Шум прибоя у восточного побережья Кони-Айленда всегда казался Альберту лучшей колыбельной. Даже теперь, когда солёный ветер трепал полы его дорогого пальто, а пальцы машинально оглаживали холодную сталь «кольта» в кармане, он невольно замедлил шаг, впитывая этот звук. Здесь, среди аттракционов и хот-догов, всё было просто. Здесь пятнадцатилетним юнгой с почерневшими от угольной пыли ногтями он впервые ступил на американскую землю. Тогда он был Умберто Анастазио, тощим мальчишкой-калабрийцем, который даже не умел попросить стакан воды на чужом языке. Теперь же его называли «Бешеным Шляпником», Лордом-Верховным Палачом синдиката, Человеком, Который Убивает За Взгляд.
Альберт Анастазия остановился у пустующей летней эстрады, вглядываясь в серую, вздымающуюся грудь Атлантики. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как он взял в руки разводной ключ в бруклинских доках. Двадцать лет, за которые он вырезал себе место под солнцем, оставляя за спиной горы трупов и реки пролитой крови. Но запах этой крови, казалось, преследовал его даже здесь, на свежем бризе. Особенно сильно он ощутил его весной тридцать первого, когда мир перевернулся и нужно было решать, кто станет королем, а кто — кормом для рыб.
В те дни город гудел, как растревоженный улей. Война Кастелламмарезе, названная газетчиками в честь сицилийского захолустья, откуда были родом многие из них, подошла к точке кипения. Старый порядок, олицетворяемый «Усатым Питом» — Джузеппе Массерией, — трещал по швам. Жирный, прожорливый босс боссов заигрался в империю, облагая данью всех без разбора. Но молодые волки, ведомые хитрым лисом Чарли Лучано, больше не хотели отдавать ему жирный кусок. Они мыслили иначе: им был нужен не феодальный сюзерен, а совет директоров преступного синдиката.
Альберт Анастазия никогда не был стратегом. Его уделом было действие. В тесной задней комнате ресторана «Скарпато» на Кони-Айленде, где воздух был липким от чесночного масла и сигарного дыма, Лучано сверлил его своим тяжелым взглядом. Рядом, нервно побарабанивая пальцами по столу, сидел Джо Адонис, красавчик с глазами хорька.
— Усатый хочет войны до последнего солдата, — чеканил слова Чарли. — Он уже приговорил меня. Теперь мой скальп висит у него на поясе. Нужен хирургический удар, Альберт. Мы идем на переговоры, но закончим их по-своему.
Речь шла о ресторане «Нуова вилла Таммаро» на Кони-Айленде. Лучано пригласил Массерию на обед, обещая мир. Все понимали, что босс боссов явится не один, а с охраной. Именно поэтому место было выбрано не случайно — это была территория Анастазии, его охотничьи угодья.
Альберт помнил тот солнечный день в мельчайших деталях. Он расставил своих людей в бильярдной так, словно передвигал шахматные фигуры. Сам он должен был оставаться с виду расслабленным, своим в доску хозяином, который только рад дорогим гостям. Он даже улыбнулся, хотя мышцы лица сводило от напряжения, когда Пит Массерия, огромный, тяжело дышащий, втиснулся в кресло и заказал лобстера.
Они ели. Чарли Лучано был сама любезность. Массерия, ослабив узел галстука, наслаждался едой и собственным триумфом. Он считал, что Лучано сломлен и готов на капитуляцию. Время тянулось невыносимо медленно. Альберт Анастазия, присевший на край стола в другом конце зала, нервно крутил в кармане костяные четки, подаренные матерью еще в Тропее. Он смотрел, как Пит, чавкая, обсасывает панцирь креветки, и в душе его не было ни капли жалости, только холодное, острое, как бритва, предвкушение развязки.
Когда Лучано под предлогом посещения уборной поднялся из-за стола, Альберт понял — время пришло. Чарли ушел вглубь коридора, и словно по сигналу, из бильярдной без единого крика вылетели четверо стрелков: Джо Адонис, Вито Дженовезе, Багси Сигел и сам Альберт Анастазия. Грохот выстрелов в замкнутом пространстве был оглушителен. Они палили из дешевых револьверов, которые легко выбросить и невозможно отследить. Пули дырявили жирную спину Массерии, разнося в щепки спинку стула, кроша фарфор на столе. Пит, даже не вскрикнув, завалился на бок, тяжело, словно мешок с картошкой. Его пальцы все еще сжимали вилку. На тарелке осталась лежать недоеденная креветка.
