Тишина в церкви Санта-Мария-делла-Пьета была густой, почти осязаемой. Сквозь цветные витражи пробивались косые лучи послеполуденного солнца, окрашивая мраморный пол в неестественные рубиновые и сапфировые тона. В этой тишине шаги Альберто Клементе звучали размеренно и веско, как удары метронома, отсчитывающего последние секунды чьей-то жизни.
Он прошел по центральному нефу, не глядя на фрески кисти Тьеполо, не вслушиваясь в отголоски собственных шагов. Его внимание было приковано к исповедальне в дальней капелле — темной, вырезанной из мореного дуба, с тяжелой бархатной шторой вместо дверцы. Альберто опустился на колени на жесткую скамеечку, перекрестился — привычный, машинальный жест, давно утративший сакральный смысл, — и замер, ожидая.
Священник за решеткой зашевелился. В полумраке можно было различить только силуэт — сутулые плечи, наклоненная голова.
— Простите меня, святой отец, ибо я грешен, — произнес Альберто по-итальянски. Голос его звучал ровно, без тени волнения. — Я не был на исповеди три месяца.
Священник молчал. Это не было обычной паузой перед таинством — это было ожидание. Пальцы Альберто скользнули за отворот пиджака, нащупали тонкий конверт из плотной бумаги. Он просунул его сквозь декоративную решетку исповедальни — не таясь, спокойным, отработанным движением.
На той стороне конверт приняли. Послышался едва уловимый шелест — содержимое проверяли на ощупь, пересчитывали.
— Грехи ваши требуют большего покаяния, сын мой, — произнес священник. Голос у него был низкий, с легкой хрипотцой, совершенно не соответствующий благочестивому образу. — Magnitudo peccatorum tuorum magna est.
— Я помню, — Альберто позволил себе тонкую, как лезвие, усмешку. — В следующее воскресенье пожертвование будет удвоено.
Священник удовлетворенно хмыкнул. Конверт исчез в складках его сутаны, а на его место лег другой — толще, тяжелее. Альберто забрал его так же ловко, спрятав во внутренний карман, где уже покоился пистолет Beretta 92FS.
— Ego te absolvo, — забормотал священник, небрежно, скороговоркой. — Иди с миром. И передай дону Чезаре, что его крестник интересуется не теми людьми. Недавно его видели в обществе человека, который работает на карабинеров.
Альберто замер на полпути, уже собираясь подняться с колен. Последняя фраза не была частью ритуала. Она вообще не должна была прозвучать в этих стенах — по крайней мере, не при таких обстоятельствах. Священник, десятилетиями служивший посредником между семьей Клементе и их должниками, никогда не позволял себе лишних слов.
— Имени? — спросил Альберто так же тихо.
— Не знаю. Видел только, как они пили кофе в «Торре» на площади Сан-Марко. Крестник ваш, Федерико, смеялся и хлопал собеседника по плечу. Это выглядело… непринужденно.
Альберто медленно поднялся. Конверт во внутреннем кармане жег грудь, но куда сильнее жгло услышанное. Федерико Россетти, сын его покойной сестры Марии, единственный кровный родственник, оставшийся в этом мире после того, как рак забрал жену, а грипп — младшего брата. Двадцатитрехлетний мальчишка с горячим сердцем и пустой головой, мечтавший о большем, чем место рядового солдата в семейном бизнесе.
— Спасибо, падре, — сказал он вслух. — Вы правильно сделали, что сказали мне.
И вышел из церкви, ни разу не оглянувшись. Солнце на площади ослепило его, заставило на мгновение зажмуриться. Он нащупал в кармане футляр с темными очками — Ray-Ban Wayfarer, старая модель, — надел их и пошел прочь от собора, мимо туристов, голубей и продавцов сувениров. Венеция жила своей обычной жизнью, не подозревая, что по ее узким улочкам только что прошла смерть — не абстрактная, не метафорическая, а совершенно конкретная, одетая в безупречно скроенный костюм от Бриони и итальянские лоферы ручной работы.
Альберто шел быстро, но не торопясь. Человек его положения не мог позволить себе выглядеть взволнованным или озабоченным. Каждое его движение, каждый жест были визитной карточкой семьи — одной из старейших в Венето, пустившей корни в венецианскую землю еще в середине девятнадцатого века. Прадед Альберто, Джованни Клементе, начинал с контрабанды табака и соли; дед Этторе во время войны приумножил состояние на черном рынке; отец, Карло, превратил семейное предприятие в международную сеть, охватывающую легальный игорный бизнес, строительство и незаконный оборот оружия. Теперь, в свои пятьдесят четыре года, Альберто стоял у руля этой империи — и империя требовала постоянной бдительности.
