Читать 5 страшилок о домовом
1. Щели в половицах
Когда мы въехали в эту квартиру, риелтор предупредила: «Дом старый, соседи странные, но зато дешево». Меня звали Лена, и мне было плевать на странности. Я спасалась от бывшего, у которого руки чесались быстрее, чем язык врать.
Первые две ночи прошли спокойно. На третью я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок. Тепло, размеренно, с присвистом. Я лежала ни жива ни мертва, пока не поняла: это просто старый радиатор. Отопление включили в середине сентября.
На четвертую ночь я увидела его.
Я выключила свет в коридоре и уже шагнула в спальню, когда краем глаза заметила движение у порога. Кто-то маленький, коренастый, весь в черной шерсти, стоял на четвереньках и смотрел на меня. Он был размером с крупного кота, но формы человеческой. Глаза — две желтые искры. И улыбка. Улыбка, растянутая до ушей, полная мелких, как иголки, зубов.
Я замерла. Сердце стучало в горле. Я открыла рот, чтобы закричать, но он вдруг поднес скрюченный палец к губам.
— Тсс, — прошелестело в темноте.
И он исчез. Просто растворился в щели между половицами.
Я убеждала себя, что это сон наяву. Синдром сонного паралича. Галлюцинации от стресса. Но на следующую ночь он пришел снова. И на следующую.
Сначала я боялась. Потом — привыкла. Он не трогал меня. Только сидел в углу комнаты, перебирал что-то в своих мохнатых ладонях и иногда шептал. Слова были неразборчивыми, но голос звучал как потрескивание старой пластинки. Я даже прозвала его Димой. Дима-домовой.
Все изменилось через две недели. Мой бывший, Андрей, выследил мой адрес. Я услышала его шаги на лестничной клетке в три часа ночи. Тяжелые, пьяные, уверенные. Он начал долбиться в дверь кулаком.
— Открой, сука! Я знаю, ты тут.
Я прижалась к стене в коридоре, не дыша. Дверь ходила ходуном. Замок трещал. И тут я увидела Диму. Он стоял между мной и дверью. Только теперь он не был маленьким. Он вырос до человеческого роста, но согнул спину под потолок. Шерсть его стояла дыбом. Глаза горели красным.
— Нельзя бить по дому, — сказал он. Теперь его голос звучал как камнепад.
Андрей выбил дверь. Он влетел в прихожую, размахивая ремнем. И остановился. Потому что в коридоре никого не было, кроме меня. Но что-то было не так. Воздух стал плотным, как вода. Андрей открыл рот, чтобы что-то сказать — и подавился. Из его горла вырвался хрип. Он схватился за шею. Пальцы его побелели. На коже проступили синяки — прямые, тонкие, как будто его сдавили невидимые пальцы.
Он упал на колени. Глаза полезли из орбит. Я смотрела, как он умирает на пороге моей квартиры, и не могла пошевелиться.
Когда он затих, Дима появился снова. Нормального размера. Он подошел к телу, потрогал его лапой и покачал головой.
— Порядок. — Он зевнул, обнажив игольчатые зубы. — Теперь спи.
Я не спала. Я смотрела, как Дима тащит тело в ванную. Как с хрустом утрамбовывает его в старую чугунную ванну. Как сливает воду, заворачивает в полиэтилен и укладывает под половицы.
На утро я вызвала полицию. Заявление о пропаже. Меня опрашивали три дня. Соседи сказали, что Андрей ушел от меня в час ночи, матерился в подъезде. Камеры зафиксировали его уход из дома. И больше — ничего.
Я переехала через месяц. Собрала вещи, села в такси и уехала на другой конец города. Но перед уходом заглянула под старый плинтус, где была самая широкая щель.
— Спасибо, Дима, — прошептала я.
Тишина. И вдруг оттуда, из темноты, донеслось:
— Приходи в гости. Дом без хозяина — не дом.