В наступившей оглушительной тишине Альберт подошел ближе. Он склонился над телом, проверяя пульс. Пальцы были спокойны. Он достал из кармана заготовленную игральную карту — бубнового туза — и аккуратно, почти нежно, вложил ее в липкую от крови ладонь мертвеца. Это была не просто месть. Это был росчерк пера в новой книге преступного мира, где Анастазия превращался из простого боевика в ключевую фигуру системы. Он был не убийцей в этот момент — он был архитектором похорон старой мафии.
Багси Сигел, еще не остывший от азарта, выругался сквозь зубы и хотел выстрелить в голову трупа, но Альберт остановил его коротким, властным жестом.
— Достаточно. Уберите пушки. Копы не должны найти стволы. Исчезните, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений.
Альберт Анастазия вышел на улицу последним. Он аккуратно прикрыл за собой дверь, бросив прощальный взгляд на замерший зал. Солнце все так же заливало Кони-Айленд. Где-то вдалеке кричали чайки, детвора уплетала сладкую вату, а на деревянных горках аттракциона «Циклон» заходился в восторженном визге очередной вагончик. Мир не изменился. Он просто стал более упорядоченным.
После гибели Массерии его роль изменилась. Если раньше он был обоюдоострым мечом в руках Лучано, то теперь ему отдали целую провинцию. Бруклинские доки превратились в его личное королевство. Альберт смотрел на бесконечные вереницы грузовых судов, на докеров, сгибающихся под тяжестью тюков, и понимал: это машина, которая должна бесперебойно приносить золото. Профсоюз портовых грузчиков, созданный им при поддержке своих «капитанов», работал как часы. Точнее, как удавка. Любой груз — будь то французское вино, шотландский виски или итальянский оливковое масло — облагался «налогом Анастазии». Никто не смел перечить. Тех, кто пытался возмущаться, находили в бетонных «галошах» на дне Гудзона или, если везло меньше, с перерезанным горлом в собственной постели.
Сила, которой обладал Альберт Анастазия, развращала. Если в юности он убивал, повинуясь приказу, или ради выживания, то теперь он убивал ради удовольствия. Его психоз, который раньше удавалось как-то сдерживать суровой дисциплиной Маранцано и политическими интригами Лучано, вырвался наружу. Он стал одержим идеей обладания. Его взгляд мог загореться дикой яростью и похотью в течение секунды.
Однажды, проходя мимо витрины магазина, он увидел манекен в платье, которое, как ему показалось, идеально подошло бы его жене. Через час он уже ворвался в ателье, избил хозяина за то, что тот «прячет лучшие вещи», и ушел с ворохом нарядов, не заплатив ни цента. Когда его капо, Винсент Сквеланте, попытался намекнуть, что это привлекает внимание, Альберт схватил его за горло и прошипел: «Пусть смотрят. Страх — лучшая реклама».
Его отношение к женщинам стало отражением его больной души. Великий грех его жизни, который потомки запомнят лучше любых цифр доходов, был совершен в тридцать пятом. Он поехал к портнихе заказать костюм. Девушка была красива той свежей, юной красотой, которая еще не знает усталости бедных кварталов. Ее звали, кажется, Мария, но для Альберта она была просто вещью. При следующей встрече, оставшись с ней наедине в полутемной примерочной, он набросился на нее, зажимая рот грубой ладонью. Девушка боролась отчаянно, царапаясь и кусаясь, но силы были неравны. Он сломал ее, как ломают стебель цветка. Уходя, он бросил на столик смятую купюру, а напоследок, заметив ее полный ужаса и слез взгляд, ударил наотмашь просто так, от досады, что вещь сопротивлялась. Это преступление, о котором знали все, но молчали, стало несмываемым пятном, превратившим его в глазах даже самых преданных головорезов в бешеного пса без намордника.
Власть Альберта Анастазии держалась на терроре. Его личная армия убийц, базировавшаяся в конторе профсоюза, в основном состояла из его же земляков-калабрийцев и оголтелых ирландцев, готовых на все за пару долларов. Этих парней в городе знали под простым названием «Экипаж». Их не сковывали никакие моральные принципы. Если нужно было выбить долг, они выбивали из должника жизнь. Если нужно было наказать свидетеля, даже его собаку находили повешенной на дверной ручке.