Он свернул в переулок, где его ждал автомобиль — неприметный черный Lancia Thesis с тонированными стеклами. Водитель, молодой парень по имени Лука с перебитым в юности носом и глазами преданной овчарки, распахнул перед ним дверь. Альберто сел на заднее сиденье, и машина мягко тронулась с места.
— В офис? — спросил Лука, ловя взгляд босса в зеркале заднего вида.
— Нет. Поезжай к Федерико. Знаешь, где он обычно бывает днем?
— Если не в конторе у порта, то, скорее всего, либо в «Торре», либо у матери на могиле, — ответил Лука после короткой паузы. — Он туда часто ездит в это время года. Особенно после ссор с вами.
Альберто вздохнул, потер переносицу под очками. Ссорам с племянником он и сам потерял счет. Мальчишка бунтовал против всего: против правил, против осторожности, против того самого консервативного уклада, на котором держалась семья Клементе уже четыре поколения. Ему хотелось риска, блеска, быстрых денег. Он мечтал открыть нелегальное онлайн-казино, наладить прямой канал поставки кокаина из Колумбии, торговать информацией с конкурентами — словом, делал все, чтобы однажды проснуться с перерезанным горлом или с наручниками на запястьях.
— Поехали сначала к порту. А «Торре» и кладбище проверим потом.
Lancia выехала на набережную, огибая скопление туристических автобусов. Венеция медленно погружалась в золотистый свет предвечернего часа. Альберто смотрел на город, который знал до последнего камня, и думал о том, как часто красота становится ширмой для уродства. За роскошными фасадами палаццо прятались подпольные игорные дома; под древними мостами время от времени находили тела; в подвалах ресторанов с мишленовскими звездами совершались сделки, от которых у обычного человека застыла бы кровь в жилах. Венеция была идеальной декорацией — и столь же идеальной ловушкой.
В конторе у порта Федерико не оказалось. Толстый бухгалтер, трудившийся над очередной поддельной накладной, сообщил, что синьор Россетти уехал около часа назад, сказавшись больным. В «Торре» его тоже не видели. Оставался последний адрес — кладбище Сан-Микеле, остров мертвых, куда ходил отдельный вапоретто.
Альберто не поехал туда сразу. Он велел Луке припарковаться в тени кипарисов неподалеку от причала и некоторое время сидел неподвижно, обдумывая услышанное на исповеди. Человек из карабинеров. Что это могло значить? Два варианта: либо Федерико по глупости связался с правоохранителями (что было невероятно даже для него — в их семье не водилось предателей), либо, что вероятнее, его вели, пытаясь завербовать или подставить. В любом случае это была катастрофа.
Часы показывали начало пятого, когда Альберто наконец принял решение. Он вынул из кармана телефон — простой одноразовый Nokia, купленный утром в ларьке, — и набрал номер Федерико.
— Дядя? — голос в трубке прозвучал настороженно. — Что-то случилось?
— Где ты? — Альберто не стал тратить время на предисловия.
— Я… гуляю. Дышу воздухом. Имею право?
— Имеешь. А также имеешь право объяснить мне, с каких пор ты пьешь кофе с агентами карабинеров.
Пауза на том конце была достаточно долгой, чтобы Альберто понял: священник не ошибся. Значит, информация верная. Желваки на его скулах заходили ходуном — единственное проявление эмоций, которое он себе позволил. Лука, не оборачиваясь, замер за рулем, боясь даже дышать.
— Это не то, что ты думаешь, — наконец выдавил Федерико. — Я все объясню. Только не по телефону.
— Конечно, не по телефону. Я не идиот. — Альберто говорил ледяным тоном. — Встретимся через час, у старого рыбного рынка. Придешь один. Если тебя будут сопровождать, лучше тебе вообще не приходить.
Он отключился, не дожидаясь ответа. Потом посмотрел на конверт, переданный священником. Внутри был список должников — мелких и крупных, тех, кто не заплатил вовремя по счетам. Среди них — владелец сети бензоколонок, увязший в карточных долгах, несколько торговцев недвижимостью, врач частной клиники, промышлявший подделкой рецептов. Рутинная работа. Но сейчас все это казалось неважным, блеклым. Проблема, нависшая над собственной семьей, заслоняла собой все дела мира.
Альберто сунул список обратно в карман и велел Луке ехать к рыбному рынку.
