В деревне Шепчущих Трав, где облака похожи на сахарную вату, а реки поют колыбельные, жила девочка по имени Уля‑Кукуля. У неё были обычные глаза цвета лесной мяты, обычные веснушки, похожие на россыпь звёзд, и совсем необычные рожки — как у улитки. Но не просто для красоты: эти рожки слышали эмоции. Уля могла уловить, как смеётся утренний ветерок, как грустит старый дуб после листопада и как волнуется первый подснежник, пробиваясь сквозь снег.
Однажды в деревню пришёл странный вирус — вирус тишины. Он не кашлял и не чихал, не вызывал температуры. Он действовал тоньше: дети перестали смеяться. Совсем. Их смех не исчезал бесследно — он превращался в маленькие оранжевые шарики, лёгкие, как одуванчики. Шарики скатывались по тропинкам, собирались в ручейки и текли к краю деревни — туда, где зиял Бездонный Колодец Печали.
Уля почувствовала это первой. Её рожки уловили, как затихает весёлый гомон на игровой площадке, как смолкают шутки, как вместо заливистого «ха-ха» раздаётся лишь вздох. Она выбежала на улицу и увидела: по дороге катятся десятки, сотни оранжевых шариков. Они мерцали, будто светлячки, но безжизненно, без радости.
— Нужно вернуть смех! — твёрдо сказала Уля.
Но как? Колодец был глубоким, тёмным, и никто не знал, что скрывается на его дне. Мама, пряча тревогу за улыбкой, расплела свою длинную косу и сплела из волос прочную верёвку.
— Будь осторожна, — прошептала она. — И помни: самый сильный смех — тот, что идёт от сердца.
Уля обвязалась верёвкой и начала спускаться. Сначала было светло — лучи солнца пробивались сквозь край колодца. Потом стало сумрачно, затем — темно. Только оранжевые шарики мерцали вокруг, освещая путь.
На дне её ждало нечто огромное и серое. Это был Грустила Мокрая Носочка — монстр, сотканный из грусти и сырости. Он сидел на троне из старых зонтов и с тоской разглядывал оранжевые шарики.
— Зачем ты забираешь смех? — спросила Уля.
Грустила вздохнул так тяжело, что со стен посыпалась пыль:
— Потому что я никогда не смеялся. Мне так грустно, что я решил: пусть все будут такими же. Тогда мне не будет так одиноко.
Уля задумалась. Ругаться? Бесполезно. Угрожать? Он слишком большой. И тут она вспомнила мамины слова: «Самый сильный смех — тот, что идёт от сердца».
Она подошла к Грустиле и… начала его щекотать.
Сначала монстр удивился. Потом нахмурился. Потом что‑то дёрнулось у него в уголке рта. И вдруг — хохот! Настоящий, громкий, заразительный! Грустила хохотал так сильно, что шарики смеха взмыли в воздух, закружились, как конфетти, и устремились вверх, к свету.
— Но почему? — отдышавшись, спросил Грустила. — Почему ты не испугалась? Почему щекотала?
— Потому что ты не страшный, — улыбнулась Уля. — Ты просто очень одинокий. Давай дружить? Я научу тебя шуткам, а ты покажешь мне, где растут самые печальные грибы — говорят, они вкуснее всех!
Грустила смущённо кивнул. Верёвка из маминых волос подняла Улю наверх, а за ней, как праздничный салют, летели оранжевые шарики. Они разлетались по деревне, врывались в дома, падали на плечи детям — и те снова смеялись. Громче, чем прежде. Потому что теперь они знали: даже самая глубокая печаль отступает перед искренним смехом и дружбой.
А Грустила? Он переехал на опушку леса, построил домик с большой верандой и каждую субботу устраивает «Вечера Смеха». Уля приходит к нему с пирогами, а эхо Бряк‑Бряк разносит их хохот по всей округе — так, что даже облака начинают улыбаться.
Н. Чумак