Но бизнес требовал покоя. А покоя в душе Альберта не было уже давно. С годами его паранойя росла пропорционально банковскому счету. Он купил огромный дом на Блоссом-стрит, высокий, мрачный, с садом, напоминавшим крепостной ров. Территорию патрулировали сторожевые доберманы, злые настолько, что даже члены семьи боялись выходить во двор без его разрешения. Жена, верная Эльза, с ужасом наблюдала за тем, как ее муж превращается в загнанного в угол зверя. Он мог проснуться посреди ночи, схватить дробовик и стоять у окна до рассвета, вглядываясь в тени деревьев. Ему везде мерещились предатели.
— Они придут, Эльза, — шептал он, не оборачиваясь к ней, и голос его был стеклянным и чужим. — Крысы чуют запах крови. Но я последним посмеюсь. Я нарежу их на куски.
Докеры, получающие от него работу, ненавидели его так же яростно, как и боялись. Они рассказывали шепотом байки о том, что «Бешеный» способен застрелить человека за то, что тот неправильно завязал морской узел. Это было недалеко от истины. Однажды, инспектируя доки, Альберт заметил, что один из рабочих, молодой парень, слишком дерзко на него посмотрел. Без лишних слов, на глазах у всей бригады, Альберт выхватил револьвер и прострелил парню колено.
— В следующий раз, когда смотришь на короля, опускай глаза в землю! — рявкнул он, и крик искалеченного грузчика смешался с криками чаек.
Конец сороковых стал для него пиком могущества. Он не просто заправлял профсоюзом — он стал серым кардиналом Murder, Inc., знаменитой «Корпорации Убийств». Хотя формально отрядом подручных управляли Луис Бухалтер и Эйб Релес, именно Анастазия был тем жерновом, через который пропускали заказы на ликвидацию. Его вердикт был окончательным. Если цель была слишком заметной или опасной, Чарли Лучано (даже сидя в тюрьме, а позже — в изгнании) посылал запрос именно ему. И Альберт, словно мясник, выбирающий топор, подбирал нужных стрелков. Он вошел в ту узкую касту бессмертных, в Совет Пяти Семей, где голос его, несмотря на низкое происхождение палача, звучал громовым раскатом. На сходках он часто сидел мрачнее тучи, почти не участвуя в экономических диспутах, но когда речь заходила о «проблеме» с непокорным капо, все взгляды обращались к нему.
Но любой тиран, каким бы могущественным он ни был, забывает, что трон его стоит на штыках тех, кто стоит у подножия. И штыки эти могут развернуться в любой момент.
Тучи над головой Альберта начали сгущаться незаметно, как утренний туман в доках. Во-первых, его бешеный нрав и непредсказуемость стали проблемой для самого синдиката. Фрэнк Костелло, премьер-министр мафии, ненавидел хаос, который сеял Альберт Анастазия. Пока Альберт поливал кровью асфальт из-за личной обиды, бизнес терпел убытки. Правительство, подгоняемое комиссией Кефовера, начало всерьез копать под организованную преступность. Демонстративные казни на Кони-Айленде стали слишком ярким маяком для федералов.
Во-вторых, стукнула старая гвардия. Заклятые друзья, прозябающие в нищете, жаждали передела. Старик Джо Профачи, босс одной из Пяти Семей, имел наглость косо смотреть на Бруклинские доки и плести интриги в попытке урвать кусок. Но самым опасным сигналом стала тихая, вкрадчивая ненависть Вито Дженовезе.
Дон Вито вернулся из Италии, сбежав от обвинения в убийстве, и душа его была черна от зависти. Пока он прятался у Муссолини, Лучано и Костелло правили бал. Теперь Дженовезе хотел всего и сразу. Он смотрел на Альберта Анастазию не как на соратника по расстрелу Массерии, а как на препятствие. Вито, скользкий, как угорь, методично плел паутину, внушая Костелло, что «Шляпник сошел с катушек и рано или поздно обрушит крышу на всех». Говорят, на одной из тайных встреч он произнес, раскуривая сигару: «Бешеная собака не лечится. Ее можно только пристрелить».
Альберт знал об этих интригах. Его осведомители работали даже в стане врагов. Но он считал себя неуязвимым. Он и представить не мог, что кто-то посмеет поднять на него руку. В его сознании он все еще был тем самым палачом, внушающим мистический ужас. Он перестал слушать советы. Он даже поссорился с Лучано, когда тот в далеком Неаполе попытался через доверенных лиц урезонить старого друга, намекая, что нужно стать тенью, отойти в сторону, наслаждаться миллионами. «Наслаждаться? — взревел в ответ Анастазия. — Я стану тенью только тогда, когда окажусь в могиле!»
