Я не спал. В том возрасте, когда тебе за пятьдесят, сон становится капризным любовником — то приходит, то уходит, то устраивает скандал посреди ночи и хлопает дверью. Я лежал на спине, смотрел в потолок и слушал, как за стенкой тикают часы. Жена давно уже спала — её размеренное дыхание было единственным мирным звуком в этом доме, который после отъезда дочери казался слишком большим и слишком пустым. Я считал овец, потом баранов, потом перешёл на счётчик просроченных кредитов в голове — это помогало ещё хуже. И когда я уже начал проваливаться в ту зыбкую полудрёму, где мысли путаются, как мокрые верёвки, телефон на тумбочке завибрировал.
Сначала я подумал, что это будильник. Потом — что звонок с работы. Но будильник у меня на шесть утра, а работа… работа в три часа ночи не звонит, потому что там нормальные люди. Я потянулся к телефону, щурясь на яркий экран, и увидел имя: «Дима, зять». Сердце ёкнуло. Нехорошо ёкнуло, так, как бывает только в двух случаях: когда падаешь с лестницы и когда зять звонит в полвторого ночи.
— Алло? — мой голос прозвучал хрипло, с утренней простудой, хотя никакой простуды не было.
— Александр Сергеевич, — голос Димы был странным. Не пьяным — я слышал пьяного зятя и на двадцатилетии дочери, и на Новый год, — а каким-то… сплющенным, что ли. Будто он говорил через мокрую тряпку. — Александр Сергеевич, вы не спите?
— Как видишь, — я сел на кровати, стараясь не разбудить жену. — Что случилось? Катя? С Катей всё в порядке?
— Катя… — он замолчал. Пауза затянулась на секунд десять, за которые я успел представить всё самое страшное. Авария. Больница. Кто-то умер. — Катя уехала.
— Что значит «уехала»? — я прижал трубку к уху так сильно, что она хрустнула.
— Уехала. Собрала вещи и уехала. Четыре часа назад. Я не знаю, куда. Она не отвечает на звонки. Я… я не знаю, что делать.
Я встал. Ноги сами нашли тапки, рука нашарила халат на спинке стула. Жена заворочалась, пробормотала что-то нечленораздельное, но не проснулась. Я вышел в коридор, прикрыл дверь и прислонился спиной к стене. Дом казался чужим в этой темноте — тени от уличных фонарей ложились на пол длинными змеями, и в каждой из них мне чудилось недоброе.
— Дима, ты сейчас где? — спросил я как можно спокойнее.
— Дома. Сижу на кухне. Смотрю на её чашку. Она не допила кофе. Он уже холодный.
— Ты пил? — я не хотел спрашивать, но язык опережал мысли.
— Нет. Я не пью уже… неважно. Александр Сергеевич, вы можете приехать? Я понимаю, время… но мне нужно с кем-то поговорить. Я один, и у меня голова идёт кругом.
Я посмотрел на часы. 2:19. От моего дома до их квартиры — двадцать минут на машине, если гнать. Время неподходящее, но в моём возрасте уже понимаешь: если близкий человек звонит среди ночи, ехать надо. Не раздумывая. Потому что потом будешь жалеть всю жизнь, глядя на пустую чашку недопитого кофе.
— Жди, — сказал я. — Буду через полчаса.
Я оделся на автомате: джинсы, свитер, куртка. Ключи от машины нашёл в кармане — хорошо, что не пришлось искать по всему дому. Жена так и не проснулась, и я не стал её будить. Зачем? Только переполоху на ровном месте. Скажу утром, когда пойму, что случилось.
Ночь на улице была сырой и холодной, какой бывает только в ноябре, когда снег ещё не лёг, но дожди уже прошли, и воздух превратился в ледяное желе. Моя «Тойота» завелась с полоборота — единственная радость в этом кошмаре. Я вырулил со двора и поехал по пустым улицам. Светофоры мигали жёлтым, город спал, и только редкие такси проносились мимо, увозя неизвестно куда таких же полуночников, как я.