Я сняла новую квартиру — новостройку, без щелей, без сквозняков. Но прошлой ночью я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок. Я открыла глаза. На соседней подушке, свернувшись калачиком, спал маленький мохнатый комок с желтыми глазами.
Он улыбался даже во сне.
2. Голос из-под печки
Моя бабушка верила в домового. Всегда. Оставляла на блюдце молоко, клала за печку кусок хлеба с маслом, перед выходом шептала: «Хозяин, береги добро». Я смеялась. В двадцать лет я была уверена, что мир состоит из законов физики и человеческой глупости.
Когда бабушка умерла, дом в деревне достался мне. Я приехала только через полгода — продать. Дом стоял заколоченный, пахло мышами и плесенью. Я вошла в кухню и первым делом отодрала пожелтевшую салфетку с надписью «Для домового» над печкой.
— Зря, — прошептал кто-то из-под пола.
Я замерла. Потом решила, что скрипнули половицы. Я прожила в доме три дня, чтобы привести его в порядок перед продажей. Первую ночь спала на бабушкиной кровати под тяжелым ватным одеялом.
Ночью я проснулась от ощущения, что за мной наблюдают. Я включила телефон. В углу комнаты, в метре от кровати, стояла маленькая тень. Она не касалась пола. Она висела в воздухе, как клуб черного дыма, и в ней горели две точки — серые, как пепел.
— Ты убрала подношение, — сказала тень. Голос шел не от нее, а отовсюду — из стен, из потолка, из-под подушки. — Зачем?
Я не отвечала. Я забыла, как дышать.
— Я хранил этот дом сто лет. Я берег твою бабку. А ты приходишь и говоришь — продам. Нет хозяина. Дом умрет. А без дома и я умру.
Тень шагнула ближе. У нее не было ног, но пол под ней прогибался, как под тяжестью.
— Если ты продашь дом, я никуда не уйду. Я пойду с тобой.
На вторую ночь я проснулась от холода. Термометр показывал +20, но зубы стучали. Я спустилась на кухню, чтобы вскипятить чай. Зажгла свет — и увидела на столе блюдце с молоком. Свежее. Жирное.
Я не оставляла его.
— Пей, — прошептало из-за печки. — Тебе нужно тепло.
Я вылила молоко в раковину. На третью ночь в доме не осталось тепла вообще. Стены покрылись инеем. Дыхание вырывалось паром. Я лежала в трех кофтах и молилась, чтобы это закончилось.
А потом, под утро, я увидела его лицо. Оно выступило из стены напротив кровати, как из воды. Старое, морщинистое, с седой бородой до колен. Глаза без зрачков, белые, как у слепого. Но он видел.
— Не продавай, — сказал он. — Живи здесь. Я буду твоим дедом. Я буду кормить тебя, греть, беречь от мужиков. Но если уйдешь — ты моя.
Я уехала на рассвете. Собрала сумку за пять минут и бежала до автобусной остановки босиком по снегу. Соседка, тетя Зина, увидела меня и перекрестилась.
— Что? Домовой не пускал? — спросила она.
Я рассказала все. Тетя Зина выслушала и покачала головой.
— Это не домовой, дочка. Домовой не требует. Домовой просит. А кто требует — тот голбечник. Злой дух подпечный. Твоя бабка его заговорами держала, кормила, чтобы не злился. А ты убрала подношение. Голбечник почуял слабину. Теперь он никуда не денется.
В городе я думала, что оставила всё в деревне. Но прошлой ночью, когда я уснула в своей съемной однушке на девятом этаже, сквозь бетон и арматуру я услышала голос. Глухой, как из-под земли:
— Ты забыла хлеб с маслом.
Я не сплю уже третью ночь. Я сижу со спичками и солью. Я знаю, что он придет снова. И когда он придет — я увижу, как из-под батареи выползает белый, как пепел, палец. А за ним — остальные.