Старый рыбный рынок в этот час был почти безлюден. Торговля заканчивалась рано утром, и к вечеру под навесами оставался только въедливый запах соли, чешуи и водорослей. Чайки с криками дрались над мусорными баками, опрокинутыми кем-то из уборщиков. Альберто вышел из машины, огляделся по привычке, оценивая обстановку. Ничего подозрительного. Только несколько запоздалых прохожих да старик-рыбак, чинивший сети на краю пирса.
Федерико появился через десять минут — запыхавшийся, раскрасневшийся, в расстегнутой ветровке поверх футболки с логотипом какой-то рок-группы. При виде дяди он замедлил шаг, плечи его словно бы опустились. Альберто, стоявший в тени колоннады, сделал ему знак приблизиться.
— Ну, — произнес он, когда племянник подошел достаточно близко, чтобы слышать тихую речь. — Я слушаю.
— Его зовут Рикардо, — выпалил Федерико. — Рикардо Моретти. Он… он младший инспектор. Но дядя, ты не понимаешь. Я не стукач. Все не так.
У Альберто внутри что-то оборвалось — и одновременно зазвенело, как натянутая струна. Младший инспектор. Не просто агент, а целый офицерский чин. Что могло понадобиться младшему инспектору карабинеров от непутевого племянника дона венецианской мафии? Ответ напрашивался сам — и он был хуже, чем Альберто мог предположить.
— Рассказывай все, — потребовал он, не повышая голоса. — С самого начала. И не вздумай лгать.
Федерико нервно облизнул губы. В сгущающихся сумерках его лицо казалось совсем юным, почти детским — и Альберто вдруг с болезненной ясностью вспомнил его трехлетним, сидящим на коленях у матери, смеющимся и тянущим пухлые ручонки к связке ключей. Теперь этот мальчик вырос и, кажется, подписал себе смертный приговор.
— Я познакомился с ним три месяца назад, в баре «Либерта». Случайно. Он сам подошел. Сказал, что знает меня, знает семью, что ему нужна помощь с одним делом. Предложил… сотрудничество.
— Какое именно? — Альберто впился взглядом в племянника.
— Он хотел информацию. О поставках оружия, которые ты курируешь. Говорил, что, если я помогу им взять посредников, они закроют глаза на мои собственные грехи. Они знают, дядя. Знают про ту партию героина, которую я провел мимо бухгалтерии два года назад, знают про подставные фирмы, знают про счета в Швейцарии. У них досье на меня — толстое, как телефонный справочник. И они сказали: либо я помогаю им, либо сажусь надолго.
Альберто молчал. В голове у него с бешеной скоростью прокручивались варианты. Партия героина — да, тот глупейший эпизод, стоивший Федерико места в семейном совете. Альберто тогда едва не отрекся от племянника, но сестра, умирающая, заставила его поклясться, что он не бросит мальчика. Он поклялся — и теперь расплачивался за эту клятву полной мерой.
— Ты передал им что-нибудь? — спросил он глухо.
— Нет, — покачал головой Федерико. — Я тянул время. Кормил их мелочами — адресами складов, которые мы давно не используем, именами уже покойных контрагентов. Но Моретти умный. Он начал догадываться. Сегодня утром явился ко мне домой без предупреждения, устроил… разговор.
— Какой разговор?
— Жесткий. Сказал, что если до конца недели я не предоставлю ему график поставок на следующий квартал и координаты основного перевалочного пункта, то в понедельник утром меня арестуют. И не только меня — они возьмут за жабры бухгалтера, Луку, даже старого садовника, у которого просрочена лицензия на оружие. Кого угодно, лишь бы надавить на меня.
Альберто медленно снял очки, протер стекла платком и снова надел. В голове у него уже сложился план — жестокий, опасный, но единственно возможный.
— Значит, ты никого не сдал, — констатировал он. — Это хорошо. Это сохраняет тебе жизнь. Но проблема не исчезла. Они знают о тебе, знают о нас. Моретти — лишь инструмент. За ним стоят другие, более серьезные люди. Если они не получат желаемого, они исполнят угрозу. И по цепочке дойдут до меня.
— Что же нам делать? — спросил Федерико, и в его голосе впервые за весь разговор прорезался страх — настоящий, неприкрытый.
— «Нам»? — Альберто горько усмехнулся. — Нет, дорогой племянник. В эту яму ты залез сам. Но вытаскивать я буду нас обоих. Слушай внимательно, потому что у тебя будет только одна попытка.
Он приблизился к Федерико почти вплотную и изложил план. Инспектор Моретти получит желаемое — график поставок, координаты перевалочного пункта и даже имена некоторых второстепенных фигур, которых семья давно планировала отдать в руки правосудия, чтобы отвести от себя подозрения. Но только тогда, когда Альберто будет готов. А пока племянник должен продолжать играть роль колеблющегося, но готового к сотрудничеству информатора. Пусть Моретти думает, что он контролирует ситуацию. Терпение — главное оружие.