Пока вёл, думал. О Диме. О Кате. Об их браке, который продлился уже пять лет и который я, честно говоря, никогда не одобрял. Не потому, что Дима плохой человек — нет, он был хорошим парнем, работящим, непьющим (после того случая на юбилее), аккуратным. Но что-то в нём было… не то. Какая-то закрытость. Он улыбался всем, но глаза оставались пустыми. Моя дочь, живая, взрывная, вечно смеющаяся, рядом с ним казалась приручённой птицей в слишком маленькой клетке. Я не говорил ей этого, потому что отцы не должны лезть в личную жизнь взрослых детей. Но видел. И, кажется, она тоже видела. Не зря же последние полгода Катя стала реже звонить, а когда звонила — голос был не её. Слишком спокойный. Слишком ровный. Как у человека, который разучился радоваться.
Я припарковался у их дома — девятиэтажки советской постройки, облезлой и серой, как всё в этом районе. Лифт не работал, и я поднялся пешком на четвёртый этаж, перешагивая через две ступеньки. Сердце колотилось не столько от нагрузки, сколько от этого глупого, иррационального страха, который грыз меня изнутри: а вдруг я открою дверь, а там…
Дверь была приоткрыта. Я толкнул её, и она скрипнула — протяжно, жалобно, как больная собака. В коридоре горел тусклый свет от лампочки в прихожей. Пахло чем-то кислым, возможно, прокисшим молоком или ещё чем-то, чему не место в доме, где живут молодые люди.
— Дима? — позвал я, снимая обувь. — Я приехал.
Из кухни донёсся звук — шорох, потом звон стекла. Я прошёл по коридору, мимо вешалки, на которой висело Катино пальто — то самое, зелёное, которое она купила в прошлом году и носила, не снимая. Оно было на месте. Значит, уехала она в чём-то другом.
Дима сидел за кухонным столом. Он был в одной футболке, босиком, волосы взлохмачены, лицо бледное, как у покойника. Перед ним стояла кружка — Катина, с надписью «Лучший папа в мире», которую я подарил ей, когда она родила моего внука. Внука, кстати, тоже не было. Я только сейчас заметил, что в квартире слишком тихо. Кирюша, их трёхлетний сын, обычно орал или топал, даже ночью, просыпаясь и бегая к родителям. Сейчас было тихо.
— Где Кирюша? — спросил я, садясь напротив зятя.
— У моей мамы, — ответил Дима, не поднимая головы. — Она забрала его вчера днём. Хотела понянчиться на выходные. Катя была не против. А вечером… вечером мы поссорились.
— Из-за чего?
Он молчал. Я смотрел на его руки — крупные, с обкусанными ногтями, они лежали на столе неподвижно, как мёртвые. Рабочие руки, строительные. Дима был прорабом на стройке, и я всегда уважал его за трудолюбие, хотя и считал, что ему стоило бы получить высшее образование. Но кто я такой, чтобы судить? Я сам в свои пятьдесят восемь работаю слесарем на заводе, и руки у меня такие же — в мозолях и шрамах.
— Я не знаю, — наконец сказал он. — Я не помню. Она начала кричать, я начал кричать. Что-то про деньги, про свекровь, про то, что я слишком много работаю. Обычная ерунда. А потом она сказала: «Я так больше не могу». И ушла.
— Просто ушла?
— Собрала рюкзак — тот, синий, который она берёт на тренировки, — и ушла. Хлопнула дверью. Я думал, она остынет, погуляет час и вернётся. Но через два часа я позвонил — телефон отключён. Через три — то же самое. Тогда я позвонил её подругам. Никто её не видел. Я объехал весь город, Александр Сергеевич. Я был на вокзале, в аэропорту, на автобусной станции. Нигде.
— В полицию звонил?
Дима поднял на меня глаза. В них была такая пустота, что мне стало не по себе.
— Пока нет, — сказал он. — Я хотел сначала… может, она к вам поехала. К родителям. Но я не решился звонить в три часа ночи, поэтому позвонил вам. Думал, вы знаете.