3. Соль на пороге
Муж считал, что я придумываю. Когда я сказала, что у нас дома кто-то есть, он рассмеялся. «Призраков не существует, дорогая. А если кто-то и водится, то только в твоей голове». Ему потребовалось три недели, чтобы перестать смеяться.
Все началось с мелочей. Пропадали носки. Зато находились там, где их точно никто не клал — в холодильнике, под ковром, в мешке с пылесосом. Потом игрушки сына начали сами двигаться. Я списывала на сквозняк, хотя окна были закрыты.
В первую ночь, когда я решила обратить внимание, я проснулась от звука шагов. Мелких, частых, как у ребенка. Они бежали из кухни в коридор, из коридора в спальню. Я толкнула мужа локтем.
— Слышишь?
— Слышу. Мыши.
Мыши, размером с трехлетнего ребенка, которые оставляют на полу мокрые следы босых ступней.
Через неделю муж нашел на пороге соль. Рассыпанную ровной линией от косяка до косяка.
— Это ты?
— Нет.
Он подмел соль и выкинул в мусорку. Я хотела остановить, но не успела. В ту же ночь в 2:15 я открыла глаза и увидела, что дверь в спальню открыта. Я точно закрывала ее. Я помню, как повернула ручку, как щелкнул замок.
На пороге стояло трое. Маленькие, согбенные, с длинными руками, которые доставали до пола. Они были серыми, как старая шерсть. Глаз не было — вместо них черные провалы. Но они смотрели. Они смотрели на моего мужа, который спал и похрапывал.
Средний шагнул вперед. Один из них — тот, что с правой стороны, — повернул ко мне свое лицо-провал и приложил палец к губам.
— Он выбросил соль, — прошелестел голос у меня в голове. — Он отказался от защиты. Теперь он наш.
Они подошли к кровати. Я открыла рот, но не смогла закричать. Мое тело не слушалось. Я могла только смотреть, как три серые тени нависают над мужем. Как они кладут свои длинные, холодные ладони ему на грудь, на горло, на лицо. Как он перестает храпеть. Как его дыхание становится поверхностным, а потом — чужим.
Они ушли под утро. Муж проснулся в 7:00, как обычно. Но он был другим. Он смотрел на меня и не узнавал. Он спросил: «Кто вы?» Он не помнил ни моего имени, ни имени сына, ни адреса. Он помнил только, что должен каждый день насыпать соль на порог. И что он не хозяин в этом доме.
Я вызвала скорую. Врачи сказали — инсульт. МРТ ничего не показало. Через три дня он сбежал из больницы. Я нашла его в нашей прихожей на четвереньках. Он ползал по полу и собирал соль в горсть. Его пальцы были стерты в кровь, но он не останавливался.
— Надо насыпать, — бормотал он. — Надо. Хозяин велел. Хозяин рассердится.
Кто хозяин? Я спросила. Он поднял голову. В его глазах, в этих пустых, чужих глазах, метнулась тень. И рот его открылся, но заговорил не он.
— Ты не выбросишь меня, женщина. Я был здесь до вас двоих. Я буду здесь и после. А он — мои ноги. Мои руки. Моя соль на твоем пороге.
Я собрала сына и уехала к матери в тот же день. Ночевали мы у нее в гостиной. Ночью я услышала шаги. Мелкие, частые. Я подошла к двери и посмотрела в глазок.
На пороге стоял мой муж. Босиком. В пижаме. В руке он держал пакет соли. И он улыбался — но не так, как обычно. А так, как улыбаются люди, у которых внутри больше нет места для себя.
— Открой, — сказал он голосом, в котором смешались три шепота. — Хозяин соскучился.
Дверь под моей рукой начала дрожать. Ручка дергалась сама собой. А соль на полу его матери складывалась в странный узор — круг с тремя лучами. Тот же символ, который я видела на лице самого крупного из них.
Я все еще здесь, в этой квартире. Я не открыла. Но соль под дверью каждое утро в другом месте.