— Дядя, но это же рискованно. Если они заподозрят…
— Я знаю степень риска, — оборвал его Альберто. — Я живу с риском сорок лет. Лучше скажи мне вот что: ты уверен, что, кроме Моретти, к тебе никто не выходил на связь? Никто не следил? Никто не пытался завести дружбу или задавать странные вопросы?
Федерико задумался, потом неуверенно покачал головой.
— Был один парень, — сказал он медленно. — Примерно месяц назад. Спрашивал, можно ли через нас купить оружие. Я тогда отказался, потому что это не по моей части. Но он показался мне странным. Слишком прямо говорил.
— Имя?
— Назвался Марко. Марко Сальвиати. Сказал, что представляет какого-то бизнесмена из Милана.
Альберто запомнил имя — Марко Сальвиати. Нужно будет пробить по своим каналам. Если этот человек связан с карабинерами или является подставным лицом, ситуация еще опаснее, чем кажется на первый взгляд.
— Ладно, — кивнул Альберто. — Иди домой. Жди моего звонка. И помни: ты должен вести себя как обычно. Ни слова никому — даже Луке, даже священнику. Ты понял?
— Понял.
Федерико ушел, ссутулившись и засунув руки в карманы ветровки, — потерянный мальчишка в теле взрослого мужчины. Альберто смотрел ему вслед, пока фигура племянника не скрылась в лабиринте переулков, и чувствовал, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. Его семье угрожали. Угрожали через самого уязвимого ее члена. Такого он не прощал никому — никогда.
Вернувшись в машину, он первым делом позвонил своему старому другу и партнеру, управлявшему легальной частью бизнеса — сетью отелей и ресторанов.
— Энцо, — сказал он без приветствий, — пробей по своим контактам некоего Рикардо Моретти, младший инспектор карабинеров. Мне нужно знать о нем все: где живет, где бывает, женат ли, есть ли долги, слабые места. И еще одно имя — Марко Сальвиати. Возможно, из Милана. Свяжись с нашими людьми там, пусть проверят.
— Что-то серьезное? — спросил Энцо.
— Очень.
— Понял. Будет сделано до завтра.
— До полуночи, — поправил Альберто. — И еще: найди мне адвоката. Лучшего из тех, кто не боится пачкать руки. Такого, который сможет вытащить человека даже из лап дьявола, если понадобится.
— Адвокат для кого?
— Для члена семьи, — коротко ответил Альберто и повесил трубку.
Машина мчалась сквозь вечернюю Венецию, и город-призрак провожал ее разноцветными огнями, отражавшимися в черной воде каналов. Альберто думал о том, что война с правоохранителями — это всегда война на истощение. У них ресурсы государства, у него — ресурсы теневой империи, построенной на страхе, деньгах и взаимных обязательствах. Но самая опасная война — та, которую ведут близкие люди внутри собственного клана. Прадед Джованни погубил родного брата за предательство. Дед Этторе расстался с женой, заподозрив ее в связях с фашистской полицией. Отец Карло пережил покушение от собственного племянника, мечтавшего занять его место. История семьи Клементе была историей крови — пролитой и оплаченной.
Теперь настала очередь Альберто написать еще одну главу.
Он велел Луке отвезти его в палаццо — родовое гнездо на Гранд-канале, купленное еще прадедом и реконструированное отцом. В огромных залах было пусто и холодно; прислуга, завидев хозяина, бесшумно исчезла. Альберто поднялся в кабинет на втором этаже, запер дверь и опустился в кресло с высокой резной спинкой, стоявшее напротив портрета покойной жены.
Со старого холста на него смотрела Катарина — молодая, красивая, в синем платье с кружевным воротником. Они прожили вместе двадцать четыре года — до того самого дня, когда диагноз «острый миелоидный лейкоз» перечеркнул все их планы. Она умерла в сорок пять, оставив его с пустотой в груди и ни одного наследника — их единственная дочь, Анна, погибла в автокатастрофе в возрасте семнадцати лет. Тогда Альберто думал, что жизнь кончена. Что семейное дело, империя, власть — все это лишь пыль, тлен, бессмысленная суета. Он годами жил как автомат: выполнял обязанности, подписывал бумаги, карал и миловал, но внутри была только черная бездна скорби. И лишь племянник, Федерико, сын любимой сестры, стал для него единственной живой связью с будущим.
— Прости меня, Катарина, — прошептал Альберто, обращаясь к портрету. — Я обещал тебе заботиться…