— Не знаю, — ответил я. — Она не звонила. И не писала. Я бы услышал, у меня телефон всегда на звуке.
Мы помолчали. На кухне что-то капало — возможно, кран на мойке, а может, крыша протекала. Я огляделся. Чисто, убрано. На плите — кастрюля с остывшим супом. На подоконнике — фиалка, которую Катя вырастила из листочка и поливала с такой нежностью, будто это был её третий ребёнок. Всё на своих местах. И только пустота висела в воздухе, как удушающий газ.
— Дима, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — что произошло на самом деле?
— Я же сказал, поссорились.
— Я знаю свою дочь. Она не уйдёт ночью в одном рюкзаке из-за обычной ссоры. Она упёртая, да, взрывная, но она не дура. Она знает, что ночью опасно. Она бы переждала, ушла бы утром. Что ты сделал?
Его лицо дёрнулось. Губа задрожала. В первый момент мне показалось, что он заплачет, но слёз не было — только эта странная, почти животная судорога, которая исказила черты.
— Я не бил её, если вы об этом, — сказал он сквозь зубы. — Никогда не бил. Я не такой.
— Я не про побои. Я про что-то другое. Катя мне звонила месяц назад. Она плакала. Сказала, что ты смотришь на неё не так, как раньше. Что ты стал чужим. Что ты пропадаешь на работе, а когда приходишь — сидишь в телефоне и не разговариваешь. Я спросил, не завёл ли ты кого-то на стороне. Она сказала: «Нет, это хуже».
— Хуже? — Дима посмотрел на меня с недоумением. — Что хуже?
— Я не знаю. Поэтому я здесь. И поэтому ты сейчас расскажешь мне всё, что скрываешь. Потому что если с моей дочерью что-то случится, я тебя, Дима, своими руками… — я не договорил. Не потому, что не хотел угрожать, а потому что понял: угрозы здесь не помогут. Он сам на грани. Я видел это состояние — когда человек так близок к пропасти, что достаточно одного дуновения, чтобы он полетел вниз. И если я его толкну, мы никогда не узнаем, куда делась Катя.
Дима сидел молча, теребя край скатерти. На скатерти было пятно — красное, похожее на вино, хотя они с Катей не пили. Может быть, сок. А может, что-то другое. Я не стал спрашивать.
— У меня есть проблема, — наконец произнёс он. — Я не знаю, как это назвать. Психиатр сказал бы — депрессия или биполярное расстройство. Но я не ходил к психиатру. Я боялся. Боялся, что Катя узнает. Боялся, что меня уволят со стройки — кто же возьмёт на работу психа? Боялся, что Кирюшу заберут. Поэтому я молчал. Держался. Пил таблетки, которые нашёл в интернете, без рецепта. Сначала помогало. А потом перестало.
Я слушал, и внутри меня что-то холодное расползалось от груди к животу. Не страх. Скорее, понимание. Того, что я много лет не замечал, потому что не хотел замечать.
— Ты поэтому пропадал на работе? — спросил я.
— Я не пропадал на работе. Я сидел в машине. Часами. Просто сидел и смотрел в одну точку. Не мог заставить себя выйти. Не мог заставить себя говорить. Иногда я не мог даже моргнуть, мне казалось, что если я закрою глаза, то они уже не откроются. И Катя… она думала, что я её разлюбил. Что я нашёл другую. А я просто… я просто не мог. Не мог быть живым.
В кухне снова закапала вода. Я посмотрел на свои руки — старые, в пятнах и трещинах, руки, которые держали кувалду и гаечные ключи, которые укачивали дочь, когда она была младенцем, которые гладили её по голове перед первым классом. Сейчас они дрожали.
— Ты должен был сказать, — прошептал я. — Не ей. Мне. Я бы помог. Я бы нашёл врача, деньги, всё что угодно. Ты не должен был нести это один.
