. Я ждала.»
Хэл закрывает глаза.
Когда он открывает их снова, обезьянка сидит на перилах лестницы, ведущей в подвал. Её плюш выцвел до белого. Пуговицы потускнели. Но палочки подняты. Барабан натянут.
И она улыбается. Нитка чёрной нити, стянутая в оскал, стала красной. Кровь. Свежая. Капает на пол.
— Где Билл? — спрашивает Хэл.
Обезьянка поворачивает голову. Шарнир скрипит. Пуговицы смотрят в сторону подвала.
Хэл спускается по лестнице. Каждая ступенька скрипит, как крик. Внизу темно, но он чувствует запах. Запах, который он знал с детства. Запах смерти.
Он включает фонарик на телефоне. Луч выхватывает из темноты тело брата. Билл сидит в углу, прижав колени к груди. Он жив. Но глаза его — не глаза человека. Это глаза того, кто видел то, что нельзя увидеть и остаться в здравом уме.
— Она показала мне, — шепчет Билл. — Все смерти. Все, от начала. Старик в лавке. Энни. Мама. Ида. Чип. Все, кто умрёт завтра. Через год. Через десять лет. Она показала мне всё.
— Билл, мы можем остановить её.
— Нет, — Билл смеётся. Смех сухой, как треск костей. — Мы не можем её остановить. Мы можем только передать. Или принять.
— Принять что?
— Что она часть нас. Часть нашей крови. Пити завёл её. Ты завёл её. Я завёл её. Мы все повернули ключ. И теперь мы должны нести это. Пока не умрём.
Хэл слышит шаги на лестнице. Обезьянка спускается. Сама. Её плюшевые лапки перебирают ступеньки, как пальцы паука. Она подходит к братьям. Останавлиется между ними.
Ключ на её спине начинает поворачиваться. Медленно. Скрежеща.
Скрееее-щелк. Скрееее-щелк.
— Нет, — говорит Хэл.
Скрееее-щелк.
— Пожалуйста.
ЩЕЛК.
Она поднимает палочки.
— Беги, — говорит Билл. — Беги к сыну.
— Билл…
Билл улыбается. Впервые за двадцать пять лет — настоящей улыбкой, в которой нет страха. Только усталость.
— Кто-то должен остаться, Хэл. Кто-то должен принять последний удар. Я устал. Я хочу к маме.
Обезьянка бьёт по барабану.
БУМ.
Звук разрывает подвал, дом, город, мир. Хэл закрывает глаза. Он слышит последний звук, который издаёт его брат, — не крик, не стон. Только тихий выдох. Как будто Билл задул свечу на своём дне рождения и пожелал наконец-то уснуть.
Хэл открывает глаза.
Билл стоит на коленях. Его лицо — спокойное. Но посередине лба — кровавая точка. Там, где несколько секунд назад не было ничего.
Обезьянка опускает палочки. Ключ проворачивается обратно. Игрушка поворачивается к Хэлу, делает три шага и прижимается к его ноге, как домашний питомец, ищущий ласки.
Хэл смотрит на неё. Потом на брата. Потом вверх, на лестницу, на дверь, на улицу, где его ждёт сын Пити.
Он наклоняется, берёт обезьянку за шкирку и поднимает. Пуговицы смотрят на него. Палочки касаются его запястья.
— Ты убила всех, кого я любил, — говорит Хэл. — Ты убила моего отца. Мою мать. Моего брата. Мою няню. Мою тётю. Моего дядю. Мою веру в то, что в мире есть справедливость.
Обезьянка молчит.
— Но ты не убьёшь моего сына. Я не позволю.
Хэл выходит из дома. На улице темно. Только луна. Только холодный ветер, который шевелит листву. Он садится в машину, кладёт обезьянку на пассажирское сиденье, пристёгивает её ремнём безопасности.
И уезжает.
Туда, где его ждёт Пити. Мальчик, который ещё не знает, что его отец — хранитель самой страшной игрушки на свете. Мальчик, который когда-нибудь сам возьмёт в руки эту обезьянку. Потому что проклятие передаётся по крови. Потому что ключ всегда найдёт того, кто его повернёт.
В машине темно. Только свет фар вырывает из тьмы дорогу. Хэл слышит с пассажирского сиденья тихий звук.
Бум.
Один удар.
Обезьянка смотрит на него. Пуговицы блестят в отражении лобового стекла.
Хэл улыбается. Потому что он больше ничего не боится. Когда терять нечего, страх становится просто звуком.
Бум.
И так будет всегда.
Ты закрыл книгу, читатель. Но ты всё ещё слышишь этот звук. Где-то на грани слуха. Бум. Ночью, когда ложишься спать. Бум. Утром, когда завтракаешь. Бум. Когда смотришь на старые игрушки на антресолях. Бум.
Она не настоящая, говорит тебе твой разум. Это просто игра воображения, говорит логика. Но почему тогда у тебя участился пульс? Почему ты оглядываешься на дверь? Почему тебе кажется, что где-то в доме, в чулане, в коробке с вещами, которые ты давно не открывал, что-то шевелится?
И самое страшное — не звук. И не игрушка. Самое страшное — когда однажды ночью ты проснёшься от холода на груди и поймёшь, что пуговицы смотрят тебе в глаза.
Она всегда ждала. И теперь она ждёт тебя.
Спи спокойно.
Бум