Той осенью пятьдесят седьмого года в Нью-Йорке было необычайно душно. Листья в Центральном парке пожелтели рано, скручиваясь от сухости и вибрирующего напряжения мегаполиса. Альберт Анастазия чувствовал, как кольцо сжимается. Его личный шофер, преданный ему много лет, нашел под капотом своей машины провода, тянущиеся к зажиганию. Бомбу обезвредили, но душок покушения заставил всех капо занервничать. Говорили, что это дело рук Дженовезе, но прямых улик не было.
Он почти не выходил из дома. Мрачный особняк на Блоссом-стрит превратился в гробницу раньше времени. Охранники менялись каждые несколько часов, но число их сокращалось: многие бежали, опасаясь попасть под перекрестный огонь. Альберт запирался в кабинете с бутылкой виски и листал старые газетные вырезки, где его имя стояло рядом со словами «крестный отец доков». Слава ушла, осталась только звериная тоска и предчувствие беды.
Двадцать пятого октября выдалось солнечным и теплым. Утром Альберт принял ванну, тщательно выбрился, надел свежую сорочку, галстук-бабочку и свободный летний пиджак. Он выглядел непривычно спокойным. Жене сказал, что поедет в город к парикмахеру. Эльза умоляла его остаться, предчувствуя неладное, но он лишь отмахнулся.
— Хватит каркать, женщина, — проворчал он и, прихватив шляпу, вышел к машине, где его уже ждал верный шофер и телохранитель.
Они отправились в отель «Парк-Шератон» на Седьмой авеню и 55-й улице, в самое сердце Манхэттена. В холле отеля было многолюдно, но Альберт Анастазия чувствовал странное облегчение. Словно выйдя из бункера на свежий воздух, он немного расслабился. Он снял пиджак, повесил его на вешалку и направился в знаменитую парикмахерскую отеля, где его знали как уважаемого клиента.
Кресло мягко приняло его грузное тело. Парикмахер, пожилой итальянец, подобострастно поинтересовался, какую стрижку желает мистер Анастазия.
— Чтобы я выглядел как джентльмен, а не как бандит с пристани, — хмыкнул Альберт, закрывая глаза.
Горячее полотенце легло ему на лицо. Пар обжигал кожу, мышцы расслабились. Он почти задремал под мерное жужжание машинки для стрижки. Телохранитель скучал у входа, лениво поглядывая на улицу сквозь витрину. Никто не обратил внимания на двух мужчин в темных костюмах, вошедших в вестибюль отеля. Их лица были скрыты полями шляп, а шарфы прикрывали нижнюю часть лица, что совсем не выглядело подозрительно в прохладный октябрьский день.
В зале парикмахерской было три кресла. В двух других сидели обычные посетители. Альберт находился в крайнем левом, спиной к входу. Горячее полотенце лишало его обзора, но даже если бы он смотрел в зеркало, то увидел бы лишь собственное отражение и парящего над ним мастера. Внезапно тишину разорвал громкий и резкий хлопок входной двери.
Стрелки вошли молниеносно. Они двигались, словно репетировали этот момент сотни раз. Впереди шел коренастый, плотный мужчина, выхвативший автоматический пистолет. Газетные отчеты позже укажут, что это был, скорее всего, Доминик «Мими» Скиллачи, приближенный Карло Гамбино, хотя истинных имен история не сохранит. Шедший за ним прикрывал тыл.
Парикмахер успел только поднять глаза. Увидев дуло, направленное на его клиента, он инстинктивно отшатнулся к стене, роняя ножницы. Телохранитель Анастазии, стоявший у дверей, даже не успел выхватить оружие — прикрывающий стрелок жестом приказал ему замереть, уперев ствол ему в живот.
Первый выстрел прозвучал глухо, словно лопнула тугая автомобильная шина. Пуля ударила в голову Альберта Анастазии чуть ниже затылка и прошла навылет. Он дернулся всем телом, сползая с кресла на кафельный пол. Горячее полотенце слетело с лица, открыв широко распахнутые от шока, но уже мертвые глаза. Стрелок, действуя по классической системе «контрольного отстрела», выпустил еще три пули в лежащее тело: в спину, в руку и снова в голову. Грохот в замкнутом кафельном пространстве был чудовищным.
Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. Убийцы попятились к выходу, не опуская оружия. Один из посетителей парикмахерской закричал, женщина в холле потеряла сознание. Двое мужчин выскочили на Седьмую авеню, нырнули в припаркованный у тротуара седан, и машина сорвалась с места, мгновенно растворившись в потоке манхэттенского трафика. На все ушло не больше двадцати секунд.