— Я думал, что справлюсь, — Дима уронил голову на руки. — Я всегда всё делал сам. С шестнадцати лет. Сам зарабатывал, сам учился, сам строил жизнь. А тут… тут я сломался. И мне было стыдно. Очень стыдно. Перед Катей, перед вами, перед сыном. Я же должен быть опорой, а я… я не мог встать с дивана, чтобы выбросить мусор.
— Ты поэтому поссорился с Катей? Она что-то сказала?
— Она сказала: «Дима, ты меня больше не любишь. Я тебе не нужна. Мы тебе не нужны». Я попытался объяснить, но из меня лезла только какая-то чушь. Я сказал, что она сама виновата, что она слишком много хочет, что она пилит меня каждый день. Я наговорил гадостей. А потом она заплакала и ушла. И я не пошёл за ней. Я остался сидеть на этом стуле. Три часа. Я не мог пошевелиться, понимаете? Будто кто-то приклеил меня к стулу. Я хотел побежать за ней, хотел её вернуть, но моё тело меня не слушалось. Я сидел и смотрел на дверь. И только когда я понял, что она не вернётся, я смог встать. Тогда я поехал её искать. Но не нашёл.
Я встал из-за стола. Подошёл к окну. За окном было черно — ни фонарей, ни машин, ничего, только отражение моей собственной фигуры в стекле. Старый, уставший человек в дешёвом свитере. Тот, кто не спас свою дочь, потому что не заметил, как рушится её мир.
— Её телефон, — сказал я, поворачиваясь к Диме. — Где её телефон?
— Она забрала. Я звонил, он отключён.
— Аккаунты? Соцсети? Может, она где-то онлайн?
— Я проверял. Нет. Последний раз была вчера в восемь вечера. Я отправил ей сообщение: «Вернись, пожалуйста. Давай поговорим». Прочитано не было.
Я достал свой телефон. Набрал Катин номер. Длинные гудки, потом «абонент недоступен». Попробовал ещё раз — то же самое. Тогда я написал ей в WhatsApp, в Telegram, в Viber: «Дочка, где ты? Мы волнуемся. Позвони». Белые галочки, не синие. Отправлено, но не доставлено.
— Нужно звонить в полицию, — сказал я. — Время уже почти три часа ночи. Если она ушла в десять вечера, то прошло почти пять часов. Это не прогулка.
Дима поднял голову. В его глазах мелькнул страх — настоящий, животный страх, который бывает только тогда, когда ты понимаешь, что потерял что-то безвозвратно.
— А если её найдут? — спросил он. — Что я скажу? Что она сбежала от мужа-психопата? Что я довёл её до ручки?
— Ты скажешь правду, — ответил я. — Что вы поссорились, она ушла, и ты не знаешь, где она. Остальное не важно. Важно, чтобы с ней ничего не случилось.
Дима кивнул. Он встал, нашёл в ящике стола старую записную книжку с номерами телефонов и дрожащими пальцами начал набирать 102. Я смотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, что не испытываю к нему ненависти. И злости не испытывал. Только огромную, всепоглощающую усталость и тоску по той семье, которой у нас, наверное, уже никогда не будет.
Полиция приехала через сорок минут. Двое — лейтенант с усталым лицом и сержант, молодая девушка с косичками, которая всё время что-то записывала в блокнот. Они задавали вопросы, стандартные, сотни раз отработанные: когда видели в последний раз, во что была одета, с кем общалась, не было ли у неё врагов, не принимала ли наркотики, не состояла ли в депрессии. Дима отвечал односложно, я дополнял. В четыре утра они уехали, пообещав объявить ориентировку и проверить камеры в районе.
Мы остались одни. Дима снова сел на кухне, я прилёг на диван в гостиной, но не спал. Смотрел на потолок и слушал тишину. В этой тишине мне слышались шаги дочери — её лёгкие, быстрые шаги, с которыми она вбегала в наш дом, ещё будучи девчонкой, с криком «Папа, я получила пятёрку!». Потом, уже взрослой, с сумками продуктов, с Кирюшей на руках. Потом — реже, потому что у неё была своя жизнь. И вот теперь — никогда.