4. Щетка
Говорят, домовой — это душа первого умершего в доме. Или последнего. Или того, кого не отпели. В нашем случае — это была щетка.
Я нашла ее на чердаке, когда мы перебирали хлам. Старую деревянную щетку для волос с щетиной, которая пахла нафталином и чем-то кислым. Моя свекровь сказала: «Выбрось, это бабкино, она ею только перед смертью пользовалась». Я не послушала. Мне понравилось, как она лежит в руке — тяжелая, теплая, будто живая.
В первую ночь после того, как я положила щетку на туалетный столик, мне приснился сон. Старая женщина сидела в углу спальни и расчесывала волосы длинными костяными пальцами. Она улыбалась. Но зубов у нее не было — одни черные десны.
— Хорошая щетка, — сказала она скрипучим голосом. — Моя. А теперь твоя. Расчеши меня.
Я проснулась с щеткой в руке. Я не брала ее перед сном. Она лежала на подушке, смешавшись с моими волосами. Щетина была влажной.
Я хотела выбросить ее, но муж остановил. «Не беси духов, положи на место». Я положила. На место. На туалетный столик.
Через три дня я начала слышать шепот за зеркалом. Не слова — звуки. Чавканье, всхлипы, иногда смех. Однажды вечером я смотрела в зеркало, нанося крем, и увидела за своим отражением другое. Старуху в ситцевом платье. Она стояла у меня за спиной и расчесывала мои волосы. Только она расчесывала их не щеткой, а своими ногтями — длинными, кривыми, желтыми.
— Как хорошо пахнешь, — прошептала она. — Кожа молодая. Волосы густые. Хорошая девочка.
Я обернулась. Никого.
Но на полу валялись пучки моих волос. Несколько — с кожей у корней.
— Я хотела переехать, — рассказала я потом психологу. — Мы собрали коробки. Спать легли рано.
Я проснулась от того, что кто-то расчесывает мои волосы. Усиленно. С хрустом. Я открыла глаза — надо мной стояла старуха. Она не была прозрачной. Она была плотной, тяжелой, пахла землей и мокрой шерстью. И в руке она держала не щетку. Она держала другой мой череп — тот, что я носила внутри головы.
— Ты хотела забрать меня с собой? — спросила она улыбаясь (десен я уже не видела — у нее выросли новые зубы, острые, как у собаки). — Хозяина не выносят из дома. Хозяин остается.
Она опустила щетку в мой настоящий череп. Через волосы, через кожу, через кости. И провела ею изнутри. Я видела это со стороны — тело мое лежало на кровати, муж спал рядом, а надо мной стояла моя смерть в обличье бабки и расчесывала мой мозг деревянной щеткой, оставляя длинные полосы на сером веществе.
Я очнулась утром. Ни старухи, ни щетки. Но на подушке были волосы. Седая прядь. И маленький кусочек чего-то мягкого, розового, похожего на десну.
Муж не заметил ничего. Сказал, что я громко скрипела зубами.
Но с тех пор каждую ночь я слышу, как кто-то ходит по чердаку. Как гребень скребет по деревянному полу. И иногда, если долго смотреть в зеркало в ванной, я вижу на своем затылке чужую руку. Старую, костлявую. Которая терпеливо, с любовью расчесывает волосы, которых у меня с каждым днем становится все меньше.
А щетка вернулась вчера. Лежала в ящике с моим нижним бельем. И на щетине — мои волосы. И моя кровь. И маленький белый осколок, похожий на кусочек черепа.
Я не помню, чтобы я выдирала себе волосы с мясом. Но, может быть, это делала не я.
5. Коробка передач
Домовой приходит не только в избы. Он приходит в автомобили. И мой «Фольксваген Пассат» был одержим им с первого дня покупки.
Я купил машину у старика, который смотрел на меня так, будто я отнимаю у него ребенка. «Только масло вовремя меняй. И не включай магнитолу после полуночи. И если увидишь в зеркале заднего вида лицо — не оборачивайся. И с заднего сиденья никогда, слышишь, никогда ничего не бери. Даже если попросят». Я подумал: очередной чокнутый пенсионер. Скинул цену на десять тысяч и уехал.
В первую ночь я поехал кататься по трассе. Один, без навигатора, просто вперед. На часах было 23:45, когда я выехал за город. Асфальт был пуст, фары выхватывали только сухие столбы и ржавые знаки. Я включил дальний свет и нажал на газ.
Машина чихнула. Двигатель заглох. Я выругался, повернул ключ — завелась с пол-оборота. Но что-то было не так. Запахло дымом. И не выхлопом — дешевым табаком, как в дешевых сигаретах. Я опустил стекло, чтобы проветрить.
В зеркале заднего вида я увидел его.
Он сидел на заднем сиденье. Маленький, щуплый, в сером балахоне, который когда-то был белым. Лица не было видно — только копна седых волос и две руки, лежащие на подлокотнике. Пальцев было шесть на каждой. Или семь — я не стал считать.
— Привет, водитель, — сказал он. Голос был как помехи на радио. — Хорошая тачка. Мой старик любил на ней спать. Теперь я на ней сплю.
Я вдавил педаль газа в пол. Стрелка спидометра полезла на 120, 140, 160. Но в зеркале он не двигался. Только наклонял голову то влево, то вправо, будто рассматривал меня.
— Не гони, — сказал он ласково. — Куда спешить? Всё равно ты мой. Пока машина у тебя — ты у меня.
Я продал бы ее на следующий день. Но он не дал. Когда я поставил объявление, в ту же ночь у меня отказали тормоза прямо перед пешеходным переходом. Я чудом вывернул. На утро машина стояла в гараже, как ни в чем не бывало. Тормоза работали идеально.
Я попробовал угнать — оставить на улице с ключами. На утро она стояла в моем гараже. Я попробовал взорвать — купил три литра бензина, плеснул в салон, чиркнул зажигалкой. Пламя погасло само собой, а на заднем сиденье раздался смех.
— Нельзя убивать свой дом, водитель. Это грех.
Мы с ним договорились. Я вожу его, он не убивает меня. Звучит просто, но на деле это ад. Он любит включать печку на полную в июле. Он глушит двигатель в тоннелях. Он открывает окна на трассе, когда навстречу летит фура. И он говорит. Господи, как он говорит. Он рассказывает истории о прежних хозяевах. О том, как один забыл положить ему под сиденье монетку — и выехал с обрыва. О том, как другой не угостил его сигаретой — и нашел в бензобаке крысиную голову. Он смеется. У него нет зубов, но смех звучит так, будто кто-то скребет металлом по стеклу.
Самое страшное происходит, когда я привожу пассажиров. Он их не любит. Особенно женщин. Когда моя девушка садится на переднее сиденье, он свешивается с заднего и дышит ей в шею. Она не чувствует, но я вижу — волосы на ее затылке встают дыбом.
Вчера она сказала: «Мне кажется, у тебя в машине кто-то есть. В зеркале мелькает что-то серое».
Я соврал. Сказал — пыль.
Но когда сегодня я зашел в гараж, чтобы ехать на работу, дверца была открыта. На водительском сиденье никого. А на заднем — отпечаток маленького тела, вдавленного в обивку. И записка, написанная пальцем по пыли на стекле:
«Она мне не нравится. Избавься от нее, или я избавлюсь от тормозов. Выбирай, водитель».
Гараж закрыт. Ключи я бросил в мусоропровод. Но я знаю: сегодня ночью я открою глаза и увижу его стоящим у моей кровати. С мокрым пальцем, на который намотан клок моих волос. И он скажет: «Садись, водитель. Прокатимся». И я пойду. Потому что домовой не выбирает. Он остается. В машине, в доме, в твоей голове. И единственный способ избавиться от него — перестать быть жильцом. Насовсем.