В пять утра мой телефон зажужжал. Я подумал, что это полиция, и схватил его, не глядя. Но на экране было незнакомое имя — «Таня», и сообщение: «Александр Сергеевич, это подруга Кати. Не волнуйтесь, она у меня. Она попросила передать, что с ней всё хорошо, но ей нужно побыть одной. Она вас любит и обязательно позвонит завтра».
Я перечитал сообщение раз пять. Потом десять. Руки перестали дрожать. Я встал с дивана и пошёл на кухню. Дима сидел на том же месте, в той же позе, будто и не двигался всё это время. Я показал ему телефон.
— Она у подруги, — сказал я. — Жива. Здорова.
Дима прочитал сообщение. Его лицо не изменилось — оно осталось бледным и застывшим, но по щеке скатилась слеза. Одна. Он не вытер её, и она упала на скатерть, на то самое красное пятно, и растеклась, смешиваясь с вином или соком.
— Почему она не позвонила мне? — спросил он. — Почему она позвонила подруге, а не мне?
— Потому что ты — причина, по которой она ушла, — сказал я, и в моём голосе не было жестокости, только констатация факта. — Но это не значит, что ты плохой человек. Просто вы оба… вы оба не справились. Катя не знала, как тебе помочь. Ты не знал, как попросить помощи. А теперь Кирюша у свекрови, и никто не знает, что будет завтра.
— Я позвоню ей, — Дима взял телефон. — Я позвоню Тане, попрошу передать трубку.
— Не надо. — Я положил руку ему на плечо. — Дай ей время. Дай себе время. Завтра… сегодня… уже сегодня днём, когда она остынет, она сама выйдет на связь. А ты пока… ты позвони своему психиатру. Или хотя бы терапевту. Хватит уже лечить себя по интернету.
Дима посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не облегчение, но хотя бы согласие. Он кивнул. Взял со стола Катину кружку — с холодным кофе — и вылил его в раковину. Потом поставил кружку в посудомойку. Маленький, бытовой жест, который почему-то показался мне самым человечным из всего, что я видел за эту ночь.
— Александр Сергеевич, — сказал он, не оборачиваясь, — спасибо, что приехали.
— Ты мой зять, — ответил я. — Когда зять звонит в два семнадцать, надо приезжать. Даже если он козёл.
Он усмехнулся. Слабо, но усмехнулся. И я понял, что, возможно, мы всё-таки справимся. Не сегодня, не завтра, но справимся.
Я уехал от них в половине шестого утра, когда небо на востоке начало сереть. Дома жена уже встала, пила кофе и смотрела новости. Я рассказал ей всё, а она — мудрая женщина, с которой мы прожили тридцать пять лет, — молча выслушала, потом взяла меня за руку и сказала: «Катя сильная. Она вернётся. А Диме нужна помощь, а не осуждение. Мы поможем. Все вместе».
Я кивнул и лёг спать. Мне снился Кирюша — мой внук, — который бегал по зелёной траве и ловил бабочек. А за ним, чуть поодаль, шли Катя и Дима, держась за руки, и их тени сливались в одну, длинную, тянущуюся к горизонту. И во сне я знал, что всё будет хорошо. Потому что когда семья не бросает своих — даже посреди ночи, даже когда кажется, что мир рухнул, — они выживают. Просто выживают. И живут дальше.
В девять утра Катя позвонила. Не мне — мужу. Я узнал об этом через час, когда Дима прислал смс: «Помирились. Она вернётся вечером. Спасибо за всё». Я не стал отвечать. Просто убрал телефон в карман и пошёл на работу, на свой завод, где пахло маслом и железом, где меня ждали товарищи и вечная текучка. Потому что жизнь продолжается. Даже после звонков в два семнадцать. Даже когда кажется, что уже ничего не исправить.
И знаете что? Я горжусь своим зятем. Не за то, что он сломался, а за то, что нашёл в себе силы признать это. Хотя бы передо мной. Хотя бы в четыре утра, на кухне с холодным кофе и красным пятном на скатерти. Иногда этого достаточно, чтобы начать всё сначала.
